13 глава
Юлия
Семь лет назад мне было семнадцать, и я не была удобной. Нет, черт возьми.
Я адски ревновала, мы часто ругались, а моего ума хватало только на то, чтобы не ставить его перед выбором “я или хоккей”. Даже в семнадцать я понимала, что это святое!
Я не была святой, но при всех моих проблемных составляющих, всегда за мной шел он, а не наоборот. Он всегда шел на примирение первым, всегда. И сейчас делает то же самое. Снова идет за мной…
Его шаги позади я не столько слышу, сколько чувствую сквозь плотную ткань дутой куртки. Он все еще слегка взбешен, я распознаю это в скрипе снега под его ботинками, как особую вибрацию, которая передается мне, хоть прогулка до парковки и остужает немного голову.
Подлетев к белой “Ниве”, разворачиваюсь на пятках и выпускаю в Даню рвущуюся из меня претензию.
— Ты не должен был этого делать, — тычу пальцем в центр его груди. — Не должен был вмешиваться!
На мужественном лице скачут желваки, подбородок с маленьким поперечным шрамом напрягается.
Перехватив мою руку за локоть, Милохин твердой хваткой притягивает меня к себе и режет голосом наэлектризованный морозный воздух:
— А что я должен был делать? Руку ему пожать?!
Его парка все еще нараспашку, и, уперевшись в каменную грудь ладонью, ощущаю исходящий от его тела жар.
— Если ты без разрешения вторгся в мою жизнь, это не значит, что можно устанавливать в ней свои правила. Ты должен соблюдать мои! — выплескиваю ему в лицо.
— Обязательно. Как только ты огласишь список, — бросает он раздраженно.
— В моей жизни достаточно проблем, а ты создал мне новые, — продолжаю. — Власов отец моей дочери. Я же просила… Я просила его не трогать!
— Нужно было просить громче, — отрезает, приблизив свое лицо к моему.
Мы оба знаем — даже если бы проорала это в рупор, ничего бы не изменилось!
— Думаешь, я шучу? — звенит мой голос. — Ты ничего не знаешь о моей жизни…
— Я готов узнать. Я хочу узнать все о твоей жизни, — чеканит он слова.
— Моя жизнь — это Маруся! И тебе стоило бы иметь это ввиду, прежде чем разбрасываться словами. Например, о том, что ты хочешь видеть меня в своей жизни! Или о том, что хочешь быть в моей, — перечисляю с жаром. — Моя жизнь — это Маруся, — повторяю. — А ты ничего не знаешь о семье, о детях и о том, как нести за них ответственность.
— Это я тоже готов исправить.
— Тогда прими то, что у моего ребенка есть отец, и он имеет на нее права. И еще он умеет портить мне жизнь!
Дане достаточно секунды, чтобы переварить услышанное и измениться в лице. Его брови опасно хмурятся и, чуть подавшись вперед, он требует:
— Ты что, его боишься?
Этот вопрос заставляет меня сглотнуть и умолкнуть на секунду.
Я не обсуждала это ни с кем, кроме Тани.
Забрать Марусю и не вернуть вовремя, не брать трубку часами, расстраивать мне свидания, заявляться в мою квартиру без приглашения, просрочивать оплату за детский сад, портить мои отношения с соседями, распуская обо мне сплетни, — мелочи, которые скручиваются в один большой клубок и доводят меня до нервных срывов…
— Я его не боюсь… — говорю хрипло. — Я просто стараюсь держаться подальше от проблем, а он умеет их создавать.
— О каких проблемах ты говоришь? — настаивает Милохин, продолжая железной хваткой стискивать мой локоть.
— Это всякие мелочи… — округляю я, не вдаваясь в подробности. — Но их достаточно, чтобы отравлять мне жизнь…
— Я сотру его в порошок, — ледяным голосом проговаривает Даня. — До состояния пыли.
— Ты не слышал, что я сказала?! Он отец Маруси, и у него такие же права на нее, как и у меня!
— Как ты вообще могла с ним связаться?! — выкрикивает так, будто считает меня полной идиоткой.
Слова бьют больнее пощечины. Я вспыхиваю, как спичка. За секунду. В считанное мгновение, и так же быстро сгораю.
Глаза застилают слезы обиды… на него, на Милохина, и на себя.
Его слова меня задели, ранили… Подавшись вперед и сглотнув соленый ком в горле, сталкиваюсь с ним взглядами, хрипло произнося:
— Разумеется в твоем идеальном мире такого бы не случилось. Ты контролируешь свою жизнь. Вокруг тебя успех. У тебя есть план и ты никогда не делаешь глупостей. Ты весь мир покоришь, не сомневаюсь! Ну а я была отчаянной семнадцатилетней дурочкой. Влюбленной дурочкой, которую любимый парень даже не смог по-человечески бросить! Я хотела забыть тебя раз и навсегда. И я выбрала Власова! Вернее у меня не было выбора! Он не давал мне прохода, пока я тосковала по тебе. Пока терзала в руках телефон, в ожидании твоих сообщений. Пока ждала ответа на мое поздравление в ту новогоднюю ночь, а ты даже не потрудился ответить… А потом фотографии и яркие картинки в твоих соцсетях… Ты мне был нужен… а я тебе нет.
