18 часть
Автобус остановился на нужной остановке, и я вышел, щурясь от солнца. Район был знакомым до противного – те же серые здания, те же вывески, те же лица, мелькающие мимо. Клуб находился в двух шагах, в небольшом переулке, где днем всегда было тихо, а вечером начиналось движение.
Я шел медленно, нога ныла после сидения в автобусе, размяться бы не помешало, но времени не было. В кармане лежал новый телефон – тяжелый, непривычный, еще пахнущий заводским пластиком. Я то и дело ловил себя на том, что проверяю, на месте ли он, хотя куда он мог деться из кармана – непонятно.
Черный вход клуба был приоткрыт – кто-то из своих уже внутри. Я толкнул дверь и вошел.
В коридоре пахло привычной смесью – пыль, дезинфекция, старый табачный дым, который въелся в стены за долгие годы. Тусклый свет, бордовые стены, потертый ковер под ногами – все как всегда. Я прошел мимо раздевалок, мимо комнат персонала, к главному залу.
Оттуда уже доносилась музыка – кто-то репетировал. Я толкнул дверь и вошел.
В зале было полутемно – основной свет еще не включили, только несколько прожекторов горели над сценой, выхватывая из темноты блестящий шест и фигуру, которая крутилась вокруг него. Я присмотрелся – Эми. Она отрабатывала какие-то элементы, двигалась плавно, но чувствовалось, что не в полную силу – берегла себя перед вечером.
Я прошел к диванам в углу, бросил рюкзак, сел, вытянул больную ногу. Эми заметила меня не сразу – только когда музыка стихла, она обернулась и увидела синюю фигуру в темноте.
– Соник! – Она спрыгнула со сцены, подбежала, плюхнулась рядом на диван. – Ты чего приперся? Тебе же лежать надо!
– Надо, – согласился я. – Но работать тоже надо. Деньги сами себя не заработают.
– Дурак, – констатировала она беззлобно. – Нога как?
– Нормально.
– Врешь.
Я усмехнулся. Мы с Эми работали вместе давно, она умела читать меня как открытую книгу. Розовая шерсть, вечно взлохмаченные иглы, темно-зеленые глаза – она была похожа на ожившую конфетку, только характер имела стальной. Без нее в клубе было бы тяжело.
– Ладно, – сказала она. – Менеджер уже здесь. Бегает, суетится. Говорят, у него какие-то проблемы с новым начальством, но нам не докладывают. Сильвер тоже пришел, он в подсобке, коробки разбирает.
Я кивнул, но внутри что-то дрогнуло при словах «новое начальство». Эми заметила – она вообще много замечала.
– Ты как? – спросила она осторожно. – Я слышала... ну, про то, что он к тебе приходил. Этот новый.
– Откуда? – насторожился я.
– Руж рассказала. – Эми пожала плечами. – Она тут вчера была, с Шэдоу. Видела, как он на тебя смотрит. Сказала, что так смотрят только на тех, кто... ну, ты понял.
– Ничего я не понял, – отрезал я. – И смотреть он может куда хочет. Мне плевать.
– Ага, – Эми хмыкнула. – Конечно. Поэтому ты сейчас сидишь весь на взводе, что аж подрагиваешь.
Я машинально провел рукой по затылку – пальцы коснулись напряженных мышц, которые свело от нервов. Выругался про себя.
– Эми, иди ты, – буркнул я.
– Иду, иду, – она встала, но на полпути обернулась. – Соник, он правда на тебя смотрит. Я видела. И Руж видела. И если ты думаешь, что это просто так – ты себя обманываешь.
Она ушла за кулисы, а я остался сидеть, уставившись в темноту зала.
Смотрит. Конечно, смотрит. Я и сам знал, что смотрит. Чувствовал спиной этот взгляд каждый раз, когда он был рядом. Но что с того? Смотреть можно на кого угодно. Это ничего не значит.
Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Музыка из динамиков лилась тихая, расслабляющая – кто-то включил что-то для фона. Хорошо бы просто посидеть так, ни о чем не думать, дать ноге отдохнуть.
Не получалось.
