20 часть
Дверь открылась.
Шэдоу вышел из машины медленно, без спешки – плавно, будто у него была целая вечность в запасе. Высокий, темный, в простой черной толстовке вместо обычного пиджака, он словно вырастал из ночи, становясь ее неотъемлемой частью. Свет фонаря упал на его морду, выхватив из темноты острые скулы, прямой нос, эти проклятые рубиновые глаза, которые смотрели спокойно. Слишком спокойно для того, кого только что вытащили из машины агрессивным стуком. Черные иглы на его голове были аккуратно уложены – ни одна не торчала, ни одна не выдавала волнения. Идеальный. Непробиваемый.
Соник стоял напротив, сжимая кулаки так, что когти впивались в ладони до боли. Разница в росте была унизительной – приходилось задирать голову, смотреть снизу вверх, и это бесило еще больше, чем само присутствие этого типа. Синяя шерсть на загривке встала дыбом, иглы топорщились в разные стороны, выдавая состояние с головой. Он чувствовал, как под шерстью выступает пот, как дрожат ноздри от учащенного дыхания.
– Ты следишь за мной? – голос сорвался на хрип.
Шэдоу молчал. Просто смотрел.
– Я спрашиваю – ты следишь за мной?!
Тишина.
Где-то на периферии сознания Соник заметил, что вокруг начали собираться люди. Кто-то вышел из клуба покурить и замер с сигаретой в лапе, забыв ее зажечь. Две девушки-кошки в блестящих топиках остановились в паре метров, перешептываясь и пялясь на них ушастыми головами. Какой-то волк в кожаной куртке достал телефон, направил камеру в их сторону, сверкнув клыками в хищной усмешке. Из припаркованной неподалеку машины высунулась лобастая голова бульдога, привлеченная шумом.
Но Сонику было плевать. Пусть смотрят. Пусть видят. Пусть снимают.
– Ты охренел?! – заорал он, забыв, что вокруг люди. Иглы на его затылке встали торчком, голос срывался на визг. – Я тебе кто? Ребенок? Самка? Подопечный? Какого хера ты вообще лезешь в мою жизнь?
Шэдоу молчал. Стоял и смотрел этим своим невозможным взглядом – спокойным, немигающим, будто перед ним не разъяренный еж, а капризный детеныш, который скоро успокоится сам. Ни один мускул не дрогнул на его морде. Ни одна игла не шелохнулась.
Это было невыносимо.
Соник шагнул вперед, сокращая расстояние. Схватил его за воротник толстовки обеими лапами – здоровой правой и перевязанной левой, забыв о боли, о бинтах, о том, что вообще-то нельзя так напрягать незажившую рану. Когти впились в ткань, пальцы сжались до хруста в суставах. Он чувствовал под пальцами чужое тепло, чужую плоть, скрытую под тканью, и это почему-то бесило еще сильнее.
– Ты что, немой?! Отвечай, когда с тобой разговаривают!
Он притянул Шэдоу к себе – пришлось тянуться, становиться на носочки, потому что разница в росте была огромной. Шэдоу подался вперед послушно, без сопротивления. Слишком послушно. Слишком легко. Будто он только этого и ждал.
Они стояли почти вплотную. Соник чувствовал его дыхание – ровное, спокойное, без тени сбившегося ритма. Чувствовал запах – тот самый, дурманящий, от которого кружилась голова и хотелось или задохнуться, или вдохнуть еще глубже. Видел каждую деталь – темные иглы, аккуратно уложенные, гладкую кожу на морде, эти проклятые глаза, в которых не было ни страха, ни злости, ни даже удивления.
Только спокойствие. Только принятие. Только эта проклятая теплота, от которой внутри все переворачивалось.
Это бесило больше всего.
– Что ты молчишь?! – заорал он ему прямо в морду, брызгая слюной. – Скажи что-нибудь! Ударь в ответ! Что ты стоишь как истукан?!
Шэдоу молчал.
Где-то сзади засмеялись. Кто-то крикнул: «О, смотрите, женатики ссорятся!» Девушки-кошки захихикали, прикрывая рты ладошками, их хвосты подергивались от возбуждения. Волк с телефоном перешел на видео, ловя каждый момент, довольно скаля клыки. Бульдог из машины высунулся почти наполовину, пялясь на них круглыми глазами.
Соник слышал это краем уха, но не мог остановиться. Не мог.
