Не для тебя.

Солнце било в глаза нещадно, пробиваясь сквозь тонкие занавески и пыльное стекло. Соник зажмурился, попытался отвернуться, но тело не слушалось – тяжелое, ватное, будто его всю ночь месили скалкой.

Он приоткрыл один глаз, посмотрел на часы на телефоне. Почти одиннадцать. Проспал. Конечно, проспал.

В комнате пахло утром – свежестью, пылью, и еще чем-то вкусным из кухни. Мама готовила завтрак – он слышал, как на кухне звякает посуда, как шипит масло на сковородке.

Соник сел на кровати, поморщился от боли в левой лапе. Посмотрел на бинты – они сбились за ночь, съехали, открывая розовую кожу с темными пятнами синяков, которые уже начали проступать после вчерашнего. Костяшки правой, которой он бил больше, тоже саднили – кожа на них была содрана, подсохла, стянулась неприятной коркой.

Он пошевелил пальцами. Больно. Но терпимо.

Вчерашнее накатывало волнами, стоило только открыть глаза. Переулок. Удары. Молчание. Это прикосновение.

Соник тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Встал, доковылял до ванной. Умылся холодной водой, пытаясь согнать с лица затравленное выражение, которое увидел в зеркале. Посмотрел на сбитые костяшки. На синяки, проступающие сквозь шерсть. На темные круги под глазами.

«Как я вообще дошел до этого?»

Мысль пришла и ушла, не задержавшись. Слишком много всего накопилось, чтобы раскладывать по полочкам.

На кухне мама уже накрывала на стол. Блины, сметана, варенье, чай – все как всегда. Увидев его, она улыбнулась, но в глазах мелькнуло беспокойство. Соник сел, взял чашку, уставился в одну точку.

В прихожей хлопнула дверь.

– Это я! – голос Тейлза. – Соник, ты дома?

Мама улыбнулась: «Проходи, Тейлз, завтракать будешь?»

Тейлз зашел на кухню – взлохмаченный, с двумя хвостами, которые нервно подергивались. Увидев Соника, замер на секунду. Увидел сбитые костяшки. Увидел перевязанную лапу. Увидел темные круги под глазами.

– Ты чего? – спросил он осторожно, садясь напротив. – Что случилось?

Мама поставила перед ним тарелку, налила чай и быстро ушла в гостиную, оставив их одних. Она всегда знала, когда надо исчезнуть.

Соник молчал долго. Смотрел в чашку, водил пальцем по краю. Потом поднял глаза на Тейлза.

Тейлз. Рыжий, с этими двумя хвостами, которые вечно выдавали его волнение. Лучший друг. Почти брат. С которым они поссорились из-за какой-то ерунды, из-за какого-то парня, которого Тейлз привел в дом. И обида все еще сидела где-то глубоко, но сейчас, глядя на него, Соник понял – она уже не важна. Совсем не важна.

– Много чего, – сказал он наконец. Голос сел, пришлось откашляться. – Слишком много.

Тейлз ждал. Не торопил. Просто сидел и смотрел своими голубыми глазами, в которых было столько беспокойства, что у Соника внутри что-то дрогнуло.

– Помнишь того клиента? – спросил Соник. – Который меня тогда... ну, после которого я в бинтах ходил?

Тейлз кивнул, хвосты перестали дергаться, замерли.

– Он меня избил. Я в окно прыгал. Со второго этажа. – Соник говорил ровно, будто не о себе. – Потом меня какой-то тип подобрал на дороге. Отвез к себе, лечил. Два дня я у него прожил, пока в себя приходил.

Тейлз слушал, не перебивая. Только хвосты снова начали подергиваться – нервно, быстро.

– А потом оказалось, что он купил клуб, где я работаю. – Соник усмехнулся, но усмешка вышла кривой. – Просто взял и купил. Представляешь?

– Подожди, – Тейлз нахмурился. – Он купил целый клуб? Из-за тебя?

– А я откуда знаю? – Соник дернул плечом. – Может, из-за меня. Может, ему просто приспичило в шоу-бизнес залезть. Не важно.

– Не важно? – Тейлз приподнял бровь. – Соник, это очень даже важно. Человек покупает целое заведение, где ты работаешь, после того как два дня тебя выхаживал. Это не просто «приспичило».

