19 часть
Свет в зале притушили до полумрака, оставив лишь дежурные лампы у бара да бледные полосы от прожекторов, направленных в пустую сцену. Где-то в динамиках еще пульсировал остаточный ритм – низкий, вибрирующий, почти на грани слышимости, будто сердцебиение огромного зверя, засыпающего после охоты. Запах пота, сладковатых духов и пролитого пива въелся в обивку диванов, в щели между плитками пола, в сам воздух, делая его тяжелым, почти осязаемым.
Соник сидел, откинувшись на спинку, и смотрел вверх.
Правая нога ныла – тупо, настойчиво, напоминая о себе с каждым ударом пульса. После сегодняшнего выступления пришлось приложить лед, завернутый в полотенце, но боль никуда не делась, просто притихла, затаилась где-то глубоко в суставе, ожидая момента, чтобы напомнить о себе снова. Он машинально провел ладонью по правому бедру, чувствуя сквозь тонкий капрон колготок неровную поверхность бинтов, которыми была обмотана щиколотка. Черная сетка приятно холодила разгоряченную кожу, но под пальцами отчетливо прощупывался каждый виток эластичного бинта – напоминание о том, что тело еще не до конца оправилось после падения.
Эми ушла готовиться к своему выходу. Перед этим бросила на него короткий взгляд – тот самый, который означал «ты как, нормально?» – и, получив в ответ небрежный кивок, скрылась за кулисами. Сильвер носился где-то по залу с подносом, ловко лавируя между столиками, которые начали заполняться народом. Обычный вечер. Обычная суета. Обычный клуб.
Но сегодня что-то было иначе.
Соник чувствовал это каждой клеткой тела, каждой иголочкой на загривке, которые против воли вставали дыбом, хотя в зале было тепло. Это ощущение преследовало его весь вечер – с того самого момента, как он переступил порог раздевалки. Чужое внимание. Тяжелое. Настойчивое. Оно не давило, нет – скорее, обволакивало, проникало под кожу, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел.
Он поднял голову.
Там, на втором этаже, за широким панорамным стеклом кабинета, стоял темный силуэт.
Шэдоу.
Даже на таком расстоянии, даже в полумраке, где черты лица сливались в одно размытое пятно, Соник узнал бы его из тысячи. Эту прямую спину, эту неподвижность, эту почти неестественную статичность, будто перед ним не живое существо, а изваяние, высеченное из обсидиана. Он стоял у самого окна, почти касаясь лбом стекла, и смотрел вниз.
В зал.
На него.
Время сплющилось, сжалось в тонкую линию. Музыка исчезла, голоса растворились, запахи выветрились. Остались только двое – один наверху, в безопасности своего кабинета, за тонированным стеклом, которое делало его невидимым для остальных, и второй внизу, на продавленном диване, с заледеневшими пальцами и бешено колотящимся сердцем.
Соник не отводил взгляда.
Внутри закипало раздражение – густое, тягучее, как патока. «Что он там высматривает? Кого изучает? Думает, если купил этот клуб, то имеет право рассматривать каждого как экспонат в музее? Сидит в своем дорогом кабинете, попивает кофе, наверное, и наблюдает за тем, как внизу корчатся люди, пытаясь заработать на жизнь».
– Придурок, – прошептал Соник одними губами, не разжимая зубов.
Силуэт не двигался.
Это бесило еще больше. Если бы Шэдоу хоть как-то реагировал – отошел, отвернулся, сделал вид, что смотрит в бумаги, – было бы легче. Можно было бы списать на случайность, на совпадение, на то, что просто задумался и уставился в одну точку. Но он стоял неподвижно. Смотрел прямо. Будто ждал чего-то.
«Чего ты ждешь?»
Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Соник отвел взгляд первым – не выдержал этой немой дуэли. Посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Левая, перевязанная, слегка подрагивала – то ли от холода, то ли от напряжения. Под бинтами пульсировало тепло, напоминая, что рана еще не затянулась до конца.
«Хватит. Он просто хозяин. Ему положено наблюдать за работой. Не придумывай того, чего нет».
Но другая мысль, более настойчивая, шептала: «Тогда почему только на тебя? Почему, когда ты в зале, он всегда у окна? А когда уходишь – исчезает?»
Он не знал ответа. И это незнание жгло изнутри, заставляло снова и снова поднимать голову, проверять – там ли еще? И каждый раз убеждаться, что да, там. Стоит. Смотрит.