Он разжал одну лапу, замахнулся и ударил. Кулак впечатался в грудь – твердую, напряженную, как каменная стена. Шэдоу даже не вздрогнул. Только чуть повернул голову, принимая удар, и снова посмотрел в глаза. Ни одна игла на его голове не шелохнулась. Ни один мускул не дрогнул.
– Ты... – выдохнул Соник и ударил снова. В то же место. Сильнее.
Никакой реакции.
– Скажи что-нибудь, твою мать!
Еще удар. Еще. По груди, по плечам, куда доставал. Кулаки молотили по темной ткани, по твердым мышцам, скрытым под ней. Левая лапа, перевязанная, отзывалась острой болью при каждом ударе – под бинтами что-то противно хрустнуло, но Соник не чувствовал ничего, кроме этой всепоглощающей, обжигающей ярости.
Она заполняла его целиком. Выплескивалась наружу вместе с каждым ударом, с каждым выкриком, с каждым хриплым вдохом. Синяя шерсть на груди взмокла от пота, иглы на голове стояли дыбом, делая его похожим на разъяренного дикобраза. Глаза горели бешенством, ноздри раздувались, клыки были оскалены.
– Ты достал! – кулак в грудь. – Ты меня достал! – еще один. – Я не могу уже! Не могу!
Шэдоу стоял и принимал. Не защищался. Не отвечал. Просто стоял, чуть наклонив голову, и смотрел этим своим взглядом, в котором не было ничего, кроме... чего? Спокойствия? Принятия? Чего-то такого, от чего внутри все переворачивалось.
Каждый удар отдавался в его теле глухим стуком, но он даже не морщился. Стоял, как скала, о которую разбивались волны чужой ярости. И продолжал смотреть. Прямо в глаза. Не отводя взгляда.
Вокруг собиралось все больше народу. Кто-то уже откровенно ржал, тыкая пальцами в их сторону. Кто-то снимал на телефон, ловя ракурс получше. Девушки-кошки шептались, прикрывая рты ладошками, их уши подергивались, ловя каждое слово. Волк в кожаной куртке присвистнул и крикнул: «Эй, темный, дай сдачи! Чего терпишь? Не мужик, что ли?»
Шэдоу повел головой, скользнул взглядом по толпе. Увидел телефоны. Увидел узнающие лица – кто-то точно знал его, кто-то уже понял, кто стоит перед ними. На секунду в его глазах мелькнуло что-то – не страх, нет. Досада? Усталость? Раздражение от того, что их разговор стал публичным спектаклем?
Он снова посмотрел на Соника.
И вдруг его лапа – большая, темная, с аккуратными когтями – накрыла пальцы Соника, все еще сжимающие воротник. Не сильно. Не грубо. Мягко. Почти невесомо. Тепло чужой ладони обожгло холодные пальцы, заставило на секунду замереть.
– Пойдем, – сказал он тихо. Так тихо, что только Соник услышал сквозь шум в ушах.
И потянул. Не отрывая от себя, не разжимая его хватку – просто повел за собой, увлекая в сторону от толпы, от чужих глаз, от камер. Его пальцы по-прежнему лежали поверх лап Соника – не сжимали, не удерживали, просто были рядом, направляли.
Соник не понял, что произошло. Только почувствовал, как его ведут – мягко, но настойчиво, как детеныша, который закатил истерику в публичном месте. Он хотел вырваться, хотел заорать, хотел ударить снова, но ноги сами понесли его следом.
Они прошли мимо зверо-людей, которые расступались перед ними, как море перед кораблем.
Шэдоу завел Соника в узкий проход между зданиями – туда, где не доставал свет фонарей, где только бледные прямоугольники окон на верхних этажах разбавляли темноту, да где-то в глубине мигала неоновая вывеска какой-то шаурмичной, ритмично окрашивая стены в грязно-розовый. Здесь пахло мочой, прелыми картонками и еще чем-то кислым – обычный городской переулок, каких тысячи, куда сворачивают только по нужде или чтобы скрыться от чужих глаз.
Шаги гулко отдавались от стен, усиленные эхом. Подошвы кроссовок Соника шаркали по асфальту – устало, тяжело, без той легкости, с которой он обычно двигался. Где-то в глубине переулка зашуршало – крысы, потревоженные в своем ночном убежище. Сверху, с карниза, сорвалась голубь, шумно захлопала крыльями, уносясь в темноту.
