Кровь и детские вопли
Я ненавижу беспорядок. Пьяные вопли, звон стекла, запах пота и дешёвого виски — всё это вгрызается в меня, как ржавый гвоздь. Но больше всего я ненавижу, когда в мой мир втягивают детей. Они не должны видеть это дерьмо. Не должны чувствовать его. Когда Риккар позвонил и сказал, что в казино на Дымной улице двое идиотов устроили бойню и задели девчонку, я почувствовал, как кровь вскипела. Не из-за драки — плевать на их разборки. Из-за неё. Двенадцать лет. Чёрт возьми, двенадцать.Я оставил Адель в её комнате, её глаза, полные ненависти и чего-то ещё, всё ещё жгли мне затылок. Она думает, что разгадала меня, думает, что моя забота — слабость. Пусть. Её заблуждения — моё оружие. Но сейчас не время для её игр. Я накинул плащ, схватил ключи и выехал, пока ночь ещё цеплялась за нижний город, её неоновая паутина дрожала под дождём.Казино встретило меня привычным хаосом. Здание, замаскированное под склад, гудело, как улей. Внутри — дым, мигающие огни игровых автоматов, хриплые голоса крупье. Запах крови ударил в ноздри, едва я переступил порог. Риккар ждал у входа, его лицо, как всегда, было смесью подобострастия и страха.
— Они там, босс, — пробормотал он, указывая на дальний угол зала. — Мясник и тот новичок, Лука. Напились, начали орать, потом кулаки. Девчонка... она просто оказалась рядом.
Я стиснул зубы, не ответив. Толпа расступилась, как шакалы перед волком, пока я шёл к эпицентру. Стол для покера был перевёрнут, карты и фишки валялись в луже крови и виски. Двое — Мясник, здоровый, как бык, с разбитым лицом, и Лука, тощий, с окровавленным ножом в руке — всё ещё орали, пока мои люди держали их. Мясник сплюнул кровью, его кулак дёрнулся, но стражник врезал ему в челюсть, и он заткнулся.А потом я увидел её. Девочка сидела в углу, скорчившись у стены, её колени были поджаты к груди. Тонкое платье, светлые волосы, спутанные и мокрые от слёз. На её щеке алел след от удара, а глаза — огромные, как у загнанного зверя — смотрели в никуда. Рядом валялся её отец, пьяный до чёртиков, с разбитой губой, бормоча что-то невнятное. Я почувствовал, как во мне закипает ярость, холодная и острая, как лезвие.
— Кто её ударил? — Мой голос разрезал шум, как кнут. Все замерли, даже Мясник заткнулся.Лука дёрнулся, его нож звякнул о пол, когда стражник вывернул ему руку.
— Это не я, босс! — заорал он. — Она просто... попалась под руку! Мясник начал, я только защищался!
Я шагнул к нему, мои пальцы сжали его горло, прежде чем он успел пискнуть. Его глаза выпучились, вонь его страха смешалась с кровью. Я швырнул его на колени, мой ботинок врезался в его рёбра, и я услышал хруст. Лука взвыл, но я ударил ещё раз, в живот, пока он не скорчился, кашляя кровью.
— Ты тронул ребёнка, — прорычал я, мой голос был низким, почти шёпотом, но каждый в зале его слышал. — В моём казино. В моём городе.
Я повернулся к Мяснику. Он попытался встать, но мой кулак врезался в его челюсть, и он рухнул, как мешок. Я схватил его за волосы, потянул вверх и ударил снова, чувствуя, как его зубы крошатся под моими костяшками. Кровь брызнула на мой рукав, но я не остановился. Удар за ударом, пока его лицо не стало месиво, а он не хрипел, умоляя остановиться. Я швырнул его на пол, мой ботинок впечатался в его грудь, и я услышал, как треснули рёбра.
— Пусть это будет уроком, — сказал я, обводя взглядом зал. Толпа молчала, их глаза — смесь страха и уважения. — Никто не трогает детей. Никто не нарушает мои правила.Я вытер кровь с рук о плащ и повернулся к девочке. Она всё ещё сидела, её плечи дрожали, но слёзы высохли. Я присел перед ней, стараясь не напугать, хотя знал, что моё лицо, заляпанное кровью, вряд ли внушает доверие.
— Эй, — сказал я тихо, почти шепотом. — Как тебя зовут?
Она молчала, её глаза метались от меня к отцу, всё ещё валявшемуся в углу. Я снял плащ и накинул на её плечи, закрывая её от взглядов толпы. Он был слишком велик, но она вцепилась в него, как в спасательный круг.
— Лина, — прошептала она наконец, её голос был тонким, как нить.
— Лина, — повторил я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко. — Тебе не место здесь. Я позабочусь, чтобы тебя отвезли домой. Настоящий дом, не это дерьмо.
Я махнул Риккару, он кивнул и начал отдавать приказы. Я встал, но Лина схватила меня за руку, её пальцы были холодными и дрожали.