Перед глазами вставали картинки из той ночи. Как он возился на кухне, готовя ужин – сосредоточенный, серьезный, будто от этого зависела чья-то жизнь. Как аккуратно ставил тарелку передо мной, проверяя, удобно ли мне сидеть. Как потом смотрел, как я ем – и в этом взгляде было что-то такое, отчего хотелось провалиться сквозь землю, но одновременно и сидеть под ним вечность.
И то утро, когда я проснулся в его доме. За окном шумел лес, пахло деревом и свежестью, а он стоял в дверях с подносом и смотрел – осторожно, будто боялся спугнуть.
– Твою мать, – прошептал я в пустоту.
– Соник?
Я открыл глаза. Передо мной стоял Сильвер – белый еж с серебристыми иглами, в форменной рубашке официанта. В руках он держал поднос с какими-то коробками, смотрел удивленно.
– Ты чего тут сидишь? – спросил он. – Я слышал, ты на больничном.
– Уже нет, – ответил я, садясь прямее. – Вышел. Помочь надо.
– Ну надо, – Сильвер поставил поднос на соседний столик, подошел ближе. – Как нога?
– Нормально.
– Ага, – он хмыкнул точь-в-точь как Эми. – Все вы так говорите. Потом хромаете неделями. Я тебя знаю.
Я промолчал. Сильвер был хорошим парнем – спокойным, надежным, всегда готовым подстраховать. Мы работали вместе почти год, и за это время он ни разу не подвел. С ним было легко – он не лез в душу, не задавал лишних вопросов, просто делал свое дело.
– Ты нового хозяина видел? – спросил он вдруг, и я внутренне напрягся.
– Видел.
– И как он?
Я замялся. Что ответить? Что от одного его взгляда у меня внутри все переворачивается? Что он кормил меня с ложечки, когда я не мог сам есть? Что я до сих пор чувствую запах его парфюма, хотя прошло уже несколько дней?
– Деловой, – сказал я коротко. – Строгий.
Сильвер кивнул, не заметив моего замешательства.
– Говорят, он менеджера построил. Того, который вечно всех гнобил. Теперь тот бегает как ужаленный, боится, что уволят.
– Поделом, – буркнул я.
– Ага. – Сильвер усмехнулся. – Хоть кто-то его на место поставил. А то совсем оборзел.
Он ушел по своим делам, а я остался. Посидел еще немного, потом встал – надо было идти в раздевалку, переодеваться. Нога ныла, но терпимо. Я похромал по коридору, придерживаясь за стену.
В раздевалке было пусто. Я открыл свой шкафчик – внутри висела сменная одежда, лежали старые кроссовки. Все на месте. Я начал переодеваться, стараясь не тревожить больную ногу. Джинсы, футболка – пока можно было ходить в обычном, вечером придется надевать рабочее.
Закончив, я вышел обратно в коридор. И замер.
В конце коридора, у двери в зал, стоял ОН.
Шэдоу.
Черный костюм, идеальная осанка, алые глаза, которые смотрели прямо на меня. Он стоял неподвижно, как статуя, и просто смотрел. Ни улыбки, ни приветствия, ни движения – только этот взгляд, от которого по коже побежали мурашки.
Я замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще.
Он не подходил. Не звал. Просто стоял и смотрел.
Сколько это длилось – секунду, минуту, вечность – я не знал. Время будто остановилось. В коридоре было тихо, только где-то далеко играла музыка из зала. И мы двое – я в конце коридора, он в другом конце.
Потом он кивнул. Коротко, едва заметно. Развернулся и ушел, скрывшись за дверью.
Я выдохнул. Оказалось, что все это время я не дышал.
– Твою мать, – прошептал я, прислоняясь к стене.
Нога дрожала. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.
Он просто стоял и смотрел. И от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. И одновременно – чтобы он смотрел еще. Еще. Не отворачивался.
– Идиот, – сказал я себе. – Соберись.
Я оттолкнулся от стены и пошел в зал. Стараясь не хромать. Стараясь не думать о том, что он где-то там, наверху, за стеклом, смотрит.
Стараясь не думать – и думая только об этом.