Шэдоу остановился, отпустил его лапу. Отступил на шаг. Встал так, чтобы свет из проема падал ему на спину, оставляя морду в тени. Только глаза горели – два рубиновых уголька в темноте, немигающие, внимательные. Черные иглы на его голове чуть взлохматились – ветер добрался и до них, но он даже не поправил, просто стоял и смотрел.
Соник моргнул, приходя в себя.
До него дошло. Его увели. С места событий. Просто взяли за лапу и увели, а он даже не сопротивлялся – замер, когда эти пальцы коснулись его дрожащих пальцев. Позволил себя вести. Позволил себя спрятать.
– Ты что творишь? – голос сорвался на хрип, вырываясь из груди с присвистом. – Ты зачем меня сюда притащил?
Тишина.
Только ветер завывал где-то над крышами, да капала вода из сломанной трубы – мерно, ритмично, будто отсчитывая секунды. Кап. Кап. Кап.
– Боишься, что увидят, как на тебя орут? – Соник сделал шаг вперед, кроссовки глухо стукнули по асфальту. – Боишься, что узнают, какой ты на самом деле?
Шэдоу молчал. Просто стоял и смотрел – все тем же спокойным, немигающим взглядом, от которого внутри все переворачивалось. Ни один мускул не дрогнул на его морде. Ни одна игла не шелохнулась. Он был как статуя – совершенная, неподвижная, высеченная из обсидиана.
Это молчание было хуже любых слов. Оно провоцировало. Дразнило. Вытягивало наружу то, что Соник так старательно прятал глубоко внутри. Ярость, которая чуть поутихла по дороге, снова вскипела, заполняя грудь горячей лавой.
– Отвечай! – рявкнул он и снова вцепился в воротник толстовки Шэдоу обеими лапами. Ткань натянулась, пальцы впились в нее, но тот даже не шелохнулся.
Соник дернул его на себя, заставляя наклониться – пришлось тянуться вверх, почти вставать на цыпочки, задирать голову, чтобы оказаться на одном уровне с этой темной громадиной, возвышающейся над ним. Шэдоу подался вперед без малейшего сопротивления – так легко, будто сам хотел оказаться ближе. Будто каждый миллиметр расстояния между ними был для него пыткой.
Они стояли почти нос к носу. Соник чувствовал его дыхание – ровное, спокойное, без тени сбившегося ритма. Теплый воздух касался его морды, смешивался с его собственным – частым, рваным, горячечным. Чувствовал запах – тот самый, дурманящий, от которого кружилась голова и хотелось или задохнуться, или вдохнуть еще глубже. Что-то древесное, с нотками дорогого парфюма и еще чего-то неуловимого, личного, принадлежащего только ему.
– Скажи что-нибудь, – прошипел он, тряхнув воротник. Синяя шерсть на его загривке стояла дыбом, иглы топорщились в разные стороны, делая его похожим на разъяренного дикобраза. – Скажи хоть слово.
Шэдоу молчал.
В темноте переулка его глаза горели особенно ярко – два рубиновых огня, в которых не было ни страха, ни злости. Там было что-то другое. Что-то, чему Соник боялся дать название. Теплое. Почти нежное. То, от чего внутри все сжималось в тугой болезненный узел.
Но Соник не мог позволить себе видеть это. Не мог. Потому что если это правда, если это действительно то, о чем он думает – тогда рушится все. Тогда его злость, его ярость, его право ненавидеть – все становится неправильным.
Поэтому он видел другое.
Он видел человека, который купил целый клуб, чтобы держать его на коротком поводке. Который следит за ним каждый вечер, контролирует каждый шаг. Который появляется везде, где бы Соник ни был – у клуба, на улице, даже в мыслях.
Это не забота. Это власть.
Это было невыносимо.
Соник разжал одну лапу, замахнулся и ударил. Кулак впечатался в грудь – твердую, напряженную, как каменная стена. Он чувствовал под костяшками чужую плоть, чувствовал, как напряглись мышцы, принимая удар. Шэдоу даже не вздрогнул. Только чуть повернул голову, принимая удар, и снова посмотрел в глаза.
Ничего. Ни боли, ни злости, ни удивления. Только это проклятое спокойствие.
– Ты... – выдохнул Соник и ударил снова. В то же место. Сильнее.
Звук удара глухо разнесся по переулку, отразился от стен, вернулся эхом. Где-то в глубине зашуршало – крысы разбегались, напуганные шумом.