— Спасибо, — прошептала она, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не видел давно. Доверие. Чёрт, это было больнее, чем удар ножом.Я кивнул, не доверяя своему голосу, и отошёл, пока мои люди уводили её. Отец попытался встать, бормоча что-то о своих правах, но один взгляд от меня, и он заткнулся. Я сделаю так, чтобы он больше не приближался к ней. В моём мире дети — это линия, которую никто не переступает. Даже я.Когда я вернулся в машину, дождь усилился, смывая кровь с моих рук. Но мысли о Лине, её глазах, её дрожащих плечах, не уходили. И, чёрт возьми, я поймал себя на мысли об Адель. Её ненависть, её огонь, её проклятая сила, которая не гаснет, несмотря на всё, что я с ней сделал. Может, я и монстр, но даже монстры знают, где провести черту. Или я просто лгу себе? Дождь хлестал по крыше особняка, его ритм сливался с гулом нижнего города, проникавшим сквозь решётки окон. Адель сидела на краю кровати, её пальцы всё ещё сжимали простыню, а взгляд был прикован к двери. Щелчок замка, оставленный служанкой, звенел в её ушах, как далёкая мелодия свободы, но она не двигалась. Её тело ныло от ран, а разум раздирали вопросы. Дарио, снявший ошейник, Дарио, чьи пальцы осторожно касались её ссадин, — кто он? Палач, чья жестокость была спектаклем на собрании кланов, или что-то ещё? Она ненавидела его, но его мягкость была как яд, медленно просачивающийся в её волю.Дверь отворилась, и Адель напряглась, её рука инстинктивно потянулась к флакону антисептика на столе, но замерла. Дарио вошёл, его плащ был мокрым от дождя, капли стекали по тёмной ткани, оставляя лужицы на полу. Его лицо, обычно высеченное из камня, казалось усталым, тени под глазами сгустились, а волосы, прилипшие к вискам, выдавали долгий путь. Но его взгляд, встретивший её, был не холодным, а тёплым, почти мягким, как будто ночь выжгла в нём что-то прежнее.
— Ты всё ещё здесь, — сказал он, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, но без привычной насмешки. Он снял плащ, бросив его на кресло, и прошёл к столу, где стоял поднос с нетронутой едой.
— Не ела. Почему?Адель стиснула зубы, её глаза пылали настороженностью. Она ждала подвоха, угрозы, но Дарио лишь покачал головой, будто её упрямство было старой шуткой. Он взял кусок хлеба, отломил часть и протянул ей, его движения были плавными, почти ласковыми.
— Ешь, Адель, — сказал он, его тон был мягким, как шёпот, и в нём звучало что-то новое, почти мурлыкающее, как у кота, который решил не выпускать когти.
— Ты нужна мне сильной, а не тенью.Она посмотрела на хлеб, затем на него, её сердце колотилось. Это была ловушка, очередная игра, но её желудок предательски сжался от голода. Она взяла хлеб, её пальцы дрожали, и откусила, стараясь не отводить взгляд. Дарио наблюдал, его губы дрогнули в лёгкой улыбке, но не той, что резала, как клинок, а той, что согревала, как огонь в камине.Он опустился на колено перед ней, его рука медленно, почти нерешительно, коснулась её запястья, проверяя пластырь, который он наложил раньше. Его пальцы были тёплыми, осторожными, и Адель невольно вздрогнула, но не отстранилась. Её ненависть кричала, требуя оттолкнуть его, но замешательство держало её на месте.
— Больно? — спросил он, его голос был тихим, почти заботливым, и он поднял взгляд, встретив её глаза. В них не было ни триумфа, ни яда, только странная, необъяснимая мягкость.— Ты не должен притворяться, — выдавила она, её голос дрожал от гнева и чего-то ещё, чего она не хотела признавать.
— Я знаю, кто ты.Дарио не ответил сразу. Его пальцы задержались на её запястье, лёгкими кругами поглаживая кожу, и это было так непохоже на него, что Адель почувствовала, как её дыхание сбивается. Он встал, но не отошёл, его присутствие было тяжёлым, но не угрожающим, как будто он хотел, чтобы она сама сделала шаг.
— Я не притворяюсь, — сказал он наконец, его голос был ровным, но с ноткой усталости. — Но я не тот, кем ты меня считаешь. Не совсем.Он прошёл к окну, отодвинул штору, и тусклый свет города озарил его лицо. Адель смотрела на него, её разум метался. Она вспомнила собрание, его пинок, его слова, но теперь он стоял здесь, предлагая хлеб, касаясь её, как будто она была не пленницей, а чем-то другим.
— Ты можешь гулять по особняку, — сказал он, не оборачиваясь. — Коридоры, сад, библиотека. Но не пытайся бежать. Мои люди повсюду, и я найду тебя.Адель замерла, её сердце пропустило удар. Свобода? Нет, это была не свобода, а длинная цепь, но даже она была лучше, чем эта комната. Она сжала кулаки, её ногти впились в ладони, но она кивнула, не доверяя своему голосу.Дарио повернулся, его глаза изучали её, как будто искали трещину в её броне. Он шагнул ближе, его рука поднялась, и на миг Адель подумала, что он ударит её, но вместо этого он коснулся её щеки, его большой палец мягко провёл по скуле, стирая невидимую пыль.
— Отдыхай, — сказал он, его голос был почти мурлыкающим, как у зверя, который решил не кусать. — И ешь. Я вернусь.Он ушёл, оставив дверь приоткрытой, и Адель почувствовала, как воздух в комнате стал легче. Она сидела, сжимая хлеб, её мысли кружились, как пепел в камине. Его нежность была ядом, но ядом сладким, и она ненавидела себя за то, что не могла отмахнуться от неё. Но теперь у неё был особняк — его коридоры, его тайны. И она найдёт способ обратить его милосердие против него.