Соник промолчал. Отхлебнул чай, хотя чай давно остыл.

– Рассказывай дальше, – попросил Тейлз. – Что было потом?

– Потом я вышел на работу. После травмы. – Соник покрутил в руках чашку. – И каждый вечер, когда я в зале, он стоит наверху. В своем кабинете. У окна. И смотрит.

– Смотрит?

– Да. Просто стоит и смотрит. Часами. Не отрываясь.

Тейлз молчал, переваривая.

– И так каждый день? – спросил он наконец.

– Каждый. – Соник поставил чашку на стол. – Я уже с ума начал сходить от этого взгляда. Чувствую его кожей, даже когда не смотрю наверх.

– А ты пробовал с ним поговорить? Ну, по-нормальному?

Соник усмехнулся.

– Пробовал. Вернее, не пробовал – само вышло. Вчера вышел после смены, а он у входа на машине стоит. Ждет. Я и сорвался.

– Что значит – сорвался?

– Орал на него. При всех. – Соник посмотрел на свои сбитые костяшки. – А потом... он меня в переулок увел, чтобы люди не снимали. И там я его бил, Тейлз. Просто бил. Долго. Сильно. А он стоял и молчал. Даже не защищался.

Тейлз смотрел на него во все глаза. Хвосты замерли, не двигались.

– И что он? – спросил тихо.

– Ничего. – Соник покачал головой. – Стоял, смотрел на меня этими своими глазищами. А потом... – он запнулся. – Потом спросил, что ему от меня нужно. Я сказал – не знаю. И добавил: «Я просто не могу иначе».

– Не могу иначе? – переспросил Тейлз. – Так и сказал?

– Ага.

Тейлз откинулся на спинку стула, сложил лапы на груди. Посмотрел на Соника долгим, изучающим взглядом.

– Соник, – сказал он медленно. – Ты сейчас послушай меня. Просто послушай, ладно?

Соник кивнул.

– Этот тип подобрал тебя на дороге, когда ты был в отключке. Два дня выхаживал. Кормил, поил, ухаживал. Потом купил клуб, где ты работаешь. Каждый вечер стоит у окна и смотрит на тебя. Ждет у выхода после смены. Позволяет себя бить – не защищается, не отвечает. И говорит, что не может иначе.

Тейлз сделал паузу.

– Ты правда думаешь, что ему нужна власть над тобой?

Соник открыл рот, чтобы ответить, и закрыл.

– Он богатый, – сказал он наконец. – У таких, как он, всегда свои цели.

– Свои цели, – согласился Тейлз. – Но знаешь что? Если бы он хотел тебя контролировать, он бы давно это сделал. Уволил бы, заставил делать что-то, угрожал. А он что делает? Стоит и смотрит. Ждет. Терпит, когда ты его бьешь.

– И что это, по-твоему? – спросил Соник, и в голосе его послышались нотки, которых он сам не ожидал.

Тейлз посмотрел на него прямо.

– А ты сам подумай. Что делают люди, когда не могут без кого-то? Когда не могут иначе?

Соник замер.

– Он влюблен в тебя, придурок, – сказал Тейлз тихо. – По-настоящему. И понятия не имеет, как с этим быть.

Тишина повисла в кухне. Только часы тикали на стене.

– Это бред, – сказал Соник, но голос дрогнул.

– Это не бред. – Тейлз покачал головой. – Ты просто боишься в это поверить. Потому что если это правда – тогда вся твоя злость, вся твоя ярость, все, что ты на него выплеснул – оно становится неправильным. И ты не знаешь, что с этим делать.

Соник молчал. Смотрел в стол.

– Я не знаю, – прошептал он наконец. – Я правда не знаю.

Тейлз протянул лапу через стол, сжал его плечо.

– Никто не знает, – сказал он. – Но ты не один. Ладно? Я рядом. Что бы там ни было.

Соник поднял на него глаза. Встретился взглядом с другом, который, несмотря на недавнюю ссору, снова был здесь. Снова готов был слушать и поддерживать.

И вдруг стало легче. Совсем чуть-чуть, на грани восприятия. Но легче.