В какой-то момент Соник поймал себя на том, что считает секунды. Раз, два, три, четыре... доходит до ста, сбивается, начинает заново. А силуэт все там, черное пятно на фоне светлого прямоугольника окна.
– Соник, ты чего застыл?
Голос Эми выдернул из оцепенения. Она стояла рядом, уже переодетая в сценический костюм – ярко-розовый, с блестками, которые переливались даже в полумраке. В руках держала бутылку воды, протягивала ему.
– Пей давай. А то сидишь как каменный, даже не моргаешь.
Он взял бутылку здоровой правой рукой, сделал глоток. Вода оказалась холодной – видимо, Эми только что из холодильника. Обожгла горло, заставила передернуть плечами.
– Все нормально, – ответил он, хотя оба знали, что врет.
Эми проследила за его взглядом. Подняла голову к окнам второго этажа.
– Опять там? – спросила тихо.
Соник дернул плечом.
– Работает, наверное.
– Ага. – Эми усмехнулась без веселья. – Работает он. Стоит как вкопанный битый час. Я еще полчаса назад его заметила, когда мимо проходила. И знаешь что? Он на тебя смотрел. Тогда. И сейчас смотрит.
– Эми...
– Молчу. – Она подняла руки в примирительном жесте. – Но ты подумай. Ладно? Просто подумай.
Она ушла, оставив после себя запах своих духов – приторно-сладких, почти приторных, смешанных с запахом грима и пота. Соник проводил ее взглядом и снова посмотрел наверх.
Силуэт стоял на том же месте.
«Сколько можно?»
Внутри что-то оборвалось. Не гнев – усталость. Тяжелая, давящая, от которой хочется закрыть глаза и не открывать никогда. Он устал от этого взгляда. Устал гадать, что он означает. Устал злиться. Устал чувствовать.
«Я не хочу».
Мысль пришла внезапно, без предупреждения. Он не хотел ничего из этого. Не хотел быть объектом наблюдения. Не хотел участвовать в этой немой игре. Не хотел, чтобы кто-то смотрел на него так, будто от этого взгляда зависит чья-то жизнь.
Он встал. Правая нога отозвалась болью, но он проигнорировал. Закинул сумку на плечо и, не оглядываясь, направился в раздевалку.
Тонкая ткань боди неприятно липла к разгоряченной коже, под мышками расползлись влажные пятна, по спине то и дело пробегали холодные мурашки, когда воздух касался мокрой шерсти. Черные капроновые колготки при каждом шаге терлись одна о другую с едва слышным шорохом, а каблуки цокали по плиткам коридора резко, отрывисто, выдавая раздражение с каждым шагом.
Путь занял не больше минуты. Стены здесь были выкрашены в темно-бордовый – цвет запекшейся крови, как любил шутить кто-то из персонала. Лампы под потолком горели тускло, создавая полумрак даже вечером. Пахло моющими средствами, которыми уборщица только что прошлась по полу, и еще чем-то неуловимым – старым потом, застарелым дымом, въевшимся в ковровую дорожку.
В раздевалке никого не было. Соник закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул.
Здесь, в этом маленьком помещении с рядами шкафчиков и длинной скамьей посередине, он чувствовал себя в безопасности. Хотя бы на несколько минут. Хотя бы пока не откроет дверь и не выйдет обратно в коридор, где в любой момент можно столкнуться с тем, кого видеть не хочешь.
Он подошел к зеркалу. Взглянул на свое отражение.
Из гладкой поверхности на него смотрел уставший еж с темными кругами под глазами и взлохмаченными иглами, которые торчали в разные стороны, будто он только что встал после бессонной ночи. Черное боди сидело в обтяжку, подчеркивая каждую линию тела, каждый изгиб позвоночника, каждую напряженную мышцу. На груди, там, где ткань прилегала особенно плотно, проступили темные разводы – пот еще не успел высохнуть. Колготки чуть поблескивали в тусклом свете, обтягивая ноги от пальцев до самого верха бедер, скрывая под собой бинты на правой щиколотке, которые все еще держали вывихнутый сустав.
Под левым глазом – едва заметный синяк, остаток от того падения. Шерсть на скулах чуть поредела – вытерлась о бинты, когда лежал в доме Шэдоу.
Он провел пальцами по своему отражению, будто пытаясь стереть эту усталость, но она не стиралась.
«Почему ты не такой, как все? Почему не можешь просто работать и не замечать?»
Ответа не было.