В зале уже собирался народ – готовились к открытию. Кто-то таскал стулья, кто-то настраивал свет, кто-то проверял звук. Эми стояла у сцены, разминалась, Сильвер сервировал столики. Обычная рабочая суета, привычная до зубного скрежета.
Я подошел к бару, оперся о стойку. Бармен – молодой парень по имени Алекс, с вечно сонным выражением морды – кивнул мне.
– Соник, ты живой? – спросил он, протирая стаканы.
– Пока да.
– А мне сказали, ты в больнице.
– Преувеличили.
Алекс хмыкнул, но спорить не стал. Мы с ним были знакомы поверхностно – он работал в основном по вечерам, когда я уже танцевал, так что виделись редко.
– Слышал про нового? – спросил он, понижая голос.
– Слышал.
– И что думаешь?
Я пожал плечами.
– Работать надо. А кто хозяин – какая разница.
Алекс посмотрел на меня с сомнением, но промолчал.
В зал вошел менеджер. Напыщенный тип в дешевом костюме, с вечно недовольным выражением морды. Иглы на его затылке были жидкими, редкими – поговаривали, что от нервов вылезают. Сейчас он выглядел еще более дерганым, чем обычно – видимо, разнос от нового начальства не прошел даром.
Увидев меня, он направился прямо к бару.
– Соник! – заорал он еще издалека. – Ты что тут делаешь? Ты на больничном должен быть!
– Вышел, – ответил я спокойно.
– Кто разрешил?
– А мне нужно разрешение?
Менеджер побагровел. Его маленькие глазки злобно сверкнули.
– Ты мне тут не выступай! Раз вышел – значит, работай. Вон, коробки с оборудованием в подсобку перетащи, пока клиенты не пришли. – Он ткнул пальцем в сторону склада.
Я посмотрел на него. Потом на свою ногу. Потом снова на него.
– Я только после травмы, – сказал я ровно. – Мне тяжелое пока нельзя.
– А мне плевать! – взвизгнул он. – Раз пришел – работай! Справку принесешь – тогда и поговорим. А пока – вперед!
В зале стало тихо. Все обернулись на нас. Эми замерла у сцены, Сильвер выронил салфетку. Я чувствовал, как внутри закипает злость, как сжимаются кулаки, как все тело наливается тяжелым, вязким гневом.
Менеджер стоял передо мной, красный, трясущийся, и смотрел с вызовом. Он знал, что я не могу спорить – он начальник, я подчиненный. Если я откажусь, он может уволить, оштрафовать, сделать жизнь невыносимой. И справки у меня действительно нет – не успел, да и не думал, что понадобится.
Я сжал зубы до скрежета.
– Хорошо, – сказал я сквозь зубы. – Где коробки?
– В подсобке. – Он ткнул пальцем в сторону склада. – Чтобы все перетаскал, понял? И поживее!
Я кивнул и пошел. Стараясь не хромать. Стараясь не показывать, как болит нога при каждом шаге. Стараясь не думать о том, что сейчас буду таскать тяжести, хотя мне нельзя.
В подсобке громоздились коробки – большие, тяжелые, с аппаратурой. Я взял одну, крякнул от тяжести. Нога тут же отозвалась болью, но я стиснул зубы и пошел.
Первый раз. Второй. Третий.
На четвертой коробке рука подкосилась – та самая, которая еще не зажила после того прыжка. Коробка выскользнула, упала на пол с грохотом, из нее что-то посыпалось.
Я замер, глядя на разбросанные детали. Нога горела огнем, рука тряслась, в глазах потемнело от боли. Я оперся о стену, пытаясь отдышаться. Пот выступил на лбу, шерсть на загривке взмокла, каждое движение отдавалось пульсирующей болью.
Сзади послышались шаги – менеджер, конечно. Сейчас начнет орать.
– Что здесь происходит?
Голос был низким, спокойным, и это был не менеджер.
Я обернулся.
В дверях подсобки стояла Руж. Белая летучая мышь, которую я видел у Шэдоу дома. Дорогой костюм, идеальная укладка, на губах легкая улыбка. За ее спиной маячил менеджер – бледный, испуганный.