– Спасибо, – сказал он хрипло.

Тейлз улыбнулся – впервые за долгое время по-настоящему.

Они посидели еще немного, допивая остывший чай. Тейлз рассказал, что у него там происходит – какие-то проекты, какие-то планы. Соник слушал вполуха, но кивал, делая вид, что внимателен. Главное было не в словах. Главное было в том, что Тейлз рядом. Что они снова могут вот так сидеть и молчать, и это молчание не давит, а успокаивает.

Когда часы показали начало первого, Тейлз встал.

– Мне пора, – сказал он. – Дела. Но ты это... если что – звони. В любое время. Я приеду.

Соник кивнул. Проводил его до двери, закрыл за ним.

Вернулся в свою комнату, сел на кровать. Посмотрел на сбитые костяшки.

«Он влюблен в тебя, придурок».

Слова Тейлза застряли в голове, не желая уходить. Соник помотал головой, пытаясь стряхнуть их, но они въелись глубоко, засели под черепом колючим комком.

– С чего он вообще это взял? – прошептал Соник, обращаясь к пустой комнате. – Какой еще влюблен? Бред.

Но внутри уже не было той уверенности, с которой он проснулся утром.

---

После ухода Тейлза квартира погрузилась в тягучую тишину.

Соник сидел на кровати, привалившись спиной к холодной стене, и наблюдал, как солнечный зайчик медленно путешествует по полу. Сначала он золотым пятном лежал на ковре, потом перебрался на половицу, затем добрался до ножки стула и замер, словно размышляя – ползти дальше или остаться. Соник следил за ним с отсутствующим выражением морды, потому что следить за бесполезным светом было проще, чем разбираться в собственной голове.

В голове творилось нечто невообразимое.

Обрывки мыслей налетали друг на друга, путались, цеплялись один за другой, как вагоны разбитого состава. Тейлз с его пронзительными голубыми глазами. Шэдоу с его проклятым спокойствием. Переулок, пропахший сыростью и крысиным пометом. Собственные кулаки, впечатывающиеся в чужую грудь. И это прикосновение – легкое, почти невесомое, от которого до сих пор горела щека.

Соник провел ладонью по морде, будто пытаясь стереть наваждение. Бесполезно.

Он поднялся, прошелся по комнате. Остановился у окна, толкнул раму – впустить свежего воздуха, проветрить застоявшиеся мысли. В лицо пахнуло прохладой, смешанной с запахом прелой листвы и далекого дыма – кто-то уже топил печь, хотя до холодов оставалось время.

За окном кипела своя, параллельная жизнь. Соседский рыжий кот развалился на крыльце, жмурясь от последних лучей. Девочка лет десяти нарезала круги на велосипеде, заливисто хохоча. Парень в наушниках прошагал мимо, насвистывая мотив, который когда-то крутили по радио, но название стерлось из памяти.

Привычный вечер. Привычные лица. Привычная реальность.

Которая сейчас ощущалась невероятно далекой, будто отделенной толстым стеклом.

Соник оперся локтями на подоконник, уткнулся подбородком в переплетенные пальцы. Ветер теребил иглы на затылке, холодил кожу, забирался под воротник футболки. В этом было что-то отрезвляющее – в этом ветре, в этом угасающем дне, в этом неизбежном приближении ночи, которое нельзя отменить, как ни старайся.

«Интересно, он сейчас там? – мысль пришла незваной и тут же вызвала раздражение. – У окна? Смотрит?»

Он мотнул головой, прогоняя видение. Хватит. На сегодня лимит исчерпан.

Телефон в кармане джинсов ожил короткой вибрацией. Соник вытащил его, глянул на экран. Эми.

«Ты сегодня будешь?»

Он набрал короткое «да» и отправил. Подумал секунду и добавил: «Надо перетереть. Мы с Сильвером».

Ответ пришел мгновенно: «Ок. Ждем».

Соник сунул мобильник обратно и снова уставился в окно. Солнце почти скрылось за горизонтом, небо налилось густой синевой, где-то над крышами зажглись первые звезды – робкие, едва заметные в городской подсветке. Ветер стих, и вместе с ним замерло все вокруг, будто город затаил дыхание перед долгой ночью.

