14 глава
Юлия
— Черт…
Откинув плед, подскакиваю на диване, как ужаленная.
Я не в состоянии сориентироваться во времени — темные шторы на широких окнах наглухо задернуты.
Стараясь не разбудить дочь, барахтаюсь в покрывале и выбираюсь с дивана. Маруся и не думает просыпаться: перевернувшись на живот, накрывается пледом с головой, выставив из-под него свою пятку в полосатом носке.
К моему облегчению за шторами светло. Серый утренний свет режет по глазам, которыми шарю вокруг, пытаясь вспомнить, где оставила телефон. Туман в моей голове не такой плотный, чтобы пришлось думать слишком долго.
Я помню все слишком хорошо. Слишком!
Быстро пройдя через прихожую, иду на кухню, с которой доносятся звуки активной деятельности: жужжит кофемашина, хлопают ящики.
Наверное, мне нужно выжечь себе глаза, чтобы тело так не бесилось, когда вижу Милохина, но это, вполне возможно, не поможет. Ведь остается еще его голос, его прикосновения, которые, кажется, с другими никак не спутать…
Даня снова колдует над плитой, одетый в футболку и пижамные штаны.
Не знаю, где он спал, но выглядит очень бодрым и энергичным. Я успела забыть, какой заразительной бывает его энергичность. Какой притягательной и магнетической. Для меня, а за других… я не хочу говорить.
Его волосы слегка влажные после душа, и, представив запах его тела в эту минуту, глотаю чертовы слюни.
Затолкав ладони в задние карманы джинсов, останавливаюсь на пороге и торопливо говорю:
— Доброе утро.
В отличии от Милохина я помята с ног до головы, ведь спала в одежде, но, повернув голову, Даня окидывает меня таким взглядом, от которого под кожей немного печет.
Сделав глоток кофе из “новогодней” кружки, отвечает:
— Доброе…
Думать о его словах… о совместном будущем, мне страшно! Это равносильно тому, чтобы ступить обеими ногами в омут, но прямой взгляд на том конце кухни уверяет, что ничего отматывать Даня не собирается.
— Который час? — спрашиваю нервно.
— Почти девять. Кофе?
— Ты не видел мой телефон?
— Он здесь… — подбородком кивает на подоконник.
Подлетев к окну, включаю телефон и принимаю уведомления о пропущенных вызовах. От отца и от Власова.
Закусив губу, я строю болезненную гримасу.
Мне не нужно гадать по какому поводу звонил Михаил Гаврилин. Мне срочно нужно в город! Разбудить сейчас Марусю — еще тот аттракцион, на который у меня катастрофически нет времени, и я мучаюсь в нерешительности, глядя на телефон в своих руках.
— Какие-то проблемы? — интересуется Даня.
— Мне срочно нужно в город, — говорю ему. — У меня там важное дело. По работе, — решаю уточнить.
Я не оправдываюсь перед ним, но и не хочу, чтобы он думал, будто я убегаю. Его взгляд говорит мне о том, что он догонит, даже если это так. От этого обещания у меня внутри предательские мурашки…
— Тогда пойду переоденусь, — ставит он кружку на стол.
— Я разбужу Марусю…
Выскользнув из кухни, снова прохожу через прихожую.
Уткнувшись носом в подушку, дочь крепко спит, и я смотрю на это, переминаясь с ноги на ногу и стоя над диваном.
Тихие шаги Дани на пороге заставляют повернуть голову. Он занимает собой дверной проем, домашний настолько, что хочется в него, черт возьми, завернуться.
Посмотрев на диван, Милохин складывает руки на груди и предлагает:
— Я могу за ней присмотреть.
На его лице снова тот же штиль и непоколебимая уверенность, благодаря которым хочется сказать ему “да”. Это слово болтается на кончике языка, и оно облегчило бы мне сегодняшний день. А еще меня чертовски будоражит то, что доверить своего ребенка Дане Милохину мне гораздо проще, чем ее родному отцу…
— Ей нужно в садик… — произношу неуверенно.
