Первый спокойный разговор
Утро в особняке было обманчиво тихим, как затишье перед выстрелом. Адель стояла у двери своей комнаты, её пальцы дрожали на ручке, но не от страха, а от странного, непривычного предвкушения. Дарио дал ей свободу — не настоящую, конечно, а тонкую нить, сотканную из его милосердия, но даже это было больше, чем она ожидала. Она ненавидела его за это, за его проклятую заботу, которая путала её мысли, как паутина. Но ненависть, что горела в ней с первого дня, начала тлеть иначе — не угасая, а меняя форму, как огонь, что переходит в угли.Она шагнула в коридор, её босые ноги коснулись холодного мрамора, и особняк раскрылся перед ней, как лабиринт. Тёмные стены, увешанные гобеленами, тусклый свет канделябров, далёкий гул города за окнами — всё это было его миром, но теперь она могла прикоснуться к нему. Адель двигалась осторожно, её глаза искали не только красоту, но и трещины: тайные двери, взгляды стражников, любые намёки на слабости Дарио. Она всё ещё хотела его уничтожить, но его голос, мурлыкающий «ешь, Адель», его пальцы, касавшиеся её щеки, вбивали клин в её решимость.Коридор привёл её в библиотеку — огромную комнату с высокими стеллажами, пахнущую кожей и старой бумагой. Она замерла, её дыхание сбилось от вида тысяч книг, их корешки блестели в свете камина. Адель провела пальцами по одному из них, её сердце сжалось. Её отец любил книги, и эта мысль ужалила, напомнив, почему она здесь. Но прежде чем боль захлестнула её, она услышала шаги.
— Мышонок, — раздался голос Дарио, низкий, с той ласковой насмешкой, которая теперь звучала не как угроза, а как странное приглашение — Ты быстро освоилась.
Адель обернулась, её рука инстинктивно сжалась, но она не отступила. Он стоял в дверях, его рубашка была расстёгнута у ворота, а глаза, обычно холодные, как сталь, искрились теплом. В его руках был поднос — кувшин с водой, фрукты, кусок сыра, — и он поставил его на стол, не сводя с неё взгляда.
— Не называй меня так, — сказала она, но её голос был тише, чем она хотела, лишённый привычного яда. Она ненавидела это прозвище, его покровительственный оттенок, но в его тоне теперь было что-то, что заставляло её щеки гореть.Дарио улыбнулся, не той хищной улыбкой, что резала её на собрании кланов, а мягкой, почти искренней. Он шагнул ближе, и Адель напряглась, но он не коснулся её, а лишь указал на поднос.
— Ешь, мышонок, — сказал он, его голос был мурлыкающим, как у кота, который решил спрятать когти. — Ты слишком худая для бунта.
Она сжала кулаки, её ногти впились в ладони, но голод и его взгляд, тёплый, как огонь в камине, сломили её упрямство. Она взяла яблоко, её пальцы дрожали, и откусила, стараясь не смотреть на него. Дарио сел в кресло у стола, его поза была расслабленной, но глаза следили за каждым её движением, как будто он видел не только её тело, но и её мысли.
— Почему? — спросила она наконец, её голос был хриплым, но твёрдым. — Почему ты это делаешь? Забота, свобода... Что тебе нужно?Он молчал, его пальцы постукивали по подлокотнику, но в этом ритме не было угрозы. Он наклонился чуть ближе, и Адель почувствовала тепло его дыхания, но не отшатнулась. Её ненависть всё ещё кричала, но теперь в ней было что-то ещё — любопытство, слабое, как первый луч света в темноте.— Потому что ты не сломалась, — сказал он, его голос был тихим, почти шёпотом. — Я думал, ты треснешь, как стекло, но ты... ты сталь, мышонок. И я хочу, чтобы ты сияла, а не ржавела в клетке.Адель замерла, её сердце заколотилось. Его слова были как удар, но не тот, что ломает, а тот, что зажигает искры. Она ненавидела его, но его признание, его проклятая мягкость, его взгляд, который видел в ней не пленницу, а что-то большее, — всё это подтачивало её броню. Она сжала яблоко, её ногти впились в мякоть, но она не отвела взгляд.— Я не твоя, — сказала она, но её голос дрожал, и в нём было меньше яда, чем она хотела. — И никогда не буду.Дарио улыбнулся, его глаза сверкнули, но не гневом, а чем-то, что она не могла понять. Он встал, его рука медленно, почти нерешительно, коснулась её волос, убрав прядь с её лица.
Его пальцы были тёплыми, ласковыми, и Адель невольно вздрогнула, но не отстранилась.— Посмотрим, мышонок, — сказал он, его голос был мурлыкающим, полным обещания, но без угрозы. — Гуляй, читай, дыши. Но помни: ты в моём мире.Он ушёл, оставив дверь открытой, и Адель почувствовала, как её грудь сжалась. Она ненавидела его, но его забота, его слова, его проклятое «мышонок» были как яд, который она начинала пить добровольно. Она посмотрела на книги, на поднос, на открытую дверь, и впервые за долгое время почувствовала не только ненависть, но и что-то ещё — слабое, опасное тепло, которое могло сжечь её, если она не будет осторожна.20:03