Я замолкаю, а Милохин меняется в лице. Оно становится напряженным, как и его взгляд, который он не отводит, поджимая губы и продолжая смотреть в мои глаза.
— Но знаешь что?! — задираю подбородок. — Я не жалею. Если бы не все это, в моей жизни не было бы Маруси. И если наличие в моей жизни ребенка для тебя проблема, то можешь прямо сейчас садиться в эту развалюху и проваливать! — со злостью тычу пальцем в его машину. — И забирать с собой все то, что наговорил мне в том трамвае! Ясно тебе?!
Очертив глазами круг по моему лицу, он делает глубокий вдох.
В его глазах черти, которых я узнаю, и успеваю тихо пискнуть:
— Нет…
Проигнорировав, Даня обхватывает мое лицо ладонями и обрушивается на мои губы требовательным подавляющим поцелуем.
Таким голодным, что из меня выбивает весь кислород…
Хватаюсь за распахнутые края его парки и приоткрываю рот, чтобы вдохнуть, но горячий бескомпромиссный язык тут же оказывается внутри.
Ощущения такие потрясающие, что я не сопротивляюсь. Позволяю ему это, чувствуя себя так, будто в меня попала молния и колени превратились в желе.
Его горячее дыхание перемешивается с моим стоном, который вырывается вместе с выдохом.
Рука Дани сжимает мою талию, по которой носятся миллионы мурашек, а в животе порхают те самые предательские бабочки, без которых у меня “никак и ни с кем”…
— Милохин… — скулю, под напором ощущений и головокружения.
Разорвав поцелуй, он запрокидывает голову и выдыхает в черное зимнее небо:
— Как же я тебя хочу… пиздец просто…
Зажмурившись, я утыкаюсь лбом в его грудь, ощущая учащенные удары сильного сердца, в то время, как хриплый голос Дани над моей головой произносит:
— Я прямо сейчас готов сесть в эту развалюху и уехать. Но только с тобой и с Марусей.
Развернувшись, он подтаскивает меня к машине, и роется в кармане, ища ключи. Открыв ими пассажирскую дверь, пихает меня внутрь.
Я слишком дезориентирована и эмоционально истощена, чтобы устраивать ему препятствия. Я даже не знаю, если ли у меня для этого основания… и хочу ли я этого…
— Позвони своей подруге. Пусть приведет Марусю, — быстро велит Даня.
— Зачем? — спрашиваю сипло, но открываю наружный карман сумки.
— Буду привыкать к ее присутствию в моей жизни, — говорит, захлопывая за мной дверь.
***
— Я тоже умею жарить яичницу… — хихикает Маруся за моей спиной.
— Не сомневаюсь. Что еще ты умеешь?
— Ну-у… я умею свистеть! Показать?
— Давай…
Стискиваю в ладони горлышко молочной бутылки и оборачиваюсь, упираясь глазами в широкую мужскую спину.
Стоя над плитой, Даня наблюдает за тем, как моя дочь старательно выдувает воздух из дырки между зубов, извлекая забавный свистящий звук.
Милохин тихо смеется, тревожа мое глупое сердце этой улыбкой.
Здесь, на даче Капустина, кроме нас никого. До нашего появления в кухне пахло мандаринами, а теперь ужином, который Даня готовит на троих.
Белая футболка и черные джинсы идеально подчеркивают его спортивную фигуру.
Я беззастенчиво разгуливаю по ней глазами, с внутренним голодом цепляясь за все выпуклости и рельефы.
Мне потребуется стереть память, чтобы забыть эту картину: готовящий ужин Милохин. Он потрясающе смотрится на кухне. Сексуально, даже когда разбивает яйца в раскаленную сковороду.
Крутясь у его ног, Маруся больше мешает, чем помогает. Это и есть то, к чему стоит привыкнуть. К тому, что “детей бывает много”. Очень много. Это может утомлять, и я не сомневаюсь, скоро он сам это поймет.
— Подай-ка бекон… — просит ее Даня, делая поменьше “огонь”.
Передаю упаковку с беконом дочери, когда она заглядывает в пакет, который я разбираю.
Эта кухня для меня больше не неизведанная территория, сегодня я перемещаюсь по ней увереннее, ведь за прошедшие дни не успела забыть, где хранятся ложки и тарелки, или в каком ящике смогу найти кружки.