— Думаю, она не против остаться здесь.
Черт!
— Она будет тебе мешать…
— Я только за.
— Но…
— Я с ней побуду. Не переживай.
— Она не всегда бывает милой, когда просыпается, — просвещаю его.
— Надену “защиту”, — имеет он в виду свою хоккейную амуницию.
— Она будет искать меня. Может испугаться…
— Мы тебе позвоним. Еще что-нибудь? — проводит пальцем по брови.
— На завтрак никакого сладкого.
— Принято.
— Даня… — глубоко вздыхаю.
Он не выглядит озадаченным или испуганным. Он отдает себе отчет в действиях и словах, принимая ответственность, а у меня нет ни единой причины сомневаться.
— Мы справимся… — заверяет, немного понизив голос.
Я ему верю, когда десять минут спустя забираюсь в машину такси, впопыхах набирая номер Тани. На мое счастье в ее аптеке есть крошечный остаток нужных шприцев, и этого хватит на пару дней.
Утро, а город уже в предновогодней суете. Когда проезжаем мимо елочного базара, на пешеходном переходе пропускаем людей с хвойными ветками в руках. Фасады зданий украшены иллюминацией, а витрины магазинов — наклейками с новогодними скидками. На них, как пчелы, слетаются те, кто еще успевает запрыгнуть в последний вагон, чтобы закупиться подарками или продуктами.
Сама я ни о том, ни о другом не позаботилась. В этом году праздник подкрался стремительно, последние дни и вовсе пролетели как в тумане.
У меня не было грандиозных планов на Новый год, обдумать их сейчас я не в состоянии.
Такси доставляет прямо ко входу в аптеку. Дверь, которую дергаю на себя, украшена еловым венком и разноцветной мишурой.
О том, что я вошла, полупустому помещению сообщает колокольчик. Внутри действительно никого нет, кроме одного единственного посетителя, и этот посетитель Капустин.
Смотрю на него, не скрывая удивления. Сам он удивленным не выглядит.
На Денисе дутая куртка чуть ниже колена и обтягивающая голову черная шапка. Не знаю в курсе ли он, что сегодня ночью я была гостьей в его доме, но, если и в курсе, ничего не имеет против.
— Привет, Юлька. Как дела? — приветствует, как только меня видит.
— Отлично… — подхожу к окошку кассы. — Доброе утро.
В окне вижу смурное лицо Тани, а в руках Дениса пачку презервативов.
— У тебя все? — бормочет Капустина, обращаясь к своему покупателю.
— А есть другой вкус? — интересуется он деловым тоном, крутя в пальцах классическую упаковку.
— Какой тебе нужен?
— Что-нибудь ягодное или фруктовое. И, если можно, ребристые.
Боже…
На лице Тани не дергается ни один мускул, когда щелкает компьютерной мышкой, глядя в монитор. Спустя минуту сухо сообщает:
— Ребристые с клубничным вкусом.
— Подойдет.
— Какой тебе размер?
— Икс эль, — сообщает наш перспективный чиновник.
Я закусываю губу, чтобы не издать ни звука, Таня же громко фыркает.
Ее шаги за стеклом витрины звучат резко. Хлопают створки каких-то ящиков, после чего подруга возвращается к окошку и проталкивает в него оговоренную пачку.
— Надеюсь, не слетят, — замечает наигранно вежливо. — Что-нибудь еще?
На щеках моей подруги цветут красные пятна, когда Капустин с дьявольской ухмылкой отвечает:
— Да. Есть такие же, но в большой упаковке?
— Ты себе льстишь. Тебе уже не девятнадцать, — просовывает Таня в окошко терминал для оплаты.
Расплатившись, Денис размашистой походкой направляется к двери. Мы провожаем его в тишине. Молча слушаем шаги по кафельному полу, которые обрываются звоном колокольчика и хлопком двери, после этого я поворачиваюсь к подруге и выгибаю брови.