– Ой, – сказала Руж, глядя на разбросанные коробки и на меня, привалившегося к стене. – А что это вы тут делаете, мальчики? И почему Соник белый как мел?
– Я... я приказал ему перетаскать оборудование, – залебезил менеджер. – Надо же к открытию подготовиться, а он...
– А он только после травмы, – перебила Руж, и в голосе ее появились стальные нотки. – Вы в курсе, что он четыре дня назад из окна прыгал? Что у него нога вывихнута и рука повреждена?
Менеджер открыл рот и закрыл.
– Я... я не знал...
– А спросить? – Руж приподняла бровь. – Поинтересоваться? Или вы у нас по-прежнему работаете по принципу «лишь бы работа шла, а кто и как – плевать»?
Она сделала шаг вперед, и менеджер отступил.
– Знаете что, – сказала она тихо, но так, что мурашки побежали даже у меня. – Идите-ка вы к себе в кабинет. Посидите, подумайте над своим поведением. Шэдоу хотел с вами поговорить сегодня вечером. Думаю, разговор будет интересным.
Менеджер побелел, развернулся и почти побежал прочь. Руж проводила его взглядом, потом повернулась ко мне.
– Живой? – спросила она уже без улыбки.
– Вроде, – выдавил я.
Она подошла ближе, посмотрела на мою ногу, на руку, которой я держался за стену.
– Сильно болит?
– Терпимо.
– Врешь. – Она вздохнула. – Ладно, иди в зал, сядь где-нибудь. Я скажу, чтобы тебя не трогали. И если этот придурок еще раз подойдет – сразу зови меня или Шэдоу. Понял?
– Зачем ты это делаешь? – спросил я. – Зачем помогаешь?
Она посмотрела на меня долгим взглядом. В ее глазах было что-то, чему я не мог найти названия.
– Не я, – сказала тихо. – Он.
И ушла.
Я остался стоять посреди подсобки, глядя на разбросанные коробки. В голове было пусто.
Он. Опять он.
Даже не появился сам. Просто послал Руж. Чтобы помочь. Чтобы я не знал, что это он. Чтобы не пришлось благодарить.
Хотя... откуда она знала, где я? Откуда знала, что мне нужна помощь? Она появилась ровно в тот момент, когда я упал. Слишком вовремя.
Я поднял голову и посмотрел наверх. Под потолком подсобки была вентиляционная решетка. А за ней – темнота.
Он смотрел. Он видел. И послал ее.
Я вышел из подсобки, прошел в зал, сел на диван в углу. Нога болела, рука болела, голова гудела. В зале суетились люди, кто-то настраивал свет, кто-то проверял звук. Эми подбежала, сунула мне в руки бутылку воды, спросила что-то – я не расслышал, просто кивнул.
А сам смотрел наверх. На темные окна второго этажа, за которыми скрывались кабинеты.
Где-то там, за стеклом, стоял он. Смотрел.
И от этого взгляда не спрятаться, не скрыться, не сделать вид, что плевать.
Потому что не плевать. Совсем.
– Что ему от меня нужно? – прошептал я в пустоту.
Ответа не было.
Только тихая музыка из динамиков и чужой взгляд, который я чувствовал кожей.
Я провел рукой по затылку – мышцы там были напряжены до каменного состояния, сводило шею и плечи. Передернул ими, пытаясь расслабиться, но тело не слушалось.
Слишком много всего. Слишком.
Я сидел на диване в углу зала и смотрел, как закипает жизнь вокруг.
Бармен Алекс протирал стаканы, лениво переругиваясь с официанткой, которая тащила мимо него поднос с салфетками. Сильвер расставлял на столиках маленькие таблички с номерами – сосредоточенно, чуть нахмурившись, кончик языка высунул от усердия, как в детстве. Эми крутилась у сцены, проверяла шест – дергала его, слушала, не скрипит ли крепление, пару раз крутанулась, проверяя, скользит ли.
Обычная предвечерняя суета. Такая знакомая, что можно было с закрытыми глазами угадать, кто где стоит и что делает.
А я сидел и смотрел наверх.
Там, на втором этаже, за темными стеклами кабинетов, горел свет. Кто-то двигался за ними – тени мелькали, пропадали, появлялись снова. Я ловил себя на том, что считаю эти тени, пытаюсь угадать, которая из них – его.