Большая часть продуктов в пакетах из супермаркета вызывает удивление, потому что среди покупок какая-то ненужная и бесполезная ерунда, и я затрудняюсь ответить, чьей руки во всем этом больше: Милохина или моей дочери?
У Маши сияют глаза, на щеках — румянец. Она выглядит чертовски деловой и вовлеченной в процесс приготовления ужина, особенно когда Даня доверяет ей посолить яичницу.
Я никогда не задумывалась над тем, что ей не хватает мужского “отцовского” внимания, и сейчас понимаю, что зря.
Поспешив отвернуться, открываю верхний ящик и достаю оттуда тарелки для троих, которые выставляю на стол.
Мой ребенок дико голодный.
Запрыгнув на стул, Маруся ставит локти на стол. Зажимает между кулаков щеки и болтает под столом ногами, глядя на то, как Даня раскладывает по тарелкам еду и садится рядом.
В кармане моих джинсов снова вибрирует телефон, и, когда в третий раз за последние два часа вижу на дисплее имя Родиона, просто отключаю свой гаджет резкими движениями пальцев.
Он пьян, поэтому не собираюсь брать трубку ни при каких обстоятельствах.
Эти звонки нервируют. Осадок от произошедшего на катке не смог разогнать даже поцелуй Милохина. Даже несмотря на то, что губы горят от него и сейчас, два часа спустя, я не могу полностью расслабиться.
Кладу телефон на стол экраном вниз, и Милохин провожает это движение взглядом. Хоть ему это и не нравится, он молчит и не вмешивается, с легким прищуром на лице выполняя мое “правило”.
Я предпочитаю разобраться с Власовым сама. Я к этому привыкла. Привыкла полагаться только на себя, так мне понятнее!
Я не хочу привыкать к участию Дани. Не могу… Все это какое-то безумие…
Маруся принимается уплетать яичницу, периодически забрасывая Даню вопросами.
Я тоже моментально приступаю к еде, ведь даже не помню когда ела в последний раз.
Сегодня утром я была слишком рассеянной, а в обед слишком спешила. Кажется, я вообще ничего кроме пары бутербродов за ланчем и кукурузы там, в парке, не съела.
— Вкусно… можно я возьму у тебя чуть-чуть? — смотрит дочь на бекон в тарелке Милохина.
К своей тарелке он не притронулся, а на вопрос моей дочери отвечает:
— Без проблем…
Очнувшись, я громко возмущаюсь:
— Маруся! Это не красиво!
— Извините… — опускает она глаза и втягивает голову в плечи.
— Все нормально, — подцепив бекон вилкой, Даня кладет на ее тарелку два своих кусочка. — Приятного аппетита, — подмигивает моему ребенку.
Проглотив хихиканье, она посылает ему хитрый взгляд. Взгляд, который они разделяют между собой, будто у них только что появилась первая общая тайна.
Это подтачивает меня изнутри, ведь я слишком боюсь, что он сделает ей больно. Потому что позволила, сама подпустила его слишком близко. Сдалась, разрываясь между своими желаниями и ответственностью. Не в состоянии здраво смотреть на вещи, когда Даня рядом…
Я встречаю его взгляд через стол, ведь он за мной наблюдает. Так же, как минуту назад наблюдал за Марусей, только в том взгляде, который он адресует мне, слишком много личного. Чертовски интимного.
Не успев как следует дожевать, дочь большими глотками выпивает апельсиновый сок и спрашивает, плюхнув на стол стакан:
— Можно мне сходить на второй этаж?
— Да, — обтираю салфеткой ее губы. — Только ничего там не трогай.
Кивнув, она уносится из кухни, оставляя нас вдвоем.
Я слышу ее шаги где-то на лестнице. Слышу их в коридоре второго этажа. Слышу, как там хлопает дверь…
— Обычно она ведет себя воспитаннее, — говорю, испытывая щепотку неловкости за своего ребенка.
— По-моему, с ней полный порядок, — складывает Милохин на груди руки. — Она… классная, — резюмирует.
Открыв посудомоечную машину, принимаюсь складывать в нее тарелки. Мои движения совсем не плавные, когда пытаюсь втиснуть между ними чайное блюдце. Они рваные, как и мысли в голове.
— Давай я? — голос Дани за спиной заставляет выпрямиться и обернуться.
Он близко. Достаточно, чтобы за его плечами я не видела ничего.
Глядя в его лицо, чувствую как клокочут эмоции, которые он разбудил во мне за эти дни. Их так много, что я не отдаю себе отчета в том, как вообще мы здесь оказались. Не в этом доме, а в этой точке пространства! Единственное, что я знаю наверняка, — дорогу прокладывал Милохин, и притащил нас “сюда” тоже он.