— Не спрашивай, — отмахивается она, но ее взгляд рассеянный и бегающий.
Мои собственный проблемы слишком глобальные, чтобы требовать каких-то объяснений.
Час спустя я влетаю в наш с отцом офис, успев за это время посетить четыре других аптеки, где с горем пополам наскребла еще немного нужного нам инвентаря.
Одежда в шкафу — признак посетителя. Известив отца о своем присутствии, я завершаю злосчастную заявку, которая будет обработана только в следующем году. Хоть он и наступит через три дня, мою ситуацию это не сильно спасает!
В четыре я выключаю компьютер, собираясь поскорее вернуться за город. Как бы то ни было, во мне есть волнение по поводу Милохина и обязанностей няньки, которые он на себя взял.
Дочь звонила несколько раз, но это было почти три часа назад, и меня подмывает от желания поскорее узнать, чем они занимаются.
Данил
— Есть хочешь? — я смотрю на Марусю, обернувшись через плечо.
Моя подопечная пытается заправить за уши спутанные волосы, которые тут же непослушно возвращаются на ее маленькое лицо.
Сидя по-турецки, она с особым усердием разглядывает свое творение — наряженную новогоднюю елку, которую Капустин установил в гостиной еще до моего приезда.
Одежда на маленькой копии Юли вся перекрученная. На кофте — два небольших пятна, возникших сразу после завтрака. Она ела хлопья с молоком, но эти пятна, кажется, к ним не имеют никакого отношения.
Мне хочется поморщиться от этого бардака, но не уверен, что смогу привести ее в порядок.
— Нет… — отвечает на мой вопрос и крутит головой, стряхивая с лица волосы.
Я слышу этот ответ уже в третий раз, и он меня беспокоит. На часах почти четыре и в промежутке между завтраком и этим временем она, кроме конфет, мандаринов и хлеба, ничего путевого не ела.
Если я что-то и знаю о детях помимо того, как они делаются, так это то, что их нужно периодически кормить.
Моя “подруга” слегка взболтала мои мозги за эти часы, но я в ресурсе родить что-нибудь мотивирующее.
— Надо есть, а то не вырастешь, — говорю с серьезным фейсом.
— Не хочу, — слышу в ответ хихиканье.
Я прячу улыбку, давно въехав, что хихикать у нее второе рефлекторное действие, после болтовни. Она болтает даже сама с собой, это забавно.
Она… забавная…
Уверен, с ней не бывает скучно. Не знаю, что на счет меня, я не самая милая компания, но мне кажется, будто нам очень комфортно вместе.
Может, я ничего не знаю о семье и об ответственности за детей, как сказала Юля, но я, твою мать, упертый ученик. И сейчас, глядя на Марусю, я думаю о том, какая комната в моем доме лучше всего подойдет для маленькой девочки. Чтобы прийти к этой мысли мне было достаточно понять — я не хочу улетать домой один.
Я готов сделать что угодно, лишь бы они полетели со мной. Обе. Юля и ее дочь, которая… могла бы быть моей…
Эта мысль пришла в голову в тот момент, когда увидел их там, в Ледовом дворце. Об этом я думал всю ночь, в уме ведя примерные подсчеты, которые оказались не в мою пользу.
Я знаю, что моей Маруся быть не может, и меня морозит изнутри от того, что я не могу ничего изменить. Ни свой выбор, ни его последствия. Но эти последствия явно не ошибка, а продолжение Юлии Гаврилиной. Моей Гаврилиной.
Маленькие пальцы снова поправляют волосы…
— Где твоя… — запнувшись, пытаюсь вспомнить нужное слово, но не выходит. — Штука для волос? — кручу пальцем в районе своего уха.
— Шапка? — смотрит на меня вопросительно.
— Нет, та, чтобы волосы завязывать…
Перебираю в голове английские слова, пытаясь найти им русские аналоги.