– Соник, – Эми плюхнулась рядом, отобрала у меня бутылку с водой, которую я так и не открыл, и сунула обратно в руку. – Пей давай. А то сидишь как статуя, даже не моргаешь.
Я послушно открутил крышку, сделал глоток. Вода была теплой, почти горячей – видимо, бутылка долго лежала где-то на солнце. Но горло все равно благодарно приняло, смочило пересохшее нёбо.
– Наверх смотришь? – спросила Эми тихо, и в голосе ее не было насмешки. Только осторожность, будто она спрашивала о чем-то хрупком, что могло разбиться от неверного слова.
Я дернул плечом.
– Просто так.
– Ага. – Она откинулась на спинку дивана, задрала голову, тоже уставилась на темные окна. – Красиво там, наверное. Вид на весь зал. Как в кинотеатре, только кино – мы.
Я промолчал. Она была права. Оттуда видно всё. Каждое движение. Каждую эмоцию на лице. Каждый взгляд.
– Ты знаешь, – продолжила Эми, не оборачиваясь, – я когда первый раз выступала, ужасно боялась. Думала, все смотрят, все видят, как у меня коленки трясутся. А потом поняла – они не видят. Они видят то, что хотят видеть. Картинку. Красивую картинку.
Она повернула голову, посмотрела на меня. В ее темно-зеленых глазах было что-то – не жалость, нет. Понимание.
– А он, – она мотнула головой вверх, – он видит иначе. Я видела, как он смотрит. Не на картинку. На тебя.
– Эми...
– Молчу. – Она подняла руки. – Но ты подумай. Ладно?
Она встала и ушла, оставив меня с бутылкой теплой воды и мыслями, от которых хотелось спрятаться под диван.
Наверху погас свет в одном окне и зажегся в другом. Тень переместилась. Я проводил ее взглядом.
Что он там делает? Смотрит? Работает? Думает?
О чем он думает, когда смотрит вниз?
Я представил его лицо. Обычно непроницаемое, холодное, как у статуи. Но я видел его другим. Видел, как оно меняется, когда он думает, что никто не смотрит. Как становится мягче, теплее, почти беззащитным.
Вспомнилось, как он стоял в дверях с подносом в первое утро. Растерянный, потому что я шипел на него как дикий зверь. Как поднял руку в примирительном жесте, медленно, будто боялся, что я ударю.
Я тогда ударил. Потом, в раздевалке. Со всей дури врезал ему локтем в челюсть. А он даже не дрогнул. Просто стоял и смотрел.
Почему ты не ударил в ответ? – хотелось спросить сейчас. Почему терпел? Почему возился со мной, кормил, лечил, укрывал пледом по ночам?
Почему купил этот дурацкий клуб?
– Соник, – голос Сильвера выдернул меня из мыслей. – Ты как? Нормально? А то сидишь как призрак – ни кровинки в лице.
– Нормально, – ответил я, и голос прозвучал хрипло, чужо.
– Может, домой поедешь? – он присел на корточки рядом, заглянул в лицо. В его глазах было беспокойство – искреннее, теплое. – Правда, вид у тебя неважный. Бледный весь, осунулся.
– Домой я всегда успею, – я попытался улыбнуться, но вышло криво. – А отрабатывать смену надо сейчас.
Сильвер вздохнул, но спорить не стал. Только хлопнул меня по плечу – осторожно, чтобы не задеть больное – и ушел к своим столикам.
Я снова посмотрел наверх.
Свет в кабинете горел ровно, не мигая. Тень застыла у окна.
Смотрит.
Я отвернулся первым.
В зале становилось людно – подходили другие работники, кто-то уже переодевался в рабочее, мелькали яркие костюмы, блестки, перья. Запахло духами и лаком для волос – готовились к вечеру.
Я допил воду, смял бутылку и отправил ее в урну. Надо было вставать, идти переодеваться, готовиться к выходу. Надо было работать. Деньги сами себя не заработают – это я говорил всем, и себе в том числе.
