Не для тебя.

Автобус дернулся в последний раз и замер.

Соник открыл глаза и несколько секунд смотрел в запотевшее стекло, не понимая, где находится. За мутной поверхностью расплывались знакомые очертания – вот вывеска круглосуточного магазина с мигающей неоновой лампочкой, вот старая остановка с облупившейся краской и разрисованными маркерами стенками, вот поворот на улицу, где располагался клуб. Картинка за стеклом двоилась, плыла, никак не желая собираться в единое целое.

Он моргнул раз, другой, прогоняя остатки дремоты, и реальность медленно обрела четкость.

Приехал.

В салоне было почти пусто – только старушка с двумя тяжелыми сумками возилась у передней двери, пытаясь одновременно удержать поклажу и нащупать ступеньку, да парень в наушниках дремал на заднем сиденье, уронив голову на плечо и приоткрыв рот. Где-то в динамике шипело объявление следующей остановки, но слова разобрать было невозможно – только шум и треск.

Соник поднялся, чувствуя, как затекшее за время поездки тело отзывается болью в каждом суставе. Левая лапа снова ныла – бинты за ночь сбились, съехали, открывая синюю короткую шерсть с темными пятнами синяков, проступающими сквозь нее, и теперь при каждом движении они неприятно терли, цеплялись за волоски, натягивались и снова ослабевали. Правая нога, та самая, с вывихом, тоже напомнила о себе острой вспышкой, когда он перенес на нее вес.

– Черт, – выдохнул он сквозь зубы и, придерживаясь за спинки сидений, пошел к выходу.

Каждая ступенька давалась с трудом. Нога гудела, лапа ныла, в голове шумело – то ли от недосыпа, то ли от всего сразу. Он спустился на тротуар и замер, втягивая прохладный ночной воздух.

Город дышал.

Мимо проносились машины – желтые фары, красные стоп-сигналы, шум моторов, запах выхлопных газов. Люди спешили по своим делам – кто-то торопился в клуб, кто-то, наоборот, выходил из него, громко смеясь и размахивая руками. Из открытых окон кафе доносилась музыка, где-то играла гитара – уличный музыкант пытался заработать на жизнь. Обычная ночная жизнь района, где клубы и бары соседствовали с жилыми домами, создавая причудливую смесь тишины и шума, покоя и бесконечного движения.

Соник поднял голову и посмотрел в сторону главного входа.

Там, на втором этаже, горел свет.

Он узнал это окно сразу – широкое, панорамное, от пола до потолка, за которым обычно виднелся темный силуэт. Сейчас силуэта не было – только свет, теплый, желтоватый, льющийся сквозь стекло и рисующий на стене противоположного дома длинную прямоугольную полосу.

Но Соник знал. Знал, что он там.

Где-то внутри, в этой комнате с дорогой мебелью и видом на город, сейчас находился Шэдоу. Может, сидел в кресле. Может, стоял у стола. Может, смотрел в окно, как всегда.

Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще – неровно, сбивчиво, толчками отдаваясь в висках.

«Только не это. Только не сейчас».

Мысль пришла мгновенно, острая, как лезвие, вонзилась куда-то под ребра и застряла там, пульсируя болью. Соник смотрел на это окно и чувствовал, как внутри поднимается знакомая тяжесть – та самая, которая преследовала его весь вечер, весь день, всю эту бесконечную ночь после переулка.

Он вспомнил. Вспомнил всё.

Свои кулаки, впечатывающиеся в чужую грудь с глухим, тяжелым стуком, от которого эхо разносилось по всему переулку. Свой крик, срывающийся на хрип, на визг, на что-то среднее между рычанием и воплем. Свое дыхание – рваное, горячечное, вырывающееся из груди вместе со словами, которые он уже не контролировал.

И эти глаза. Рубиновые. Спокойные. Смотрящие прямо на него, не отводя взгляда, не защищаясь, не отвечая. В них не было страха. Не было злости. Не было даже удивления.

Было что-то другое. Что-то, чему Соник отказывался верить.

И это прикосновение. Легкое, почти невесомое, кончиками пальцев – по щеке, стирая дорожку от пота, от слез, от всего сразу. Теплое. Такое теплое, что до сих пор горело на коже, хотя прошло уже много часов.