Он простоял так неизвестно сколько – минуту, а может, час. Время потеряло значение, растеклось вязкой лужей по краям сознания. Мысли угомонились, спрятались по углам, затаились. Осталась только тишина и этот вечер, медленно перетекающий в ночь.

Потом он моргнул, и оцепенение спало.

В соседском доме вспыхнул свет – желтый квадрат окна повис в темноте, как спасательный маяк. Где-то залаяла собака, хлопнули дверцы машины, заиграла музыка из приоткрытой форточки. Город перестраивался на ночной лад, менял ритм, дышал иначе.

Соник оттолкнулся от подоконника, отошел в глубь комнаты. Щелкнул выключателем – резкий белый свет безжалостно ударил по глазам, выхватил из темноты знакомые очертания. В зеркале на дверце шкафа отразился уставший еж со взлохмаченными иглами и темными провалами под глазами.

– Красавец, – хмыкнул он своему отражению.

Отражение ответило кривой усмешкой и отвело взгляд первым.

Он шагнул к шкафу, распахнул дверцу. Внутри, на плечиках, висела привычная одежда – та, в которой он ходил сотни раз, не задумываясь. Сейчас почему-то захотелось выбирать тщательнее, будто от этого зависело что-то важное. Хотя что тут выбирать? Джинсы, футболка, толстовка. Все то же, что всегда.

Он оделся медленно, почти ритуально. Сначала футболка – мягкая, серая, пропитанная запахом дома. Потом джинсы – вытертые на коленях, с растянутыми карманами, до того привычные, что казались второй кожей. Потом толстовка – темно-синяя, с капюшоном, в которой можно спрятаться от любопытных глаз.

Кроссовки налезли с трудом – правая нога отозвалась тупой болью, напомнила о себе глухой пульсацией. Соник зашнуровал их привычным движением, даже не глядя.

В прихожей, перед выходом, задержался на секунду. Поправил воротник, одернул толстовку. Встретился взглядом с собственным отражением в зеркале.

– Ты справишься, – сказал он вслух. – Просто иди и делай, что должен.

Слова повисли в воздухе, не найдя опоры.

Он толкнул дверь и вышел на крыльцо.

Ночь встретила его прохладой и тишиной. Где-то вдалеке шуршали шины по асфальту, лаяла собака, играла музыка из открытого окна. Привычные звуки. Привычная жизнь.

Соник глубоко вдохнул – грудью, до самого дна легких – и зашагал к остановке.

Автобус подошел сразу, будто дежурил здесь в засаде. Соник запрыгнул внутрь, прошел в конец салона, плюхнулся на сиденье у окна. Прижался лбом к холодному стеклу.

За мутным пластиком поплыли огни – желтые, белые, редкие красные. Город мелькал, сменяя декорации, как в дешевом калейдоскопе.

Он смотрел, но не видел.

Мысли вернулись – тихие, настойчивые, не желающие оставаться запертыми. О переулке с его вонючими картонками. О глухих ударах, разносившихся эхом. О молчании, которое было хуже любых слов. О прикосновении, которое до сих пор жгло кожу, хотя прошло уже много часов.

«Не надо так».

Голос прозвучал в голове так отчетливо, будко Шэдоу сидел на соседнем сиденье.

– А как надо? – одними губами спросил Соник у темноты за окном. – Скажи, как надо?

Стекло запотело от дыхания. Он провел пальцем по влажной поверхности, и в проступившей полосе мелькнула улица – дома, деревья, фонари, люди.

Автобус качнуло на повороте. Соник качнулся вместе с ним, даже не изменив позы.

Скоро остановка. Скоро работа. Скоро все начнется заново. Снова.

Он прикрыл веки и позволил темноте унести себя. Хотя бы на несколько минут.

---

В кабинете было тихо.

Настолько тихо, что Шэдоу слышал, как где-то в недрах здания гудит вентиляция – ровно, монотонно, без остановки. Этот звук был всегда, он въелся в стены, в мебель, в сам воздух, и обычно Шэдоу его не замечал. Но сегодня тишина давила, и гул вентиляции казался оглушительным, заполнял голову, мешал думать.

Впрочем, думать и не получалось.