Но тело не слушалось. Оно хотело сидеть здесь, в темном углу, и смотреть наверх. Ждать. Надеяться.
На что надеяться? Что он спустится? Подойдет? Заговорит?
И что я ему скажу? «Спасибо, что спас»? «Зачем ты купил этот клуб»? «Почему ты смотришь на меня так, что внутри все переворачивается»?
– Идиот, – прошептал я себе под нос. – Вставай и иди работай.
Встал. Пошел.
В раздевалке было шумно – несколько девчонок переодевались, болтали, смеялись. При моем появлении они на секунду замолчали, но потом продолжили, как ни в чем не бывало. Я прошел к своему шкафчику, открыл, уставился внутрь.
Там висел костюм. Черное боди с длинными рукавами, которое я надевал только вчера. Идиотский наряд, в котором я чувствовал себя голым и беззащитным. Но работа есть работа.
Я взял его в руки. Ткань была мягкой, чуть прохладной. Я сжал ее в кулаке и закрыл глаза.
Вдох. Выдох.
Сейчас переоденусь, выйду на сцену, и весь мир перестанет существовать. Только музыка, только свет, только движения, выученные до автоматизма. Там не надо думать. Там можно отключить голову и просто быть.
– Соник, ты скоро? – крикнул кто-то из коридора. – Там менеджер бегает, всех собирает.
– Иду.
Я быстро переоделся, стараясь не смотреть в зеркало. Не хотелось видеть себя в этом наряде. Не хотелось видеть свои глаза – слишком много в них было того, чему я не мог дать названия.
Костюм сидел как влитой – уже привычно, хоть и противно. Бинты на руке пришлось снять – под тканью их не видно, но они мешали двигаться. Я аккуратно отклеил пластыри, осмотрел ранки. Вроде заживают. Можно работать.
В зале уже играла музыка – громкая, ритмичная, та самая, под которую я обычно выступаю. Народу прибавилось – официанты сновали между столиками, кто-то проверял свет, кто-то звук. Атмосфера накалялась перед открытием.
Я прошел к сцене, встал у шеста. Металл был холодным, привычным. Я положил на него ладонь, чувствуя легкую вибрацию от музыки.
– Соник! – Эми подлетела сбоку. – Ты чего такой бледный? Выступать-то сможешь?
– Смогу.
– Точно? Может, я сегодня одна?
– Не надо. – Я посмотрел на нее. – Я справлюсь.
Она хотела еще что-то сказать, но в этот момент свет в зале моргнул и погас совсем. Остались только прожектора над сценой – яркие, слепящие, выхватывающие нас из темноты.
– Началось, – выдохнула Эми.
Я кивнул и вышел в центр сцены.
Музыка грянула – басы ударили в грудь, заставили сердце биться в такт. Я закрыл глаза на секунду, настраиваясь, а когда открыл – зал исчез. Осталась только музыка, только свет, только шест под рукой.
Я начал двигаться.
Сначала медленно, входя в ритм, разогревая затекшие мышцы. Нога отзывалась болью, но я старался не обращать внимания – переводил вес, смещал акценты, делал так, чтобы нагрузка падала на здоровые части тела. Получалось не всегда, но терпимо.
Руки скользили по шесту, тело изгибалось, подчиняясь музыке. Я крутился, взлетал, падал, снова взлетал – и в этом не было ничего, кроме чистого движения. Ни мыслей, ни чувств, ни воспоминаний. Только ритм.
В какой-то момент я поймал себя на том, что смотрю вверх. Туда, где за темными стеклами – он.
Луч прожектора скользнул по потолку, и на секунду мне показалось, что я вижу силуэт. Темный, неподвижный, замерший у окна.
Я отвел взгляд, сделал еще один оборот. Слишком резко – нога стрельнула болью, я чуть не сорвался, но удержался. Выдохнул. Продолжил.
Он смотрит. Пусть смотрит. Мне плевать.
Вранье.
Музыка стихла так же внезапно, как началась. Я замер в финальной позе, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по лицу, по шее, по спине. В зале зажегся тусклый свет – перерыв между выступлениями.
Я спрыгнул со сцены и чуть не упал – нога подкосилась. Подхватил сам себя, оперся о шест, постоял, пережидая.