«Не надо так».

Голос Шэдоу прозвучал в памяти так отчетливо, будто тот стоял рядом. Соник мотнул головой, отгоняя наваждение. Резко, сильно, так, что заныли шейные позвонки.

Он не мог сейчас его видеть. Не мог встретиться с ним лицом к лицу. Не после того, что случилось. Не после того, как он бил его – бил по-настоящему, со всей силы, раз за разом, пока не выдохся. А тот стоял и молчал. И смотрел. Смотрел так, будто...

Соник снова мотнул головой, на этот раз сильнее.

«Хватит. Не думай. Просто не думай об этом».

Но мысли не слушались. Они лезли, цеплялись одна за другую, создавая в голове невообразимый хаос. Страх. Злость. Вина. Непонимание. И еще что-то, чему он не мог дать названия. Что-то, что делало больно каждый раз, когда он вспоминал эти глаза.

Он перевел взгляд с окна на здание клуба.

Главный вход был прямо перед ним – широкая дверь, обитая черным дерматином с металлическими заклепками, над ней неоновая вывеска, отбрасывающая розовые и синие блики на тротуар. Возле входа толпились люди – кто-то курил, кто-то ждал друзей, кто-то просто стоял, разглядывая прохожих. Слишком людно. Слишком светло. Слишком близко к этому окну на втором этаже.

Если он войдет через главный вход, Шэдоу может его увидеть.

Мысль пришла неожиданно и тут же заполнила собой всё. Соник представил, как поднимает голову, как их взгляды встречаются через стекло, как Шэдоу смотрит на него – снова смотрит этим своим невозможным взглядом. И что тогда? Что он скажет? Что сделает?

Нет. Нельзя.

Соник знал другой путь.

Он развернулся и быстро, почти бегом, направился в сторону переулка. Не того, где всё случилось – другой переулок, сбоку от здания, узкий проход между клубом и соседним домом. Он знал его с тех пор, как начал здесь работать, – иногда через него носили мусор, иногда там курили те, кто хотел спрятаться от лишних глаз.

Соник нырнул в этот проход и сразу почувствовал, как изменилось пространство.

Здесь было темно. Фонари сюда не доставали, свет давали только редкие окна на верхних этажах да тусклая лампа над черным входом в самом конце переулка. Под ногами хрустело – окурки, битое стекло, какие-то бумажки, слипшиеся в грязные комки. Пахло сыростью, прокисшим пивом и еще чем-то кислым, тошнотворным – обычный запах городских закоулков, где никто не убирает.

Стены по бокам были покрыты граффити – яркие, кричащие рисунки, которые в темноте казались просто бесформенными пятнами. Где-то в глубине переулка шуршало – крысы, наверное, или бездомные коты, потревоженные его шагами.

Соник шел быстро, почти бежал, стараясь не смотреть по сторонам. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали – то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от всего сразу. Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь успокоиться, но не получалось.

Каждый шаг отдавался в правой ноге глухой болью. Левая лапа, перевязанная, ныла в такт сердцебиению. Но он не останавливался. Не мог.

Впереди замаячила дверь черного входа – тяжелая, металлическая, с облупившейся краской и табличкой «Служебный вход. Посторонним вход воспрещен». Она была приоткрыта – кто-то из своих уже внутри, забыл закрыть или специально оставил, чтобы не возиться с ключами.

Соник толкнул дверь и шагнул внутрь.

Металл под ладонью оказался холодным – настолько, что на секунду обжег кожу. Дверь со скрипом открылась, выпуская наружу теплый воздух, пахнущий моющими средствами и еще чем-то знакомым, родным – запахом работы, запахом места, где он провел столько вечеров.

Он вошел и прислонился спиной к закрывшейся двери.

В коридоре было тихо.

Только где-то вдалеке гудела вентиляция, да из-за стен доносилась приглушенная музыка – ритмичная, тяжелая, та самая, под которую он танцевал сотни раз. Лампы под потолком горели тускло, создавая полумрак, в котором тени казались длиннее и гуще, прятались по углам, шевелились при каждом движении воздуха.