Шэдоу сидел в своем кресле – черном, кожаном, дорогом – и смотрел в одну точку. Перед ним на столе лежали бумаги, какие-то отчеты, цифры, графики. Он не видел их. Они были просто разноцветными пятнами на белом фоне, не имеющими никакого значения.

За панорамным окном жил ночной город.

Миллионы огней рассыпались по горизонту, как кто-то невидимый рассыпал пригоршни бриллиантов на черном бархате. Желтые фонари вдоль улиц, красные хвостовые огни машин, белые прямоугольники окон в многоэтажках, разноцветная реклама на крышах. Где-то там, в этой мешанине света и тьмы, сейчас ехал автобус. Обычный городской автобус, каких тысячи. В нем сидел синий еж со сбитыми костяшками и перевязанной лапой.

Шэдоу не знал этого. Не мог знать. Он вообще старался не думать о том, где сейчас Соник, потому что такие мысли вели к опасной черте. За той чертой начиналось то, что он сам в себе не принимал. Слежка. Контроль. Одержимость. Он не хотел быть таким. Не имел права.

Но думать о другом не получалось.

Он видел перед собой только одно – переулок.

Снова и снова, как заезженная плёнка, прокручивался в голове этот кусок времени. Стены, покрытые граффити и мхом. Вонючие картонки под ногами. Мигающая неоновая вывеска в глубине, от которой по лужам разбегались розовые блики. И Соник. Злой. Запыхавшийся. С иглами, торчащими в разные стороны, с глазами, полными такого бешенства, что Шэдоу на мгновение показалось – сейчас его убьют.

Он не испугался. Удивился? Да. Оторопел? Возможно. Но не испугался.

Потому что в этих глазах, сквозь ярость, сквозь крик, сквозь удары, он видел что-то другое. Что-то, от чего у него самого внутри всё сжималось в тугой болезненный узел. Боль? Растерянность? Страх? Соник не боялся его – Соник боялся чего-то другого. Чего-то, что сам в себе не понимал.

Шэдоу провел ладонью по лицу – жест, который он позволял себе только в полном одиночестве. Ладонь была горячей, хотя в кабинете работал кондиционер.

Грудь болела.

Он расстегнул верхние пуговицы рубашки, отодвинул ткань в стороны. Под ней открылась густая черная шерсть, покрывающая бока и плечи, а по центру, от ключиц и ниже, спускался белоснежный длинный мех – мягкий, пушистый, совсем не похожий на остальной покров. Эта белая полоса всегда выделялась на его теле, делала его узнаваемым, привлекала взгляды. Сейчас в ней, глубоко, под слоем этой белоснежной мягкости, пряталась боль.

Шэдоу запустил пальцы в длинный белый мех на груди – тот самый, который Соник наверняка видел, когда они были близко, когда он лежал в его доме, когда Шэдоу склонялся над ним, поправляя одеяло или поднося чай. Пальцы утонули в мягкости, нащупывая под ней то, что было скрыто от глаз.

Боль отозвалась глухой пульсацией.

Он водил пальцами, надавливая там, где удары приходились чаще всего. Под белым мехом, под черной шерстью по бокам, под кожей – там расползались синяки, которых никто никогда не увидит. Слишком густой покров, слишком темный фон, слишком длинная шерсть. Никто не узнает, что у него там. Никто не дотронется до этого, не почувствует то же, что чувствует он сейчас.

Кроме него самого.

Шэдоу надавил сильнее, и тело отозвалось яркой вспышкой – боль прокатилась по ребрам, заставила на секунду зажмуриться. И почему-то стало легче. Будто эта боль была единственным доказательством того, что всё случилось на самом деле. Что Соник был рядом. Что они касались друг друга. Пусть даже так.

Он убрал руку из белого меха, провел по нему, приглаживая взъерошенные пальцами пряди. Застегнул пуговицы. Толстая черная шерсть и длинный белый мех снова скрыли всё, что могло бы выдать его состояние. Со стороны он выглядел как обычно – идеальный, непроницаемый, спокойный.

Но внутри...

Внутри всё было иначе.

В кабинете снова стало тихо. Только вентиляция гудела, только где-то далеко играла музыка – из зала, сквозь стены, едва слышно.

