After Dark(хёнликсы)

Они ещё долго сидели так, обнявшись, словно боялись отпустить друг друга. Время словно остановилось. За окнами давно опустилась ночь, город утонул в огнях, но для них существовало только это тихое пространство, наполненное теплом и дыханием рядом.

Хёнджин заметил, как веки Феликса слегка дрожат, будто тот вот-вот уснёт прямо на его плече. Он мягко провёл рукой по его волосам и чуть отстранился.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он негромко, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, а не так, как внутри — с болью от необходимости разомкнуть объятия. — День был слишком тяжёлым.

Феликс неохотно выдохнул, будто возвращаясь в реальность.

— Наверное, ты прав... — пробормотал он, хотя уходить совсем не хотелось.

Хёнджин поднялся первым и протянул ему руку. Тот вложил свою ладонь, и они медленно вышли в коридор. Хван открыл дверь гостевой комнаты, включил свет и постоял на пороге, наблюдая, как Феликс неуверенно заходит внутрь

— Если что-то понадобится... моя комната рядом, — сказал он тихо, задержавшись у двери чуть дольше, чем следовало.

Феликс кивнул, прижав губы, и опустил глаза. Их взгляды ещё раз встретились — коротко, но в этом мгновении было больше, чем в тысячах слов. Хёнджин закрыл за собой дверь и ушёл в спальню.

Феликс лёг на постель, но сон не приходил. Потолок казался слишком пустым, тишина — слишком громкой. Мысли о Хёнджине, их разговор, тепло его рук, мысли о будущем — всё это не давало покоя. В груди снова росло чувство тревоги.

Он медленно поднялся и, стараясь не шуметь, босиком вышел в коридор. Пол приятно холодил ступни, и от этого его пробрало лёгкой дрожью. В квартире царила тишина, лишь свет луны пробивался сквозь большое окно, ложась серебристыми пятнами на пол.

Он остановился перед соседней дверью. За ней было тихо, но тонкая полоска света внизу говорила, что Хёнджин ещё не спит. Феликс замялся, но постучал.

Дверь открылась сразу же, будто его уже ждали.

— Что-то случилось? — обеспокоено спросил Хван, — Почему ты босиком?

— Нет... все хорошо, — младший выдохнул с легкой улыбкой— Мне просто... сложно уснуть.

Он переминался с ноги на ногу, смущенно поджимал губы глядя на Хёнджина. Тот молча отошёл, пропуская парня в комнату. Внутри было свежо от открытой двери на балкон, но немного пахло сигаретами.

— Ты еще не ложился? — Феликс заметил, что кровать заправлена.

— Да... ко сну пока совсем не клонит— он сел на край кровати осматривая Феликса с ног до головы.

Гладкие волосы Феликса слегка растрепались, несколько прядей падали на лоб и щёки, придавая ему вид уставшего, почти хрупкого человека. Его худое, даже чересчур тонкое тело казалось немного потерянным на фоне просторной комнаты. Круги под глазами выдавали недосып и бессонные ночи.

— Не хочешь выпить? — резко предложил Хёнджин, — Что ты предпочитаешь?

Феликс немного неловко, — Не то, чтобы я сильно разбирался в алкоголе... Я редко пью, так что, выбери сам.

— Хорошо, тогда я быстро, — он слегка улыбнулся и вышел из комнаты направившись на кухню.

Пока Феликс ждал, у него появилась возможность осмотреть комнату старшего. Она была светлой, почти уютной, несмотря на строгий порядок. Вещей было немного — большая кровать стояла по центру, а рядом рабочий стол, за которым Хёнджин изредка сидел с ноутбуком.

Феликс подошёл ближе и невольно задержал взгляд на столе. Среди аккуратно разбросанных бумаг лежала маленькая фотография — снимок Феликса, который когда-то отдал Хёнджину в школе. Тогда они, оба обменялись фотографиями: Ликс оставил старшему свою, а тот дал ему взамен свой снимок. Ликс почти забыл об этом, думая, что старший давно выбросил его весть.

Внутри что-то ёкнуло. Он вспомнил ту маленькую фотографию Хёнджина, которую сам хранил все эти годы. Ликс прятал её всеми возможными способами. Она была для него как луч света в той непроглядной тьме, в которой он тогда находился.