Соник стоял, прижавшись спиной к холодной металлической поверхности, и пытался отдышаться. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все остальные звуки. Дыхание вырывалось рваными хрипами, не желая выравниваться. В висках стучало – сильно, настойчиво, будто кто-то бил молоточками изнутри.

Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться на чем-то простом. На дыхании. На том, как воздух входит и выходит. На том, что он в безопасности. По крайней мере, здесь, в этом коридоре, его никто не видит.

«Ты справишься, – сказал он себе. – Ты всегда справлялся».

Слова звучали неубедительно даже для него самого.

Он открыл глаза и огляделся.

Коридор был точно таким же, как всегда. Стены, выкрашенные в темно-бордовый – цвет запекшейся крови, как любил шутить кто-то из персонала. Ковровая дорожка под ногами, вытертая до дыр в самых проходимых местах. Лампы под потолком, две из которых давно перегорели, и их никто не менял – просто забили, и ладно. Запах моющих средств, смешанный с запахом старой пыли и дешевого освежителя воздуха, которым уборщица прыскала каждый вечер, не жалея.

Всё знакомо. Всё привычно. Всё безопасно.

Соник оттолкнулся от двери и пошел по коридору.

Мимо подсобки – оттуда доносился голос Алекса, бармена, который о чем-то спорил с поставщиком. «Я сказал, это не сюда! Это в бар, в бар!» – гремел его голос, перекрывая шум ящиков и грохот разгружаемых коробок. Мимо комнаты отдыха – там играла музыка, кто-то смеялся, звенели чашки, пахло кофе и еще чем-то сладким, то ли пирожными, то ли чьими-то духами. Мимо служебного туалета – оттуда пахло хлоркой так сильно, что щипало в носу, и Соник невольно ускорил шаг, чтобы поскорее миновать этот отрезок.

Он шел и старался не думать. Не думать о том, что наверху, в кабинете с панорамным окном, сидит тот, кого он бил. Не думать о том, что, может быть, Шэдоу сейчас смотрит в окно и ждет. Не думать о том, что он чувствует – этот странный, непонятный, молчаливый тип, который почему-то не отвечал на удары.

Но мысли лезли.

«Почему ты не ударил в ответ?»

Вопрос, который он задавал тогда, в переулке, до сих пор висел в воздухе, не находя ответа. Шэдоу молчал. Просто стоял и смотрел. И это молчание было хуже любых слов. Хуже крика. Хуже новой драки. Хуже всего, что только можно было представить.

А потом это прикосновение. Такое нежное, такое осторожное, такое... невозможное.

Соник тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Резко, сильно, так, что заныли шейные позвонки, а иглы на затылке противно зашелестели, задевая друг друга.

Он подошел к двери раздевалки, толкнул ее и вошел внутрь.

Здесь было пусто.

Тишина стояла такая, что слышно было, как гудит лампочка под потолком – назойливо, монотонно, раздражающе. Этот звук въедался в мозг, не давал сосредоточиться, но одновременно и успокаивал – привычный, знакомый, такой же, как всегда.

Ряды шкафчиков выстроились вдоль стен – серые, металлические, с номерами, написанными от руки на кусочках бумаги и приклеенными скотчем. Где-то скотч уже отклеился, и бумажки висели криво, почти падая. Длинная скамья посередине, обитая дешевым кожзамом, который местами протерся до дыр, обнажая поролон. На этом поролоне кто-то когда-то нарисовал рожицу – Соник помнил, как Сильвер в первый день работы удивлялся этому, а потом привык и перестал замечать.

Зеркало в полный рост на стене – большое, в тяжелой пластиковой раме, облупившейся по углам. В этом зеркале он видел себя сотни раз – перед выходом на сцену, после, в перерывах, когда просто забегал проверить, все ли в порядке.

Сейчас в нем отражался уставший еж со взлохмаченными иглами, темными кругами под глазами и затравленным выражением морды. Синяя короткая шерсть на теле местами взъерошилась, а на груди, там, где овалом располагалась бежевая, она была чуть светлее, мягче – и сейчас на ней, под бинтами левой лапы, проступали темные разводы синяков.

Все, кто работал в эту смену, уже были в зале. Только его вещи ждали в шкафчике.