Шэдоу перевел взгляд на окно. Там, за стеклом, ночной город жил своей жизнью. Машины ехали куда-то, люди спешили, огни мигали, переливались, манили. Где-то там, в этой круговерти, был Соник. Ехал в автобусе. Смотрел в окно. Думал.

О чём он думал? Что чувствовал? Злость? Обиду? Страх?

Шэдоу не знал. И это незнание было хуже всего.

– Ты чего тут в темноте сидишь?

Голос Руж ворвался в тишину, как камнепад в спящее озеро. Шэдоу даже не вздрогнул – он вообще редко вздрагивал, – но внутри что-то ёкнуло. Он не слышал, как она вошла. Не слышал шагов. Слишком глубоко ушёл в себя.

Руж уже стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Белая летучая мышь в облегающем чёрном платье, с идеальной укладкой и насмешливым прищуром. В руках – два стакана с чем-то янтарным, явно не безалкогольным.

Она вошла в кабинет, не дожидаясь приглашения, поставила один стакан перед ним на стол, второй оставила себе. Плюхнулась в кресло напротив, закинула ногу на ногу, отхлебнула.

– Тут темно, как у меня в кошельке перед получкой. Лампу включи, не экономь.

Шэдоу не ответил. Смотрел на стакан, но не брал.

Руж вздохнула, поставила свой стакан на подлокотник, потянулась и щёлкнула выключателем настольной лампы. Жёлтый круг света упал на стол, выхватил из темноты бумаги, стакан, руки Шэдоу.

– Так лучше, – сказала она. – А то сидишь тут как привидение. Ещё и рубашку расстегнул. Я уж подумала, ты тут романтическое свидание с самим собой устраиваешь.

Шэдоу даже не улыбнулся. Смотрел в одну точку.

Руж прищурилась, отхлебнула ещё.

– Слушай, я, конечно, понимаю, что ты у нас любитель помолчать. Но тут уже перебор. Ты как с похорон вернулся. Что случилось?

Шэдоу молчал.

Руж ждала. Она умела ждать – за столько лет дружбы научилась. Не давила, не торопила, просто сидела и пила свой виски, поглядывая на него поверх стакана.

Прошло полминуты. Может, минута.

– Я не знаю, – сказал наконец Шэдоу. Голос звучал глухо, будто из колодца.

– Чего ты не знаешь? – Руж подняла бровь.

– Ничего. – Он провел рукой по голове, поправил иглы, которые и так лежали идеально. – Я не знаю, что происходит. Не знаю, что делать. Не знаю, почему всё так.

Руж поставила стакан на стол, подалась вперёд.

– Давай конкретнее. Что за «всё»? Что случилось?

Шэдоу посмотрел на неё. В его глазах – в этих вечно спокойных, холодных, рубиновых глазах – впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на растерянность.

– Он на меня набросился, – сказал Шэдоу. – Кричал. Бил. А я... я просто стоял. Не двигался. Не потому что не мог – потому что не хотел останавливать.

Руж моргнула.

– Кто? Синий твой?

Шэдоу кивнул.

Руж откинулась на спинку кресла, присвистнула.

– Ну ни хрена себе. И долго он тебя... ну это?

– Не знаю. Время потерял. Просто стоял и смотрел на него.

– Смотрел?

– Да. – Шэдоу провел рукой по груди, туда, где под рубашкой, под белым мехом пульсировала боль. – Он злился. Очень сильно. Я видел это в каждом ударе. И почему-то... мне казалось важным не мешать ему. Если бы ему стало легче... если бы он выпустил это... я бы вытерпел всё.

Руж смотрела на него во все глаза.

– Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?

Шэдоу поднял на неё взгляд.

– Я сказал то, что чувствую.

– Чувствуешь? – Руж усмехнулась, но усмешка вышла нервной. – Шэдоу, ты вообще соображаешь? Ты – Шэдоу, который может одним взглядом человека раздавить, который никогда не позволял к себе прикасаться без разрешения – ты позволил какому-то танцору избить себя и не шелохнулся?

Шэдоу молчал.

Руж прошлась по кабинету, забарабанила пальцами по столу.