Никакой реакции.
Еще удар. Еще. По груди, по плечам, куда доставал. Кулаки молотили по темной ткани, по твердым мышцам, скрытым под ней. Левая лапа, перевязанная, отзывалась острой болью при каждом ударе – под бинтами что-то противно ныло, раздираемое резкими движениями. Но Соник не чувствовал ничего, кроме этой всепоглощающей, обжигающей ярости.
– Ты думаешь, я не вижу? – кричал он, нанося удар за ударом. – Думаешь, я не замечаю, как ты на меня смотришь?
Удар. Еще один. Глухой стук кулаков о чужое тело смешивался с его хриплым дыханием.
– Каждый вечер! Каждый гребаный вечер ты стоишь там и пялишься!
Удар. Шэдоу качнулся, но устоял. Даже не поднял лапы, чтобы защититься. Только смотрел – все тем же немигающим, спокойным взглядом.
– Думаешь, я не знаю, что это ты купил клуб? Думаешь, я не понимаю, зачем ты это сделал?!
Голос сорвался на крик, на визг, на что-то среднее между рычанием и воплем.
«Купил клуб. Просто взял и купил. Не для денег – у него их и так полно. Не для престижа – ему это не нужно. Значит, для чего-то другого. Для чего? Чтобы следить? Чтобы контролировать? Чтобы я был у него под колпаком, на виду, чтобы знал – он здесь, он рядом, он может в любой момент появиться».
– Думаешь, я теперь твой?! – заорал он, вкладывая в удар всю силу. – Думаешь, если ты меня подобрал, если ты меня лечил, если ты за мной таскаешься как привязанный – я теперь твоя собственность?!
Удар. Еще один.
– Я тебе никто! Слышишь?! Никто!
Шэдоу молчал. Стоял и смотрел, принимая удары, не защищаясь, не отвечая. И это молчание было хуже всего. Оно говорило: «Ты можешь бить сколько хочешь. Ты можешь кричать сколько хочешь. Я все равно буду здесь».
– Я тебя не просил! – голос сорвался. – Не просил помогать! Не просил лечить! Не просил ничего!
Кулак врезался в плечо. Шэдоу даже не поморщился.
– Чего ты добиваешься?! Чтобы я был благодарен? Чтобы я упал к твоим ногам и сказал спасибо?!
Удар. Еще один. Соник уже задыхался, слова вырывались вместе с хриплым дыханием, смешивались со слюной, с потом, заливающим глаза.
– Так не дождешься! Слышишь?! Не дождешься!
Он бил и бил, пока не выдохся окончательно. Лапы опустились сами собой, повисли плетьми. Дыхание вырывалось из груди рваными хрипами, легкие горели огнем. Он все еще держал Шэдоу за воротник – просто потому, что не мог разжать пальцы. Не мог отпустить.
Перед глазами все плыло от усталости. Силуэт Шэдоу расплывался, двоился, но глаза оставались четкими – два рубиновых огня, смотрящих прямо в душу.
– Почему... – выдохнул он, и голос сорвался. – Почему ты не отвечаешь? Почему не бьешь в ответ? Ты же сильнее. Ты же... ты же можешь.
Шэдоу молчал.
Но что-то в его взгляде изменилось. Совсем чуть-чуть, на грани восприятия. Теплота, которая там была, стала глубже, интенсивнее. Рубиновые глаза смотрели с чем-то, чему Соник не мог подобрать названия.
И вдруг Шэдоу поднял лапу – медленно, очень медленно, будто давая время отстраниться, если Соник захочет. Теплые пальцы коснулись его морды – щекотно, невесомо, кончиками. Провели по скуле, стирая дорожку от пота. Осторожно, будто он был сделан из хрусталя.
Соник замер. Сердце пропустило удар.
– Не надо, – сказал Шэдоу тихо. Так тихо, что слова почти растворились в шуме ветра. – Не надо так.
Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть, на грани слышимости. Но Соник услышал.
И в этом голосе не было власти. Не было контроля. Не было ничего из того, что Соник себе придумал.
Было что-то другое. Что-то, чему он отказывался верить.
Это было слишком. Слишком много. Слишком.
Соник дернулся, отшатнулся, но пальцы Шэдоу уже упали, не удерживая, не настаивая. Просто коснулись и отпустили.
– Не смей, – прохрипел Соник, отступая еще на шаг. – Не смей меня трогать.