Соник прошел к своему – крайнему в ряду, с облупившейся серой краской и наклейкой в виде синей молнии, которую он прилепил еще в первый месяц работы. Наклейка выцвела, края обтрепались, местами отошли от металла, но он так и не содрал ее. То ли из суеверия, то ли из лени, то ли просто потому, что эта молния стала частью этого места, частью его самого.

Пальцы сами набрали код – привычная комбинация, которую он не менял с самого первого дня. Замок щелкнул, дверца приоткрылась, выпуская наружу запах старой одежды, дезодоранта и еще чего-то неуловимого, личного, что было только здесь.

Он открыл шкафчик и замер.

Внутри, на металлическом крючке, висела его рабочая одежда.

Черное боди – тонкое, облегающее, с длинными рукавами и молнией от самого низа до горла. Ткань блестела в тусклом свете, переливалась, манила. Колготки – черные, капроновые, мелкой сеткой, сложенные аккуратным квадратиком на верхней полке. Каблуки – стоящие на нижней полке, отполированные до блеска, хотя их уже сотни раз надевали, и они видели столько всего, что могли бы рассказать больше, чем любой из тех, кто здесь работал.

Соник смотрел на это всё и чувствовал, как внутри поднимается знакомая тошнота.

Тяжелая, подкатывающая к горлу, сдавливающая грудь, высасывающая воздух из легких.

«Я не могу. Я больше не могу».

Мысль пришла неожиданно, но он не удивился. Он знал это уже несколько дней. Знал, но не решался признаться. Гнал от себя, прятал глубоко внутри, убеждал, что всё нормально, что просто надо перетерпеть, что это пройдет.

Но не проходило. Становилось только хуже.

Каждый раз, выходя на сцену, он чувствовал на себе эти взгляды. Тяжелые. Липкие. Оценивающие. Каждый раз ему казалось, что все в зале видят только одно – не его танец, не его старания, не его душу. А просто тело. Кусок мяса, который можно разглядывать, оценивать, желать.

А после того клиента... после того, как он прыгнул в окно, спасаясь от чужих рук на своем горле... после того, как он летел вниз, врезался в розовые кусты, чувствовал, как шипы раздирают кожу... после всего этого выходить на сцену стало пыткой.

Каждый раз, когда он брался за шест, ему казалось, что чьи-то пальцы снова смыкаются на его горле.

Каждый раз, когда свет прожекторов падал на него, ему казалось, что это не свет, а чьи-то глаза, следящие за каждым его движением, ждущие, когда он оступится, упадет, сломается.

Соник смотрел на боди, висящее на крючке, и не мог заставить себя прикоснуться к нему.

Рука застыла в воздухе, не дотянувшись до ткани. Пальцы дрожали – мелко, противно, не переставая. Он смотрел на свою лапу и не узнавал ее. Чья это рука? Почему она дрожит? Почему не слушается?

Он убрал руку, закрыл шкафчик.

Металлическая дверца щелкнула, отрезая его от этого кошмара. Хотя бы на время.

Соник прислонился лбом к холодному металлу. Закрыл глаза.

В голове было пусто. Только гул, только шум, только это противное чувство, от которого хотелось завыть в голос. Или провалиться сквозь землю. Или просто исчезнуть – раствориться в воздухе, стать невидимым, чтобы никто никогда больше не смотрел на него этими взглядами.

Он стоял так долго. Может, минуту. Может, пять. Время снова потеряло значение, растеклось вязкой лужей, в которой тонули все мысли, все чувства, все воспоминания.

Потом он отошел от шкафчика, сел на скамью.

Уронил голову в ладони, запустил пальцы в иглы, сжал виски.

В висках стучало. Мысли путались, налетали друг на друга, не давали сосредоточиться. Одно он знал точно – сегодня он поговорит с Сильвером и Эми. Сегодня он расскажет им всё. И попросит совета.

Потому что сам он уже не справлялся.

Совсем.

---

Соник вышел из раздевалки и остановился в коридоре, прислушиваясь к себе.

Правая лодыжка отозвалась глухим пульсирующим гулом – каждый шаг напоминал, что тело еще не оправилось после вчерашнего. Левое предплечье под марлевой повязкой покалывало тысячей мелких игл, пальцы подрагивали, когда он сжимал их в кулак, проверяя подвижность. Сгибались. Кое-как, но сгибались.