– И после этого ты говоришь, что не понимаешь, что происходит? Да тут всё ясно как день. Ты втрескался, Шэдоу. Влюбился как последний школьник, который не знает, за какой портфель дёрнуть, чтобы косичка сама обратила внимание.

– Я не...

– Влюбился, – перебила Руж. – И даже сам себе в этом признаться боишься. Потому что для тебя это – слабость. А ты никогда не был слабым. Ты не знаешь, что с этим делать. Вот и стоишь столбом, пока он тебя лупит.

Шэдоу сжал подлокотники кресла. Когти оставили на коже глубокие борозды.

– Я не знаю, – повторил он. – Я правда не знаю, что это. Почему он? Почему именно сейчас? Я не понимаю.

Руж остановилась, посмотрела на него сверху вниз.

– А ты попробуй не понимать. Попробуй просто принять. Что есть кто-то, кто тебе дорог. Что ты готов ради него терпеть боль, унижение, насмешки – и не потому, что хочешь его контролировать, а потому что... ну потому что не можешь иначе.

Шэдоу вздрогнул.

– Я сказал ему это. «Не могу иначе».

– И что он?

– Ничего. Ушёл.

Руж вздохнула, подошла к креслу, села на подлокотник.

– Шэдоу, ты как ребёнок, честное слово. Ты думаешь, он поймёт? Он же видит только то, что ты делаешь. А ты делаешь... ну странные вещи. Стоишь у окна каждый вечер. Ждёшь после смены. Молчишь, когда он кричит. Это со стороны выглядит как охота. Как контроль. Как будто ты хочешь его задушить своей заботой.

Шэдоу поднял на неё глаза.

– А как надо?

– Надо говорить, – Руж пожала плечами. – Надо подойти и сказать. Не молчать. Объяснить. Что ты не следишь – ты беспокоишься. Что не контролируешь – а просто хочешь быть рядом. Что он тебе... важен.

Шэдоу молчал долго. Потом спросил тихо:

– А если он прогонит?

Руж усмехнулась – но тепло, без злости.

– Ну прогонит – значит, прогонит. Ты что, раньше не проигрывал? Ты Шэдоу. Ты из любой ямы вылезешь. Но хотя бы попытаешься.

Она встала, поправила платье.

– Ладно, мне пора. Дела. А ты давай, не кисни. И включи уже нормальный свет, а то сидишь тут как упырь.

Она пошла к двери, но на пороге обернулась.

– Шэдоу. Он тебя боится. Не потому что ты страшный – потому что не понимает. А не понимает, потому что ты молчишь. Если хочешь что-то изменить – перестань молчать. Хотя бы попробуй.

Дверь закрылась.

Шэдоу остался один.

Он сидел неподвижно, глядя на стакан с виски, который так и не пригубил. Потом медленно поднял глаза к окну.

Там, за стеклом, горели огни города. Где-то там, в одном из этих бесчисленных автобусов, ехал синий еж. Злился. Боялся. Не понимал.

Шэдоу снова расстегнул рубашку, запустил пальцы в белоснежный длинный мех на груди – туда, где под мягкостью пряталась боль. Там, глубоко, под слоем пушистой белизны, пульсировали синяки. Он надавил сильнее, и тело отозвалось глухим стуком где-то внутри.

«Что ты со мной делаешь?» – подумал он. Мысль пришла сама, без спроса. Он не гнал её.

Потом вздохнул, поднялся, подошёл к окну. Встал, глядя на город.

Где-то там, внизу, люди смеялись, пили, танцевали, жили. А он стоял здесь и думал об одном единственном синем еже, который даже не подозревал, что стал центром его вселенной.

– Завтра, – сказал Шэдоу тихо. – Завтра я что-нибудь придумаю.

Слова повисли в воздухе, не найдя отклика.

Город молчал. Но в этом молчании было что-то успокаивающее.

Шэдоу еще долго стоял у окна, глядя на огни, и думал. Думал о том, как объяснить невозможное. Как сказать слова, которые застревали в горле. Как быть рядом, не спугнув.

Где-то глубоко под белоснежным длинным мехом пульсировали синяки. И это было единственное, что сейчас имело значение.

от автора:

че происходит, не в курсах и не в трусах😎