Шэдоу не двигался. Стоял и смотрел. В его глазах не было обиды – только та же проклятая теплота.
Соник смотрел на него и чувствовал, как внутри все клокочет. Злость никуда не делась – она просто сменила форму, превратилась во что-то другое. Во что-то, чему он отказывался давать имя.
– Что тебе от меня нужно? – спросил он. Голос сел, превратился в хриплый шепот.
Шэдоу смотрел на него долго. Очень долго. Так долго, что Соник уже решил – не ответит. Ветер завывал над крышами, где-то капала вода, вдалеке гудел город – а они стояли и смотрели друг на друга.
– Я не знаю, – сказал он наконец.
Этот ответ был хуже любого другого.
– Что значит – не знаешь? – Соник шагнул вперед, снова оказавшись вплотную. – Ты купил клуб. Ты следишь за мной. Ты таскаешься за мной как привязанный. Ты... ты возишься со мной как с больным. А теперь говоришь, что не знаешь?!
Шэдоу смотрел на него. В его взгляде не было защиты, не было брони, которой он обычно отгораживался от мира. Только усталость. И что-то еще. Что-то очень похожее на... тоску? Что-то такое, от чего у Соника внутри все оборвалось.
– Я правда не знаю, – повторил он. – Я просто... не могу иначе.
В рубиновых глазах что-то мелькнуло – не боль, не страх. Что-то другое. Что-то очень личное, очень глубокое, что Шэдоу никогда никому не показывал.
Соник смотрел в эти глаза и видел в них то, чего не видел раньше. Не силу. Не власть. Не превосходство. А что-то очень простое и очень страшное.
Он вдруг осознал, как близко они стоят. Его лапы все еще сжимают чужой воротник. Грудь Шэдоу почти касается его груди с каждым неровным вдохом. Чужое тепло проникает сквозь ткань толстовки, сквозь шерсть, сквозь кожу – прямо в кровь.
А эти глаза... эти проклятые глаза смотрят так, будто видят что-то, чего не видят остальные.
Пальцы разжались сами собой. Соник отпустил воротник, отступил на шаг. Посмотрел на свои лапы – они дрожали. Мелко, противно, не переставая.
– Ты больной, – бросил он. – Реально больной. Думаешь, если будешь таскаться за мной, если купишь весь этот гребанный клуб, если будешь стоять в окне каждый вечер – я стану твоим? Никогда.
Развернулся и пошел прочь. Быстро, почти бегом, спотыкаясь о мусор, о трещины в асфальте, о собственную больную правую ногу, которая вдруг напомнила о себе острой вспышкой. Подошвы кроссовок шлепали по лужам, разбрызгивая грязную воду.
Сзади послышался звук – шаги? Нет, показалось.
Он вылетел из переулка. Люди у входа в клуб все еще стояли, смотрели, шептались. Кому-то было весело – смешки, тычки пальцами.
Соник прошел мимо, даже не взглянув в их сторону. Сел в подошедший автобус, рухнул на сиденье.
В голове крутилось одно: «Не могу иначе. Не могу иначе».
И эти глаза. Рубиновые, дурацкие, с этим проклятым спокойствием.
И это прикосновение. Которого вообще не должно было быть.
– Придурок, – выдохнул он, откидываясь на спинку сиденья. – Чего тебе от меня надо?
Автобус тронулся.
А в переулке, там, где на асфальте остались следы их борьбы, все еще стоял темный силуэт.
Шэдоу стоял неподвижно, глядя вслед уехавшему автобусу. Потом медленно поднял лапу и коснулся груди – там, куда пришлось больше всего ударов. Под толстовкой наверняка расцветут синяки. Наверняка будет больно.
Но на морде не дрогнул ни один мускул.
Только глаза. В этих глазах было все, что он не мог сказать вслух.
«Я не хочу власти. Я не хочу контроля. Я просто... не могу иначе».
Он постоял еще немного, потом развернулся и пошел обратно к машине – медленно, тяжело, будто каждый шаг давался с трудом. Люди у входа расступились перед ним, провожая взглядами.
Сел в машину. Завел двигатель. Посидел еще немного, глядя на пустую остановку.
Пальцы, которые всего несколько минут назад касались чужой щеки, все еще хранили это тепло. Шэдоу сжал их в кулак.
Потом машина сорвалась с места и исчезла в ночи.