– Соник! – Эми подлетела, подставила плечо. – Давай к дивану, быстро.
Я не спорил. Доковылял до дивана, рухнул на него, запрокинул голову. Потолок кружился, дыхание не восстанавливалось.
– Воды, – прохрипел я.
Эми сунула мне бутылку – холодную, из холодильника. Я жадно присосался, половина вылилась на грудь, но я не обратил внимания.
– Ты в своем уме? – зашипела она, усаживаясь рядом. – С ногой больной такие выкрутасы выдавать! Тебя ж потом заново собирать придется, по частям.
– Нормально все, – выдохнул я между глотками.
– Нормально у тебя никогда не бывает, – отрезала она, но в голосе сквозило скорее беспокойство, чем злость. – Посмотри на себя – дрожишь весь, мокрый, бледный. Сейчас сознание потеряешь.
Я не ответил. Потому что в этот момент почувствовал это.
Взгляд.
Тяжелый, теплый, прожигающий кожу даже через толпу.
Я поднял голову и посмотрел наверх.
Он стоял у окна. Теперь я видел его четко – темный силуэт на фоне светлого кабинета. Он не прятался, не отворачивался. Просто стоял и смотрел.
Сколько это длилось – секунду, минуту, вечность – я не знал. Время снова остановилось, сжалось в точку, в которой были только мы двое – я внизу, на диване, мокрый от пота, в идиотском костюме, и он наверху, за стеклом, в своем дорогом пиджаке.
В его взгляде не было ничего из того, что я ожидал. Ни жалости, ни превосходства, ни насмешки. Там было что-то другое. Что-то, от чего внутри все переворачивалось, сжималось в тугой узел, а потом разжималось, оставляя после себя зудящую пустоту.
Я отвел глаза первым. Не выдержал.
– Соник? – Эми тронула меня за плечо, и в ее прикосновении чувствовалась тревога. – Ты чего замер? На тебе лица нет.
– Ничего. – Я допил воду, смял бутылку. – Сколько до следующего выхода?
– Минут двадцать. Ты бы посидел, отдышался. А то на ногах не стоишь.
– Ага.
Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Но даже сквозь закрытые веки чувствовал этот взгляд.
Он все еще смотрел.
В зале шумела музыка, кто-то смеялся, звенели бокалы, но все это звучало где-то далеко, за толстым стеклом, отделяющим реальность от этого странного, тягучего момента. Я сидел с закрытыми глазами и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему я не мог дать имени.
Не злость. Не обида. Не благодарность.
Что-то другое. Теплое и колючее одновременно. То, от чего хотелось бежать без оглядки – и остаться навсегда.
– Эми, – позвал я тихо.
– М?
– Как думаешь, – я запнулся, подбирая слова, – если человек смотрит на тебя так... долго, не отрываясь... что это значит?
Она молчала долго. Так долго, что я уже решил – не ответит.
– Знаешь, – сказала она наконец, и голос ее звучал непривычно серьезно, – я думаю, это значит, что ты для него не пустое место. Что ты важнее, чем он готов показать.
Я открыл глаза, посмотрел на нее. Она сидела, обхватив колени руками, и тоже смотрела наверх.
– А почему не готов показать?
– Потому что боится, – просто ответила она. – Боится спугнуть. Боится, что не так поймут. Боится, что сам себе не может объяснить, что это такое.
Она повернулась ко мне, и в ее темно-зеленых глазах было столько тепла, что мне стало не по себе.
– Ты бы себя видел, Соник. Когда на него смотришь. У тебя такое лицо становится... будто ты ответ ищешь на вопрос, который еще не задал.
Я отвел взгляд.
– Глупости.
– Может быть. – Она пожала плечами. – А может, нет.
Она встала, поправила свой костюм – ярко-розовый, с блестками, который делал ее похожей на ожившую конфету.
– Я на сцену. Через десять минут мой выход. Ты если что – зови.
– Ага.
Она ушла, а я остался. Сидел, смотрел в одну точку и думал о том, что она сказала.
«Ты для него не пустое место».
Я снова посмотрел наверх.
Он все еще стоял у окна.