Коридор простирался пустым тоннелем.

Редкие лампы под потолком разливали мутно-желтый свет, от которого слезились глаза, если смотреть прямо. Стены, выкрашенные в глубокий бордовый, в этом освещении казались почти черными, лишь кое-где проступали багровые отсветы. Напольное покрытие истерлось до бетона в самых проходных местах – серые проплешины зияли на темном фоне, как застарелые шрамы.

В воздухе витал запах хлорки – уборщица недавно обрабатывала поверхности, и едкая химия еще не выветрилась, смешиваясь с привычным ароматом застарелой пыли и дешевого освежителя, которым здесь пользовались годами.

Из-за стен пробивалась музыка. Тяжелые басы заставляли пол вибрировать, ритм пульсировал где-то на грани восприятия – там, в зале, кипела ночная жизнь, чужая и далекая.

Соник постоял мгновение, вбирая в себя эти звуки, и двинулся вперед.

Миновал подсобку – оттуда доносилось только гудение вентиляции, Алекс уже ушел в зал. Прошел мимо служебного туалета – оттуда по-прежнему разило хлоркой, и он невольно ускорил шаг. Обогнул кладовку с уборочным инвентарем – дверь была приоткрыта, и оттуда торчали черенки швабр, словно щупальца какого-то чудовища.

В конце коридора горел свет.

Дверь в комнату отдыха была чуть приоткрыта – узкая полоска теплого желтого света разрезала полумрак, падала на истертый пол, рисовала длинный прямоугольник.

Соник замер в паре метров, глядя на этот свет.

Сердце забилось чаще – не от страха, а от предчувствия. Здесь, за этой дверью, были те, кто поймет.

Изнутри доносились голоса.

Эми что-то увлеченно рассказывала – быстрая речь, звонкие интонации, явно что-то забавное. Сильвер отвечал коротко, но его реплики вызывали у нее смех – Соник слышал эти нотки, знакомые до боли. Где-то на фоне играло радио – старая мелодия, которую крутили по всем волнам, но название ускользало из памяти.

Пахло кофе. Тем самым, из допотопного автомата в углу – перегретым, горьковатым, с привкусом дешевых зерен. Обычно Соник его не выносил, предпочитая нормальный напиток. Но сейчас этот запах казался почти родным. Запахом безопасности. Запахом места, где можно ничего не изображать.

Он стоял перед дверью и не решался войти.

Абсурд. Смешно. Он прошел через переулок, через этот безумный вечер, через разговор с Тейлзом, через дорогу сюда, через черный вход, через раздевалку – и теперь топчется перед дверью в комнату отдыха, потому что... что?

Боится? Нет. Просто собирается с духом.

Соник сделал глубокий вдох, наполняя легкие до отказа. Медленный выдох. Еще один.

Потом толкнул дверь и переступил порог.

Эми сидела на старом диване, поджав под себя ноги. Розовые иглы на ее голове торчали в разные стороны – видимо, только что закончила выступление и еще не привела себя в порядок. В одной руке она держала кружку с дымящимся кофе, в другой – телефон, на который поглядывала краем глаза, но больше слушала собеседника. Темно-зеленые глаза поблескивали в свете настольной лампы.

Сильвер устроился на стуле верхом, облокотившись на спинку. Серебристые иглы лежали идеально – он вообще следил за внешностью даже после изнурительной смены. Форменная рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу, рукава закатаны до локтей, открывая бледную шерсть на предплечьях. Он что-то рассказывал, жестикулируя, и при появлении Соника замер на полуслове.

Эми тоже замолчала, повернула голову.

Их взгляды встретились.

Мгновение растянулось – не так, как в переулке, не до боли, не до спазма в груди. Просто... остановилось на секунду, давая им возможность увидеть.

Эми смотрела на него – на ссадины на костяшках, на бинты, охватывающие предплечье, на темные тени под глазами, которые не скрывала никакая шерсть, на затравленное выражение морды, которое он сам ненавидел, но не мог спрятать. В ее взгляде не читалось жалости – Эми вообще не умела жалеть, она умела только быть рядом. И сейчас в ее темно-зеленых глазах было именно это – готовность выслушать, принять, поддержать.

