Дарио
Я закрыл дверь её комнаты, но её взгляд — горящий, как угли, пропитанный ненавистью и чем-то ещё, чего я не мог поймать, — остался со мной. Он вгрызался в меня, как ржавчина, пока я шёл по коридорам особняка, где тени камина плясали на стенах, словно насмехаясь. Адель. Её имя было как нож, который я сам вложил себе в руку, не зная, когда он повернётся против меня. Я привык держать всё под контролем — людей, город, даже собственную кровь, — но она... она была трещиной в моей броне, и я ненавидел её за это. Или себя.Я остановился у окна в конце коридора, глядя на нижний город, где неон дрожал под дождём, как разбитое стекло. Мой мир. Моя клетка. Я построил его из страха и силы, и никто не смел бросить мне вызов. Никто, кроме неё. Я вспомнил собрание кланов, её тело, лежащее у моих ног, её глаза, которые не сломались, несмотря на боль. Я хотел, чтобы они — эти надменные ублюдки в костюмах — увидели мою власть, мою победу. Но всё, что я видел, — её огонь, который не гас, даже когда я пнул её, даже когда я назвал её своей. И это разожгло во мне что-то, чего я не ожидал.Я стиснул кулак, мои костяшки всё ещё саднили от крови Мясника и Луки в казино. Их крики, их сломанные кости — это было легко. Это был мой язык, мой закон. Но Лина, та девочка с дрожащими руками, её шёпот "спасибо" — он пробил меня, как пуля. Я не хотел её благодарности, не хотел её доверия, но оно напомнило мне о том, что я давно похоронил. А потом я вернулся к Адель, и её упрямство, её проклятая сила, её взгляд, который говорил "я уничтожу тебя", — всё это было как зеркало, в котором я видел себя. Не монстра, а человека, который мог бы быть другим.Я ненавидел её за это. Ненавидел, как она заставляла меня сомневаться. Когда я впервые привёл её сюда, она была средством — пешкой, чтобы держать её отца на поводке, чтобы показать кланам, что я неумолим. Я бил её, унижал, держал в ошейнике, потому что это был мой способ держать мир в узде. Но каждый её вызов, каждое слово, брошенное мне в лицо, каждый взгляд, полный огня, менял правила. Я хотел сломать её, но вместо этого она ломала меня — медленно, незаметно, как вода, что точит камень.Сегодня, когда я коснулся её запястья, проверяя пластырь, я почувствовал её дрожь. Не страх — я знал её страх, он был острым, как лезвие. Это было что-то другое, и оно зажгло во мне искру, которую я не мог погасить. Я хотел её. Не как трофей, не как пленницу. Я хотел её огонь, её силу, её проклятую душу, которая не сдавалась. И это пугало меня больше, чем любой нож, направленный мне в спину.Я разрешил ей гулять по особняку. Чёрт, я сам не знал, зачем. Может, чтобы дать ей иллюзию свободы, чтобы она сама запуталась в моих сетях. А может, потому что я хотел видеть, как она движется, как её глаза ищут трещины в моём мире, как она строит планы, которые я раздавлю. Или потому что я устал держать её в клетке, когда её огонь мог бы гореть рядом со мной, а не против.Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость вгрызается в кости. Адель не была Линой. Она не была ребёнком, которого я мог защитить, укрыв плащом. Она была женщиной, которая могла стать моим равным — или моим концом. Я вспомнил её голос, хриплый, полный яда: "Я знаю, кто ты." Она не знала. Но я начинал бояться, что она узнает. И что тогда? Я убью её? Или отдам ей то, что осталось от моей души?Я повернулся и пошёл обратно к её комнате. Не потому, что хотел её видеть, а потому, что не мог не видеть. Она была моим проклятием, моим зеркалом, моей слабостью. И я не знал, как с этим жить.