Я не сопротивлялась, когда садилась в его машину, но мне хватает упрямства спросить:
— Почему ты не ответил в ту ночь? На Новый год. Почему просто не послал меня куда подальше, если не хотел больше быть “вместе”?
Сделав глубокий вдох, Даня проводит рукой по волосам, а я с нетерпением жду ответа, возможно, чтобы получить запоздавшее на семь лет облегчение.
— Я… — он откашливается и уводит взгляд в сторону, после чего продолжает, — надрался в ту новогоднюю ночь… Ни черта не помню… — изображает на лице виноватую гримасу. — Проснулся с адской головной болью. Без телефона…
Я слушаю его, переводя дыхание.
— Прости, я… — продолжает. — Должен был ответить. Дело не в том, что я не хотел больше быть “вместе”. Я не мог. Меня доканывала разница во времени. Я запутался где ночь, где день, все смешалось. Я понимал, что мы отдаляемся. Моя жизнь постепенно концентрировалась на том, что происходит прямо здесь и сейчас. А все остальное отходило на задний план…
— И я?
— И ты… да… — произносит он.
— Понимаю… — бормочу, отворачиваясь, а когда смотрю на него вновь, выпаливаю. — У тебя кто-то появился? Тогда, когда не отвечал на мои сообщения… у тебя кто-то был?
Он молчит секунду, которая мне кажется вечностью. Будто целая вечность проходит, прежде чем Даня пожимает плечом и отвечает:
— Нет. У меня никого не было.
Я ему верю, ведь даже на секунду не могу представить, что Милохин может лгать. Это не в его правилах, я уяснила это еще в первые недели знакомства.
И мне становится легче. Будто с плеч падает что-то тяжелое!
Я так ревновала его тогда. Сходила с ума от этой ревности. Сходила с ума, думая, что он целует другую девушку, занимается с ней сексом, пока я строчу ему сообщения о своей любви.
Мы смотрим друг на друга в образовавшейся тишине. Я тону в его голубых глазах, а он не отводит взгляда от моих.
Подняв опущенную вдоль тела руку, кладет ее мне на талию и притягивает чуть ближе к себе. Делает это так, будто спрашивает разрешения…
— Даня… — пытаюсь его остановить, но голос звучит очень неубедительно.
Милохин того же мнения. Оценив мою жалкую попытку себя остановить как сигнал к действию, опускает голову и склоняет ко мне свое лицо.
Даже понимая, что это все усложнит, я позволяю его губам коснуться моих.
Даня соединяет и разъединяет их. Не давит и не пиратствует, просто вовлекает меня в эту медленную игру, подначивая следовать за ним добровольно. И я следую, черт возьми, тянусь к нему.
По телу проходит мягкая волна тепла, и его эпицентр здесь, на стыке наших губ. В бережности касаний, которыми Милохин одаривает мои, лаская до головокружения нежно.
Мои руки оказываются у него на шее, а его стискивают мои ягодицы, соединяя наши бедра. Его возбуждение такое красноречивое, что у меня сводит живот.
— Подожди… — шепчу. — Маруся…
Даня убирает руки, и я опускаю пятки на пол. Отскакиваю в сторону, потому что в коридоре раздается топот, а следом в дверном проеме появляется лицо дочери, которая спрашивает:
— Можно мне включить телевизор?
Упершись ладонями в столешницу и опустив голову, Даня шумно выдыхает и отвечает:
— Да… сейчас приду…
Час спустя, лежа под пледом на мягком кожаном диване, я наблюдаю за тем, как Милохин объясняет ей основы правил хоккея.
На экране огромной плазмы транслируется матч, и эти двое за ним следят, сидя по-турецки на ковре перед телевизором и поедая орешки.
Высокий хвостик Маруси пляшет, когда вертит головой, деля внимание между экраном и Даней. Прислушивается к его словам и задает вопросы, которые вызывают у него улыбку.
Если я и позволяла себе мысль о том, какое отчество в реальности предпочла бы для своей дочери, то гнала эти мысли, чтобы не пускать в сердце ненужную тоску, но сейчас ее отголоски нагоняют меня, как эхо.
Перевернувшись на спину, смотрю в потолок, по которому пляшут огни гирлянд. Веки становятся все тяжелее и тяжелее.
Сквозь вязкую пелену навалившейся дремоты, слышу доверительный шепот Маруси, совершенно точно не предназначенный для меня:
— Я все-таки поженюсь на Максиме, даже если маме не нравятся хоккеисты…
Засыпаю мгновенно, а когда просыпаюсь, теплое тело дочери прижимается к моему боку. Маруся сопит, забросив на меня ногу.
Я узнаю обстановку вокруг не сразу. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, где я нахожусь, но распахнуть глаза заставляет не это, а внезапное осознание — я так и не отправила заказ на чертовы шприцы для отца.