Сильвер смотрел иначе – внимательно, чуть настороженно, с легким беспокойством. Серебристые иглы на его загривке чуть приподнялись – признак, что он уловил неладное. Он всегда был таким – спокойным, наблюдательным, готовым прийти на помощь, но не лезущим без спроса.

– Соник, – Эми поставила кружку на низкий столик, заваленный пустыми чашками и фантиками. Похлопала ладонью по дивану рядом с собой. – Садись. Ты вовремя – мы тут обсуждали, как Алекс опять облажался с заказом, но это подождет. Ты чего такой?

Голос звучал ровно, без тревоги, хотя Соник знал – она уже все поняла. Она всегда понимала с первого взгляда.

Он подошел, опустился на диван.

Пружины жалобно скрипнули под тяжестью – этот диван был древним, продавленным, обитым дешевым материалом, протертым до дыр на подлокотниках. Кто-то пролил кофе и не вытер – на обивке темнели разводы. Кто-то оставил на сиденье забытую футболку. Кто-то прилепил на стену смешной стикер с рожицей.

Здесь пахло людьми. Потом, духами, кофе, усталостью и чем-то неуловимым, что называется доверием.

Соник опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы подрагивали – мелко, противно, без остановки. Он сжал их в кулаки, пытаясь прекратить дрожь, но тело не слушалось.

Эми молчала. Сильвер тоже. Они ждали. Не торопили, не давили – просто находились рядом, и это молчание было красноречивее любых фраз.

– Я больше не могу выходить на сцену, – произнес Соник.

Слова повисли в пространстве.

Эми моргнула – медленно, будто переваривая услышанное. Сильвер замер на стуле, перестав крутить в пальцах зажигалку, которую до этого машинально вертел. В комнате стало тихо – даже радио, казалось, притихло, только далекий гул музыки из зала пробивался сквозь стены глухим сердцебиением.

– В смысле – не можешь? – спросил Сильвер осторожно, будто боялся спугнуть. – Сегодня? Или вообще?

– Вообще. – Соник поднял глаза, встречаясь с их взглядами. – Совсем. Навсегда.

Тишина сгустилась, стала почти осязаемой. Где-то за стеной глухо ударил бас – раз, другой, третий, словно огромное сердце пыталось пробиться сквозь бетон.

Эми первой нарушила молчание. Она отставила кружку в сторону, подалась вперед, оказавшись ближе. Ее темно-зеленые глаза впились в лицо Соника с такой интенсивностью, что он на секунду почувствовал себя прозрачным.

– Из-за того клиента? – спросила она тихо.

Соник кивнул. Один короткий кивок, но в нем уместилось все – и тот вечер, и падение из окна, и розовые кусты, в которые он влетел, и боль, и страх, и эта проклятая пустота внутри, которая не заполнялась ничем.

– Каждый раз, – заговорил он, и голос звучал хрипло, чужо, будто принадлежал кому-то другому. – Каждый раз, когда я выхожу на сцену, когда становлюсь у шеста, когда свет бьет в глаза... я чувствую это. Их взгляды. Тяжелые. Липкие. Они не на танец смотрят – они на меня смотрят. Как на...

Он запнулся, подбирая слово. Горло сжалось спазмом.

– Как на кусок мяса, – закончил за него Сильвер. Без вопроса, просто констатируя факт.

Соник снова кивнул.

– Руки трясутся, – продолжал он, глядя куда-то в сторону, на стену, где висел старый постер с какой-то группой. – Дыхание сбивается. Я забываю движения, хотя знаю их наизусть. А после того раза... после того, как он набросился... мне каждый раз кажется, что чьи-то пальцы снова смыкаются на горле.

Он провел ладонью по шее – машинально, даже не осознавая движения. Просто там, где кожа помнила чужую хватку, вдруг защипало, зачесалось, захотелось стереть это ощущение.

– Я не могу больше, – выдохнул он. – Просто не могу.

Эми протянула руку и накрыла его сжатый кулак своей ладонью. Теплой. Сухой. Спокойной.

– Соник, – сказала она твердо. – Ты молодец, что сказал. Серьезно. Молодец.