Он отвернулся от зеркала, подошел к своему шкафчику. Привычные движения: набрать код, открыть дверцу, достать сменную одежду. Все механически, на автомате, пока мысли кружатся где-то далеко, не здесь.
Сначала стянул каблуки – ноги вздохнули с облегчением, пальцы благодарно расправились, капрон приятно заскользил по прохладному полу. Потом потянул молнию боди от горла вниз, выпуская наружу разгоряченное тело. Ткань соскользнула с плеч, открывая бинты на левой руке, которые успели немного съехать за время выступления. Он поправил их здоровой правой рукой, почти не глядя.
Колготки пришлось стягивать осторожно, чтобы не задеть больную правую щиколотку – капрон послушно сползал вниз, открывая бледную кожу с синеватыми разводами синяков, которые все еще не сошли полностью. На правой ноге, чуть выше бинтов, темнело особенно большое пятно – размером с ладонь, с неровными краями, переливающееся от лилового у основания до желтоватого по краям.
Джинсы. Футболка. Толстовка. Кроссовки.
Он переодевался медленно, давая себе время. Не хотелось выходить. Не хотелось снова оказаться под этим взглядом. Хотелось просто исчезнуть – раствориться в воздухе, стать невидимым.
Но нельзя.
Он застегнул молнию на толстовке, поправил воротник, бросил последний взгляд в зеркало. Из отражения на него смотрел уже другой еж – собранный, спокойный, готовый ко всему. Только в глубине глаз пряталось что-то, чему он не давал выхода.
– Пошли, – сказал он вслух и открыл дверь.
В коридоре было пусто. Он прошел мимо комнаты отдыха – оттуда доносились голоса, кто-то смеялся. Прошел мимо подсобки, где гремели ящиками. Мимо служебного туалета, откуда пахло хлоркой.
Главный вход. Тяжелая дверь, обитая дерматином. Он толкнул ее и вышел на улицу.
Ночной воздух ударил в лицо, едва Соник переступил порог.
Холодный. Чистый. Совсем не такой, как внутри – спертый, тяжелый, пропахший сотнями чужих тел, приторными ароматизаторами и дешевым пивом, которым поливали пол у барной стойки в особо людные вечера. Здесь пахло осенью – прелыми листьями, которые уже начали сгребать в кучи вдоль тротуаров, выхлопными газами редких машин, и еще чем-то неуловимым, свежим, отчего легкие сами делали глубокий вдох, наполняясь до самого дна.
Соник остановился на верхней ступеньке, прикрыл глаза на секунду, позволяя ветру коснуться лица. Иглы на затылке, еще влажные после душа, тут же покрылись холодком, заставили плечи чуть передернуться. Он запахнул толстовку плотнее, натянул капюшон глубже, прячась от пронизывающего сквозняка, который гулял между зданиями, подхватывая мусор и гоняя его по асфальту.
Под ногами шуршало – мелкие камешки, окурки, обрывки бумаги, которые ветер сбивал в небольшие кучки у стен. Где-то вдалеке взревел мотор, потом стих, растворился в ночной тишине. Из-за угла доносились приглушенные голоса – компания курильщиков, которые всегда тусовались у служебного входа, перекуривала перед уходом, обсуждая прошедшую смену и строя планы на выходные.
Соник поднял голову к небу.
Звезд почти не видно. Городская подсветка съедала их одну за другой, оставляя лишь самые яркие, самые наглые, которые пробивались сквозь оранжевую дымку, повисшую над крышами плотным одеялом. Луна висела где-то справа – бледная, почти прозрачная, будто ее нарисовали акварелью на темном фоне, а потом забыли добавить красок, оставив лишь бледный контур.
Фонари отбрасывали желтые круги на асфальт, создавая островки теплого света среди ночной серости. В этих кругах копошилась незаметная днем жизнь – мотыльки бились о горячие стекла, ослепленные ярким светом, какие-то жучки ползли по трещинам в асфальте, тени редких прохожих мелькали и исчезали за поворотами, растворяясь в темноте.
Соник сделал шаг от двери. Перенес вес на правую ногу – та отозвалась привычной тупой болью, но он уже научился не обращать внимания, просто чуть сместил центр тяжести на левую, здоровую. Еще шаг. Холодный воздух забрался под толстовку, заставил поежиться, плотнее запахнуть молнию.
Он глянул в сторону остановки – не подходит ли автобус. Там было пусто, только темный силуэт скамейки одиноко торчал на фоне светящейся издалека рекламы, да расписание маршрутов тускло белело в свете фонаря.