---
Автобус трясло на каждой кочке, на каждом повороте – старые городские маршрутки никогда не славились плавностью хода, а ночные так вообще ездили как попало. Соник сидел у окна, привалившись виском к холодному стеклу, и смотрел, как за мутным пластиком проплывают огни ночного города.
Фонари. Витрины магазинов. Редкие прохожие, спешащие по своим делам. Неоновые вывески. Все смазывалось в одну сплошную полосу, когда автобус набирал скорость, и снова распадалось на отдельные фрагменты, когда он тормозил на светофорах.
В салоне пахло старой обивкой, выхлопными газами, пробивающимися сквозь щели, и еще кем-то – то ли женщиной в цветастом платке на переднем сиденье, то ли мужчиной в рабочей робе, который дремал в самом конце, прижимая к груди потрепанный портфель. Обычный ночной автобус. Обычные люди. Обычная жизнь.
Соник смотрел на свое отражение в стекле.
Силуэт расплывался, накладывался на проплывающие мимо огни, делаясь то ярче, то почти прозрачным. Синяя шерсть, взлохмаченные иглы, темные круги под глазами – он выглядел именно так, как чувствовал себя последние несколько дней. Разбито. Устало. Пусто.
Он поднял лапу, посмотрел на костяшки. Кожа на них была содрана – там, где кулаки врезались в чужую грудь, в чужое тело, которое даже не дрогнуло под ударами. Не покраснели, не вспухли – просто приняли и стерпели, как скала принимает удары волн.
«Почему ты не бьешь в ответ?»
Собственный вопрос все еще звучал в голове, отдавался эхом в пустоте черепа. И ответа не было. Только это дурацкое спокойствие, только эти глаза, только это прикосновение – такое нежное, такое неуместное, такое невозможное.
Соник провел пальцами по тому месту на скуле, где несколько минут назад его касались чужие теплые пальцы. Кожа там все еще горела – или просто казалось? Он не мог понять. Не мог отделить реальность от того, что сам себе придумал.
«Не надо так».
Шепот Шэдоу въелся в память, засел где-то глубоко, пульсировал в такт сердцу. В этом голосе не было приказа. Не было власти. Не было ничего из того, что Соник так старательно в него вкладывал весь вечер.
Было что-то другое. Что-то, чему он отказывался верить.
– Да пошел ты, – прошептал Соник одними губами, не разжимая зубов.
Стекло запотело от его дыхания. Он провел по нему пальцем, размазывая влагу, и отражение стало еще более размытым, еще более чужим.
В кармане завибрировал телефон.
Он достал, посмотрел на экран. Тейлз.
«Ты где? Я волнуюсь. Ответь, пожалуйста».
Соник посмотрел на сообщение. Потом набрал ответ – коротко, сухо:
«Нормально. Еду домой. Завтра поговорим».
Отправил и убрал телефон обратно в карман.
Не сейчас. Сейчас он не мог. Сейчас он вообще не знал, что говорить. Как объяснить Тейлзу то, чего сам не понимал? Как рассказать о том, что произошло в переулке, если слова застревали в горле, не успевая оформиться в мысли?
Автобус качнуло на повороте, и Соник чуть не стукнулся головой о стекло. Выругался сквозь зубы, поправил сумку на коленях.
За окном проплывали знакомые места. Вот магазин, в который они с Тейлзом ходили за продуктами. Вот остановка, где он всегда выходил в детстве, возвращаясь из школы. Вот поворот на их улицу.
Скоро дом.
Мысль о доме, о маме, о теплой кухне с вечным запахом блинов на секунду согрела, но тут же ушла, оставив после себя только пустоту. Потому что дома придется делать вид, что все нормально. Улыбаться, отвечать на вопросы, есть, пить чай – и делать вид, что ничего не случилось.
А случилось.
Что-то случилось. Что-то, чему он не мог дать названия.
Соник закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.
Перед внутренним взором снова встал переулок. Темные стены, неоновая вывеска в глубине, грязный асфальт под ногами. И он – высокий, темный, неподвижный. С этими глазами. С этими проклятыми глазами, в которых не было ни страха, ни злости, ни защиты.
«Я не знаю. Я просто... не могу иначе».
Четыре слова. Всего четыре слова, а застряли в мозгу намертво, въелись под череп, свернулись там колючим клубком.
Что значит – не могу иначе? Кто его просил? Кто заставлял?