Сильвер кивнул, поддержал:

– Это не слабость. Это... ну, нормально. После такого любой бы...

– Любой бы, – согласилась Эми. – Но не любой готов в этом признаться. Так что ты молодец.

Соник посмотрел на их руки – свою, сжатую в кулак, с побелевшими костяшками, и ее, спокойно лежащую сверху, будто якорь, удерживающий его на месте. Почему-то это зрелище успокаивало. Немного, едва заметно, но успокаивало.

– Я не хочу увольняться, – сказал он. – Работа нужна. Деньги нужны. Но на сцену – не могу. Думал, может, в официанты? Или за барную стойку?

Он перевел взгляд на них, ожидая реакции.

Сильвер задумался, потер подбородок. Его серебристые иглы чуть наклонились вперед – он всегда так делал, когда размышлял о чем-то серьезном.

– Официантом... – протянул он. – Слушай, это физически тяжело. Бегать весь вечер с подносами, между столиками, да еще с твоей ногой... Убьешься. Честно.

Эми кивнула, согласно:

– Он прав. Нога у тебя еще не до конца зажила, а там нагрузки – ого-го. Я сама пробовала один раз, когда у нас не хватало людей, – ноги наутро отваливались. А у меня-то с ними все в порядке.

Она усмехнулась, но тут же посерьезнела.

– А вот за стойкой... – Эми оживилась, подалась вперед, глаза заблестели. – Алекс один не справляется по выходным, сам жаловался. Говорит, клиентов до черта, а руки только две. Научиться можно быстро – коктейли базовые, кофе, разливное пиво. Ничего сложного.

– Думаешь, возьмут? – спросил Соник, и в голосе его впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на надежду.

– А почему нет? – Эми пожала плечами. – Ты свой, работаешь здесь давно, все знают. Алекс тебя обучит, если попросить. А если менеджер будет упрямиться...

Она запнулась. Все трое знали, что менеджер Соника недолюбливал. Еще с тех времен, когда Соник только пришел, когда отказался подмазываться и играть по его правилам. Эта неприязнь не выплескивалась открыто, но чувствовалась в мелочах – в том, как менеджер с ним разговаривал, как распределял смены, как смотрел.

– С менеджером я сам разберусь, – сказал Соник тверже, чем чувствовал. – Пойду к нему сегодня и скажу все как есть. Либо переводит, либо...

– Либо что? – спросил Сильвер осторожно.

– Либо буду думать. – Соник пожал плечами. – Но увольняться не хочу. Здесь все знакомо. Легче здесь, чем новое место искать.

Эми и Сильвер переглянулись. В этом коротком взгляде читалось то, что не требовало слов – солидарность, готовность подставить плечо, уверенность, что они за ним, что бы ни случилось.

– Если что – мы рядом, – сказала Эми просто. – Ты знаешь.

– Знаю, – кивнул Соник. – Спасибо.

Он поднялся. Правая нога отозвалась привычным гулом, но он почти не обратил внимания. Внутри что-то сдвинулось, ослабло – будто он снял с плеч тяжелый рюкзак, который тащил слишком долго.

– Ты это... – Сильвер тоже встал, подошел, хлопнул его по плечу – осторожно, чтобы не задеть больное. – Если что – кричи. Мы тут.

– Ага.

Соник направился к двери. На пороге обернулся.

Эми сидела на диване, сжимая в руках остывшую кружку, и смотрела на него с той самой улыбкой, которая означала: «Ты справишься, я знаю». Сильвер стоял рядом, скрестив руки на груди, и кивнул – коротко, ободряюще.

Соник вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Там было тихо. Только гул вентиляции да приглушенная музыка из зала. Он постоял секунду, прижимаясь лбом к прохладной поверхности двери, охлаждая и собирая мыслями воедино.

В груди колотилось. Но теперь – не только от страха. Там была и злость. И решимость. И крошечный огонек надежды, который он так долго прятал от самого себя.

Он оттолкнулся и направился по коридору.

Впереди был кабинет менеджера. Впереди был разговор, который мог все изменить.

от автора:

спасибо за вашу поддержку, которую вы проявляете в виде коментов и звездочек, я очень вам благодарна, вы просто не представляете.🫂💗