И тут его взгляд упал левее.
Он замер.
Черная машина стояла у входа.
Не на парковке, не в ряду других автомобилей, припаркованных у обочины, а прямо здесь, вплотную к тротуару, будто специально выбрала это место, чтобы быть замеченной. Соник узнал бы этот хищный, припавший к земле силуэт из тысячи – даже в темноте, даже сквозь пелену усталости, которая застилала глаза после долгой смены.
Ламборджини.
Полированная поверхность кузова отражала желтый свет фонарей, рассыпая его на сотни мелких бликов, которые переливались и дрожали при малейшем дуновении ветра. Казалось, машина светится изнутри – не ярко, не агрессивно, а так, едва заметно, будко покрыта тончайшим слоем люминофора, накопившего свет за день и теперь медленно отдающего его обратно в темноту. Черный лак казался бесконечным, глубоким, как ночное небо, в котором тонули отражения редких звезд и далеких окон.
Тонированные стекла скрывали салон, делая его непроницаемым для посторонних глаз, но сквозь них все же пробивался тусклый свет – приборная панель, наверное, или просто оставленный включенным салонный плафон, чтобы тот, кто снаружи, знал – внутри кто-то есть. Этого света было достаточно, чтобы разглядеть смутный силуэт за рулем.
Кто-то сидел там. Не двигаясь. Ждал.
Прямая спина. Темные очертания плеч. Спокойная, почти неестественная неподвижность человека, который может сидеть так часами, не шелохнувшись, не выдав себя ни единым жестом.
Соник узнал этот силуэт сразу.
Сердце пропустило удар.
Он почувствовал это физически – как что-то внутри оборвалось, провалилось в пустоту, а потом снова подскочило к горлу, забилось часто-часто, гулко, заглушая все остальные звуки. Кровь прилила к лицу, зашумела в ушах, и на секунду показалось, что земля уходит из-под ног – не сильно, но достаточно, чтобы потерять равновесие.
«Ты серьезно?»
Мысль пришла не сразу – сначала была только пустота, вакуум, в котором исчезли все звуки, все запахи, все ощущения. Остался только темный силуэт за тонированным стеклом и бешеный стук собственного сердца, который отдавался в висках тяжелыми молоточками.
А потом хлынуло.
Горячо. Быстро. Обжигающе.
Злость поднималась откуда-то из живота, из самого нутра, горячей лавой растекаясь по телу. Она заполнила грудь, сдавила горло так, что стало трудно дышать, запульсировала в висках тяжелыми молоточками, застучала в ушах глухим набатом.
«Опять?!»
Соник сжал кулаки так сильно, что ногти – короткие, аккуратно подстриженные – впились в ладони до боли, оставляя на коже глубокие белые полумесяцы, которые тут же наливались красным. Левая рука, перевязанная, отозвалась резкой вспышкой, но он даже не поморщился. Не до нее сейчас. Совсем не до нее.
Челюсть свело от напряжения, зубы скрипнули так, что он услышал этот звук даже сквозь шум в ушах. Дыхание стало частым, рваным, неглубоким – легкие отказывались работать нормально, сжимались спазмами, требуя воздуха, но воздуха не хватало.
«Стоит. Просто стоит и смотрит. Как всегда. Как всю эту гребаную неделю».
Воспоминания нахлынули разом – все те вечера, когда он чувствовал на себе этот взгляд. Все те моменты, когда оборачивался и видел темный силуэт в окне. Все те разы, когда ловил себя на мысли, что ищет его глазами, хотя поклялся себе не смотреть.
«Думаешь, я не замечаю? Думаешь, я слепой? Глухой? Тупой?»
Он смотрел на машину. Машина смотрела на него сотнями бликов на полированном капоте, насмешливо поблескивая фарами в свете фонарей.
Внутри силуэт не двигался. Просто сидел и ждал. Терпеливо. Спокойно. Будто у него была вечность в запасе. Будто Соник был чем-то само собой разумеющимся, чем-то, что можно ждать часами, не объясняя, не оправдываясь, не говоря ни слова.
«Чего ты ждешь?»
Вопрос прозвучал в голове так отчетливо, будто был сказан вслух. Соник даже оглянулся на секунду – не слышал ли кто. Но вокруг было пусто. Только ветер гонял мусор по асфальту да где-то вдалеке лаяла собака, надрывно, заливисто, будто чуяла что-то неладное.
