Дарио
Я родился в нижнем городе, в помойной яме, где даже солнце не смеет задерживаться. Улицы там — как вены, полные грязи и крови. Моя мать, Лира, пела в притоне, где люди Варга играли в свои игры. Карты, кости, жизни — всё на кону. Её голос был единственным, что не воняло смертью. Но он не спасал ни её, ни меня. Отца у меня не было. Она говорила, он был игроком, сгинул в долгах. Ложь. Я видел её глаза, когда она это говорила. Он был хуже, чем никто. Но я не спрашивал. Зачем? Мёртвые не отвечают.Мне было пять, когда я понял, что такое слабость. В притоне поймали вора — пьяницу, стащившего фишки. Я прятался под столом, смотрел, как люди Варга бьют его. Кровь текла, как вино, кости трещали, а он выл, пока не затих. Мать пела, не останавливаясь, но её голос дрожал. Позже она прижала меня к себе, её руки были холодными.
"Никогда не будь слабым, Дарио, — шепнула она. — Они сожрут тебя".
Я запомнил. Слабость — это смерть. Первая зарубка на моей душе.К семи я уже был их псом. Бегал, носил записки, подслушивал, воровал кошельки у тех, кто слишком напился, чтобы заметить. Я был быстрым, незаметным. Они хвалили меня, кидали монеты, но еды всё равно не хватало. Мать кашляла всё сильнее, её глаза тускнели. Я умолял её уйти, бросить этот ад.
Она качала головой: "Здесь мы живы".
Живы. Смешно. Мы были мухами в паутине, и паук уже смотрел на нас. Когда мне было девять, её убили. Нашли в переулке, с ножом в груди. Люди Варга сказали — грабитель. Я знал, кто это сделал. Шрам, один из его псов, здоровяк с руками, как кувалды. Он хотел её, а она его отвергала. Я пробрался в её комнату, нашёл записку под половицей: "Если я умру, беги. Они не прощают тех, кто знает". Она знала их секреты — долги, убийства, сделки. И они заткнули её. Я не побежал. Ненависть была сильнее. Я поклялся, что Шрам заплатит. И что я никогда не буду таким, как она — слабым, доверчивым, мёртвым.Я остался. Учился. Воры научили меня вскрывать замки, шулеры — читать лица, убийцы — держать нож. К двенадцати я убил Шрама. Подсыпал яд в его эль, смотрел, как он корчится в том же притоне, где пела мать. Никто не заподозрил мальчишку с пустыми глазами. Я не чувствовал радости. Только пустоту. Но я понял: если хочешь жить, бей первым. И не оставляй следов.Ты думаешь, это сделало меня жестоким? Нет. Жестокость родилась позже, когда я доверился. Её звали Ива, дочь дилера. Резкая, с глазами, как у кошки. Я был пятнадцатилетним дураком, думал, она другая. Рассказал ей о плане — украсть выручку с арены, сбежать. Она смеялась, целовала меня в тёмных углах. А потом продала меня Варгу за горсть монет. Меня били, пока я не перестал чувствовать. Бросили в яму, где держали должников перед ареной. Три дня я слушал крики, нюхал смерть. Когда меня вытащили, я не плакал. Я смотрел на Иву, стояв рядом с Варгом, и понял: люди — это змеи. Доверяешь — получаешь яд. Я больше не доверял.К восемнадцати я стал тенью, от которой шарахались даже псы Варга. Я не орал, как он, не ломал кости, как Шрам. Моя сила была в голове. Я видел их слабости, их страхи, их жадность. Я плёл сети, и они сами в них лезли. Когда Варг умер — да, я помог, хоть никто не докажет, — я занял его место. Не королём игр, а чем-то большим. Тем, кто держит поводок. Жестокость? Это не прихоть. Это язык, на котором говорит этот мир. Если не говоришь на нём, тебя не слышат.Но знаешь, что самое смешное? Где-то внутри я всё ещё тот мальчишка, который прятался под столом. Я ненавижу его. Ненавижу, когда что-то — или кто-то — напоминает мне о нём. Ты, Адель, с твоим огнём, с твоей дурацкой верой в свою революцию... Ты как она. Как мать. Слишком живая. И я хочу сломать тебя, потому что, если я не сломаю, ты заставишь меня почувствовать ту слабость. А слабость — это смерть. Я не умру. Не снова.
Я всегда любил момент, когда падают маски. Не те, что из тканей или металла, те, которые люди носят внутри — их гордость, их страх, их грустные иллюзии. Адель стояла передо мной, сжимая нож, ее рука дрожала, но глаза горели сталью. Красиво. Она была как зверь, загнанный в угол, готовый укусить, даже несмотря на то, что проиграет. Это сделало ее интересной. Это сделало мою.Комната была срочной, пропахшей страхом и кровью. Ее отец скулил где-то за моей спиной, его панические вопли резали воздух, но я не смотрел на него. Старик был пешкой, полезным только для того, чтобы держать ее на поводке. Адель — вот кто заслужил мое внимание. Ее дыхание было испачканным, блестел на висках, но она не отводила взгляда. Не многие осмеливаются смотреть мне в глаза. Еще меньше — держать при этом нож.