— Резинка! — хохочет Маруся. — Не хочу, — задирает подбородок и проводит ладошкой по длине волос. — Мама говорит, у меня красивые волосы.
— Мама говорит правду, — киваю. — Но давай все-таки их соберем?
С учетом того, что последние десять минут она провела стоя вверх тормашками на диване, “резинка” должна быть где-то там. Подойдя к дивану, поднимаю подушки и шарю под ними, проверяя стык между спинкой и сиденьем.
— Даня! — звонкий голос Маруси заставляет обратить на нее внимание. — Вот тут игрушки не хватает! — тычет пальцем в ветку искусственной ели, а следом разворачивает очередную конфету и отправляет в рот.
Обмотанная гирляндой в три слоя елка помимо этого украшена конфетными фантиками, откуда они берутся, думаю, объяснять не нужно.
Рот Маруси испачкан шоколадом, и я чувствую, что получу огромных пиздюлей.
Ее резинка ожидаемо под подушками. Вручив штуку Марусе, возвращаюсь к гирляндам, для которых притащил из гаража дополнительный сетевой фильтр.
— Можешь завязать? — возвращает мне резинку.
Черт…
Мягкие девчачьи волосы проскальзывают между пальцев, и я, жесть как, боюсь сделать ей больно. Она дико маленькая и хрупкая, моя ладонь могла бы полностью обхватить ее голову, и мне приходится всерьез рассчитывать силы, чтобы не оставить ее без волос, которыми она так гордится.
Кое-как собрав непослушные пряди в хвост, затягиваю на них резинку.
— Спасибо, — Маруся вскакивает на ноги и несется к окну. — Снег пошел, — сообщает. — У тебя есть санки? — обернувшись, смотрит на меня с глубокой надеждой.
— Может, лучше слепим снеговика? — предлагаю свой вариант.
— Снеговика? — произносит задумчиво, приложив указательный палец к губам. — У тебя есть ведро?
— Ведро?
— На голову! — сообщает.
— Кому? Тебе?
Детский искристый смех наполняет комнату.
— Не-ет! Снеговику! Даня, ты такой смешной!
Да уж, обхохочешься.
— И морковку, морковку … — несется за мной вприпрыжку, когда снова иду в гараж.
Мы выгребаем на улицу пятнадцать минут спустя. Возможно, я переусердствовал, но вокруг яркого капюшона в четыре оборота повязан шарф, из-за этого Маруся двигается с трудом, но зато вероятность простудиться сводится к минимуму.
Я не могу ее простудить. Я рассчитываю провести самые приятные часы жизни внутри ее матери, поэтому изо всех сил стараюсь не косячить.
Характер ее матери — минное поле с замаскированными ловушками, по которому я хожу с особым изощренным кайфом.
Еще семь лет назад я усвоил, что мне понадобится все мое терпение, чтобы не затрахать Юлию Гаврилину до смерти. Каждый раз, когда наступал на мину, мне хотелось сделать именно это.
— Он огромный! — радостно визжит Маруся, пока делаю снеговику руки из еловых веток. — И похож на поросенка Джорджа… — заливается смехом.
Отряхивая куртку, смотрю на нос снеговика, для которого в холодильнике Капустина не нашлось моркови. Крышка от пластиковой бутылки решила нашу проблему.
За забором скрипит снег и гудит машинный двигатель. В замке поворачивается ключ, и через секунду во дворе появляется Юля.
Войдя во двор, она двигается по расчищенной дорожке, быстро переставляя ноги в коричневых уггах.
Она выглядит слегка замороченной. Зеленые глаза отыскивают нас, и я принимаю ее взгляд на своем лице с наслаждением. Так на меня умеет смотреть только она. С фонтаном эмоций и чувств, от которых у меня башка кружится.
И если для того, чтобы вернуть ее в свою жизнь мне нужно соврать, я совру хоть самому Папе Римскому.
22.03.24🕯💔