Соник сжал здоровую лапу в кулак, чувствуя, как когти впиваются в ладонь. Боль отрезвляла, возвращала в реальность, не давала провалиться в это липкое, тягучее состояние, в котором он находился последние полчаса.
Автобус подъезжал к его остановке. Соник поднялся, прошел к выходу, держась за поручни. Левая лапа отозвалась болью, когда он перенес на нее вес – пришлось перехватить сумку правой, здоровой.
Вышел на улицу.
Воздух здесь был другой – не такой, как у клуба. Тихий, спокойный, пахнущий листвой и цветами из чьих-то палисадников. Район частных домов спал, только в нескольких окнах горел свет – кто-то смотрел телевизор, кто-то читал, кто-то просто не мог уснуть.
Соник пошел по знакомой дороге. Мимо заборов, мимо кустов, мимо старой скамейки, на которой они с Тейлзом когда-то сидели часами, болтая о всякой ерунде.
Дом. Калитка. Дорожка к крыльцу.
Он толкнул дверь – она оказалась незаперта. Мама всегда оставляла, когда знала, что он должен вернуться.
В прихожей горел ночник – тусклая лампочка в виде свечи, которую мама купила на какой-то ярмарке сто лет назад. Пахло домом – тем самым запахом, который не спутаешь ни с чем. Уютом. Спокойствием. Безопасностью.
Соник скинул кроссовки, повесил сумку на крючок. Прошел на кухню – мама оставила ему ужин под крышкой, как делала всегда. Рядом записка: «Сынок, поешь обязательно. Я спать. Люблю».
Он посмотрел на тарелку, на записку, и вдруг почувствовал, как в груди что-то сжимается. Не боль – благодарность. Тихая, теплая, от которой хотелось плакать, но он не позволял себе.
Поел? Нет. Не хотелось.
Просто прошел в свою комнату, закрыл дверь, рухнул на кровать.
Потолок был тем же, что и всегда. Белый, с легкой трещиной в углу – той самой, которая появилась еще в детстве. Соник смотрел на нее и пытался ни о чем не думать.
Не получалось.
Перед глазами снова и снова всплывали картинки. Шэдоу у окна. Шэдоу, выходящий из машины. Шэдоу, стоящий в переулке с этим своим взглядом. Шэдоу, касающийся его щеки.
И этот шепот. «Не надо так».
– Чего ты добиваешься? – прошептал Соник в потолок. – Чего тебе от меня надо?
Ответа не было. Только тишина, только далекий шум города за окном, только собственное сердце, которое все никак не могло успокоиться.
Он перевернулся на бок, поджал ноги к животу – в позу ежа, свернувшегося в клубок. Левая лапа, перевязанная, оказалась прижатой к груди. Он чувствовал, как под бинтами пульсирует тепло – рука ныла, напоминая о каждом ударе, который он нанес.
Надо перемотать. Надо встать и перемотать.
Не хотелось.
Вообще ничего не хотелось.
Только лежать и смотреть в стену. И не думать. Не думать о рубиновых глазах. Не думать о теплых пальцах на своей щеке. Не думать о словах «не могу иначе», которые засели в голове намертво.
Мысли текли медленно, тягуче, как патока. Он вспомнил, как Шэдоу кормил его в летнем доме – осторожно, терпеливо, будто это было самое важное дело в его жизни. Как укрывал пледом по ночам. Как смотрел, когда он ел – этим своим взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
«Это не забота. Это контроль. Это власть».
Он повторял это как мантру, пытаясь убедить себя. Пытаясь заткнуть тот голос внутри, который шептал: «А если нет? Если это что-то другое?»
– Нет, – сказал он вслух. – Нет. Он просто больной. Просто псих, которому нужна игрушка. И я эту игрушку ему не дам.
Слова звучали уверенно. Почти убедительно.
Почти.
Телефон снова завибрировал. Тейлз. Опять.
«Точно нормально? Может, заехать завтра?»
Соник посмотрел на экран, подумал секунду и набрал:
«Заезжай. Поговорим».
Отправил и отложил телефон в сторону.
Тейлз. Друг. Почти брат. С ним можно было поговорить. С ним можно было хотя бы попытаться разобраться в том, что происходит.
А пока – спать. Потому что если не спать, мысли съедят с потрохами.
Соник закрыл глаза и провалился в темноту.
от автора:
сам пукнул, сам понюхал называется 🦶🏼