— Адель, опусти нож! — крикнул ее отец, и я еле удержал улыбку. Он был таким выгодным, таким слабым. Она же... она была другая.
— Молчи, — отрезала она, и ее голос хлестнул, как кнут. В этот момент я почувствовал укол удовольствия. Она не просто сопротивлялась — она бросила мне вызов. Хорошо. Сломать ее будет тем слаще. Я шагнул ближе, намеренно медленно, давая ей почувствовать, как пространство между нами сжимается. Ее нож блеснул, но я на него не смотрел. Лезвие — ничто. Настоящее оружие — это ее воля, и я собирался забрать ее себе. — Ты думаешь, что этот нож делает тебя сильнее? — спросил я, вызывая насмешке скользнуть в голосе. — Или это просто способ убедить себя, что ты не сломаешься? Её губы дрогнули, но она не отступила. Она шагнула навстречу, сократив расстояние, и я почувствовал ее запах — смесь крови, пота и чего-то резкого, как ее ярость. Она была близко, достаточно близко, чтобы я мог ударить, но я ждал. Пусть играет. Пусть думают, что у нее есть шанс.
— Я не доказываю, — прошипела она. — Я обещаю. Ты не получишь меня. Ни мою революцию, ни мою душу.Революция. Это слово почти заставило меня рассмеяться. Ее идеалы, ее борьба — все это было таким хрупким, таким наивным. Но в ее глазах горел огонь, и я хотел увидеть, как он гаснет. Не сразу. Медленно. Я наклонился ближе, чувствуя тепло ее движения, и прошептал:
— Ты права. С тобой будет иначе. Но не потому, что ты держишь нож. А потому, что ты ещё не знаешь, как далеко готова зайти. Шаги за дверью прервали нашу игру. Мои люди. Пора было закончить этот акт. Я отступил, бросив ей последнее предупреждение:
— Время вышло, Адель. Посмотрим, хватит ли у тебя смелости, когда придется столкнуться с этим жестом. Они знали свое дело. Старика вырубили быстро, его крики заглохли, как свеча под водой. Адель дёрнулась к нему, но арбалет остановился. Она была в ловушке, и я видел, как ее гордость трещит по швам. Я схватил ее запястье, вырвал нож и вонзил лезвие в ее бок — не глубоко, но достаточно, чтобы она почувствовала цену. Ее кровь была теплой, липкой, и я знал, что этот момент она запомнила навсегда.
— Это только начало твоей платы, — прошептал я, отпуская её. Она упала, но ее глаза всё ещё горели. Неплохо. Сломать ее будет сложнее, чем я думал. Я приказал увести ее, старика отправили в больницу. Пять миллионов и ежемесячные выплаты — щедрый жест, но не из доброты. Это был крючок, чтобы держать ее в узде. Пусть знает, что ее отец живёт в роскоши благодаря мне. Когда я позже вошёл в её каменные клетки, она сидела, прижав колени к груди, как раненый зверь. Рана кровоточила, пропитывая одежду, и я поняла, что не могу позволить ей умереть. Не теперь. Она была слишком ценна — не только для моих планов, но и для игры, которую я начал. — Ты истечешь кровью, если это не обработает, — сказал я, ставя лоток с инструментами. — А я не люблю терять то, что мне принадлежит. Она попыталась отстраниться, ее голос был слабым, но всё ещё резким: — Не трогай меня. Я улыбнулся. Ее сопротивление было как музыка — отчаянное, но обречённое. Я очистил рану, игнорируя ее шипы и дрожь. Мои руки работали точно, как всегда, но я не мог этого не заметить, как ее кожа вздрагивает под моими пальцами. Она была жива, настоящая, и это будило во мне что-то темное, что-то, что я давно похоронил.
— Почему? — спросила она, и ее голос дрогнул. — Почему ты это делаешь? Тебе ведь всё равно. Я посмотрел ей в глаза, и на миг мне захотелось сказать правду. Но правда было бы слишком просто, а я не люблю простоту.
— Мне не всё равно, — ответил я. — Ты слишком ценна, чтобы умереть от каких-то царапин. Но не обольщайся, Адель. Это не доброта. Я закончил с повязкой и встал. Она не двигалась, и я решил, что эта клетка — не место для нее. Не сегодня. Я подхватил ее на руки, чувствуя, как ее тело напрягается, но не сопротивляется. Она была легкой, почти хрупкой, но я знал, что внутри нее — сталь. Это и сделало ее особенной.Коридор был пуст, мои люди знали, что не стоит волноваться. Я принес ее в свою комнату — теплую, с камином и шёлком, где каждый предмет был частью моей власти. Я опустил ее на стул, но не отошёл сразу. Моя рука держалась за ее плечо, и я наклонился, шепнув:
— Не пытайся играть со мной, Адель. Ты моя. И чем скорее ты это примешь, тем будет легче. Я отошёл к столу, наливая вино, но мои мысли были с ней. Она сидела, стиснув руки, искала выход. Она ещё не сломалась. И, черт возьми, это было именно то, чего я хотел. Игра только началась.