Он перевел взгляд на темный провал подъезда напротив, на мусорные баки, на редкие огни в окнах жилого дома. Обычный ночной пейзаж. Ничего особенного.
Кроме этой черной машины.
Кроме него.
Гнев внутри разрастался, заполняя каждую клетку, каждую мышцу, каждую вену. Он чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как дрожат руки, как подкашиваются колени – не от страха, от ярости.
«Сколько можно? Сколько можно это терпеть? Эти взгляды, это молчание, это постоянное присутствие, от которого ни спрятаться, ни скрыться?»
Вспомнилось, как Шэдоу смотрел на него в летнем доме – тихо, спокойно, изучающе. Как кормил с ложки, как укрывал пледом, как молчал, когда он орал. Как стоял в коридоре клуба, просто стоял и смотрел, не приближаясь, не уходя, не объясняя.
«Что тебе от меня нужно?»
Ответа не было. Никогда не было.
Ноги сами понесли его вперед. Соник не думал, что делает – просто шел, сокращая расстояние между собой и этим проклятым автомобилем. Каждый шаг отдавался в правой ноге глухим пульсирующим толчком, но он не замечал боли. Не чувствовал ничего, кроме этой всепоглощающей, обжигающей злости.
Она толкала вперед, заставляла двигаться быстрее, заставляла сжимать кулаки до хруста в суставах.
Ремешок сумки больно впился в плечо – он даже не заметил, как перекинул ее через голову, как поправил лямку. Все движения были автоматическими, не требующими участия сознания. Тело работало само, пока голова кипела, переваривая единственную мысль: «он здесь, он снова здесь, он ждал меня, и я сейчас узнаю, какого черта ему надо».
Машина приближалась с каждым шагом. Вот уже можно разглядеть номер – знакомый, он видел его однажды, когда Шэдоу подвозил его домой после того случая. Вот уже видно, как блестит ручка двери, как отражает свет зеркало заднего вида, как чуть подрагивают от ветра дворники на лобовом стекле.
Внутри силуэт не шевелился. Просто сидел. Ждал.
Это бесило больше всего.
Соник остановился в полуметре от водительской двери.
Стекло было темным, непроницаемым. Он не видел лица того, кто сидел внутри, но знал – на него смотрят. Чувствовал кожей этот взгляд, тяжелый, почти осязаемый, от которого хотелось или провалиться сквозь землю, или разбить к чертям это стекло и добраться до него.
Он стоял и смотрел на свое отражение в тонированном стекле – размытое, искаженное, почти незнакомое. Силуэт в капюшоне, с взлохмаченными иглами, торчащими из-под ткани, с бешено горящими глазами.
«Кто это?» – мелькнула где-то на задворках сознания мысль. – «Это я?»
Да. Это он. Разъяренный, загнанный в угол, уставший от всего этого фарса.
Рука поднялась сама собой.
Костяшки пальцев – здоровой, правой руки – ударили по стеклу. Размеренно. Громко. Так, чтобы слышал не только тот, кто внутри, но и все, кто мог оказаться поблизости.
Стекло вздрогнуло, но устояло.
Еще один удар. Сильнее.
– Выходи.
Голос прозвучал хрипло, чужим, незнакомым. Соник не узнал его. Будто говорил не он, а кто-то другой, сидящий глубоко внутри и рвущийся наружу. Тот, кого он так долго сдерживал, заставлял молчать, убеждал, что все нормально.
Но все было не нормально.
Он ударил снова – на этот раз со всей силы, забыв о больной руке, о бинтах, о том, что вообще-то нельзя так напрягать незажившую рану. Левая, перевязанная, присоединилась к правой, и кулаки забарабанили по стеклу в каком-то бешеном, неуправляемом ритме.
– Я сказал, выходи! Выходи, мать твою!
Голос срывался на крик, на хрип, на что-то среднее между рычанием и воплем. Соник не контролировал себя. Не хотел контролировать. Впервые за долгое время он позволял себе эту роскошь – быть злым. По-настоящему. Без остатка.
Вокруг, кажется, начали собираться люди – краем глаза он заметил какие-то тени, услышал удивленные возгласы, чей-то смех. Но ему было плевать. Пусть смотрят. Пусть видят. Пусть знают, что с ним так нельзя.
Нельзя просто следить. Нельзя просто молчать. Нельзя просто быть рядом, не объясняя, не оправдываясь, не говоря ни слова.
Дверь открылась.