Дверь тихо открылась, и Хёнджин вошёл, держа в руках два бокала с вином.

— Всё нормально? — тихо спросил он, взглядом задержавшись на Ликсе, и подошёл к журнальному столику, аккуратно ставя бокалы.

Младший чуть дрогнул и инстинктивно отстранился, будто застукан за чем-то запрещённым, но, увидев спокойное лицо старшего, сразу успокоился.

— Да... я сейчас вернусь, — пробормотал он и спеша вышел, закрывая за собой дверь.

Хёнджин остался в комнате, слегка нахмурившись от недоумения. Он сел в кресло, опершись на подлокотники, ожидая, пока Ликс вернётся. Через мгновение дверь снова тихо отворилась. Феликс вошёл, что-то осторожно держа в руке, и медленно подошёл к старшему.

Старший протянул руку в замешательстве. На ладони оказалась его собственная фотография. Он застыл, глаза расширились, дыхание чуть участилось. Сердце будто сжалось от неожиданности, что всё это время Феликс хранил его снимок, хранил как память, как часть себя. Шесть лет разлуки, шесть лет тьмы, ожиданий и боли от несказанных слов — и теперь всё это оказалось настоящим, живым между ними.

Он медленно поднял глаза, встретившись взглядом с Ликсом. Младший стоял, слегка опустив голову, смущённо, почти робко.

— Это все, что у меня осталось в память о тебе, — он сел рядом и все еще не смотрел на Хвана, — Я знал, что не смогу забыть тебя, что бы не случилось и эта фотография помогала мне не забыть твоего лица. Знал, что не смогу, знал, что не захочу забывать.

С самого рождения от Феликса требовали безупречности, идеальности во всём. Родители, учителя, окружение — все будто следили за каждым его движением, за каждой мыслью. На его плечи ложился тяжёлый груз ожиданий: каким он должен быть, как себя вести, что говорить, как реагировать. Постоянное ощущение, что любое несовершенство — это ошибка, научило его прятать настоящие чувства и мысли за маской, которую от него требовали.

Но с Хёнджином всё было иначе. С ним не было масок, правил или условностей. Он мог смеяться, грустить, молчать, быть нервным, нерешительным или даже слабым — и это принималось без условий. Старший видел его настоящим, любил таким, какой он есть, и в этом принятии Феликс ощущал редкую свободу. Рядом с Хёнджином не нужно было соответствовать чьим-то ожиданиям, не нужно было притворяться сильным или идеальным. Просто быть собой — и этого было достаточно.

Со временем Феликс начал замечать, что его взгляды на Хёнджина уже не такие, как раньше. Он перестал видеть в старшем только друга, только товарища — в его присутствии возникало что-то новое, тихое, но неизменно сильное.

Похвала родителей или учителей для него почти ничего не значила. Ему хотелось совсем другого — чтобы рядом был именно Хёнджин, чтобы он мягко потрепал его волосы и тихо сказал, что тот молодец. Это было для него самой ценной наградой за все те испытания, что он проходил в школьные времена.

Когда его увезли, самым тяжёлым оказалось не новое место, не гнев родителей и не осознание того, что теперь весь мир к нему чужой. Самым болезненным было то, что он больше не мог видеть Хёнджина.

Во время бессонных ночей образ старшего преследовал его: в мыслях, в памяти, а потом — и во снах. Он видел его улыбку, слышал голос, ощущал присутствие так ярко, что казалось, оно реально. Сны и та маленькая фотография стали для него единственным доказательством, что Хёнджин был не плодом воображения, а настоящим человеком, который когда-то был рядом, и который по-прежнему оставался частью его сердца.

— Феликс... если бы я знал раньше.... Это ведь все из-за меня... — он опустил голову пряча лицо за руками, голос вздрагивал и хрипел.

— Нет. Нет... Джинни, даже если бы я знал заранее, что все так будет, я все равно не отказался бы от своих чувств к тебе... — он осторожно взял руку Хёнджина приложив к своей щеке.

Хван поднял голову глядя на младшего и потянул его к себе, прижимая как самое хрупкое и дорогое что есть в его жизни. Феликс плавился в этих горячих объятиях, ему хотелось раствориться в этих руках.