Карты

...и в комнату вошла фея — Золушкина крестная.

Она дотронулась своей волшебной палочкой до бедного платья Золушки, и оно стало еще пышнее и красивее, чем было накануне на балу.

Тут только обе сестрицы поняли, кто была та красавица, которую они видели во дворце.

Они кинулись к ногам Золушки, чтобы вымолить себе прощение за все обиды, которые она вытерпела от них.

Золушка простила сестер от всего сердца — ведь она была не только хороша собой, но и ее отвезли во дворец к молодому принцу, который нашел, что она стала еще прелестнее, чем была прежде.

Кажется, ей было лет шесть, когда мама в последний раз читала ей эту детскую сказку. Такую простую и одновременно сложную детскую сказку, которая с того дня стала для неё самым дорогим воспоминанием. Как и нежное воспоминание о том, как мама в тот же вечер своей тоненькой ладонью невесомо гладила её спутанные волосы, перебирая маленькие прядки, попеременно целуя на ночь в лоб, пообещав, что придёт ночью, когда уснёт отец... Обязательно придёт, ведь пообещала. А своё слово настоящая женщина должна держать...   

Мама всегда повторяла фразу, соблюдая, как какое-то кредо. Наверное, поэтому тогда маленькая девочка безоговорочно поверила ей. Поверила настолько сильно, что даже до сих пор этот отрывок памяти вызывал боль. Такую тупую. Такую невыносимую. Такую жгучую, что казалось, несмотря на весь ледяной образ Лисы, слёзы вот-вот захлещут по щекам безостановочным потоком. Ведь тот вечер был единственным, когда она не сдержала обещание... Потому что так больше и не вернулась, чтобы прочитать ей эту сказку. Потому что просто...

Ушла навсегда, больше не возвращаясь.

Её не стало в ту же ночь, когда очередной приступ болезни забрал её, как грубо сказал ей тогда отец, отшвырнув от себя. Просто сказал, что её больше нет, её не стало. Только девочка никак ещё не могла понять значение этих слов...    

Не стало. Не стало того, что мама играет с ней. Не стало того, что мама обнимает её и целует на ночь. Не стало мамы. И постепенно маленькая Лалиса начала осознавать, что это значит, однако почему-то ещё долго не могла принять это, каждый раз повторяя каждому в доме, что мама вернётся.

Она же обещала вернуться, чтобы снова прочитать ей «Золушку.    

И эта вера была настолько искренней и наивной. Но она была, и, кажется, спасала от удушающего одиночества в этом чужом для неё доме. Наверное, отчасти именно поэтому будучи ребёнком, блондинка боялась читать вслух. Тогда ей казалось, что, если мама услышит это, то не придёт, чтобы прочитать ей эту историю снова. И какое-то время это ещё давало ей сил, давало надежду.    

Давало очередную веру...

Веру, которую так безжалостно отобрали. Отобрали и после этого детская книжка осталась единственным напоминанием о матери. Книжка, которую она никогда больше не выпускала из рук.      

Лиса думала обо всём этом, восстанавливая эти крохотные остатки памяти по маленьким крупицам в своей голове, при этом как-то отрешённо смотря на дорогу. Дорогу, которую с ней сейчас почему-то разделял Чонгук, ведущий машину и периодически поглядывающий на неё своими темными глазами, в которые сейчас совсем не хотелось смотреть.     

Не хотелось смотреть в них не по тому, что они были некрасивы или холодны, а просто банально из-за того, что блондинка боялась, что мафиози может заметить её маленькие слезинки в уголках глазах. От этого холодок пробежал по позвоночнику: она не должна позволить хоть кому-то увидеть свою слабость...

— Красотка, я думаю, что у тебя нет необходимости забирать что-то из твоего дома, — с холодной надменностью сказал парень, прерывая её размышления и заставляя обратить на себя внимание. В его голосе сквозила откровенная насмешка, но Лисе было наплевать. Ему просто не понять некоторых её... заскоков. Не понять, почему, как только они вышли из того отеля, она захотела взять такси и поехать домой. — Можешь просто взять у меня карточку и купить что-то, если не в пределах миллиона. Иначе мне проще тебя устранить...

— Иначе мне проще сейчас выйти из машины и поймать попутку, — также спокойно отвечает блондинка, отводя рукой волосы на другое плечо в своём привычном жесте.

Чон только хмыкает, а его взгляд разжигает в ней какой-то непонятный огонёк. Какое-то желание запротестовать. Показать непокорность.

— Всего лишь подтянуть платье покороче, оголяя прекрасные стройные ножки... И я уверена, что меня не оставят без «золотой карточки» или... оставят убитой и изнасилованной на дне канала. Но тебя ведь не устроит ни тот, ни другой вариант, правда? Ты ведь ещё мной не наигрался...     

Лалиса соблазнительно кусает губу. Осторожно касанием, как стыдливая новобрачная, задирает ткань, давая возможность вновь полюбоваться красивыми стройными ногами... А с полных губ срывается едва слышный вздох. Это заставляется Чона тут же выдохнуть, глядя на эту картину.      

На мужских губах заигрывает ухмылка, в то время, как в штанах постепенно становится тесно, а внутри невыносимо жарко. Руки с преувеличенной силой цепляются в обивку руля, в то время, как в голове невольно пролетают обрывки того, что и как можно делать с этой заигравшейся малолеткой, которая так откровенно с ним играет.

Как можно остановить машину и оттрахать эту соблазнительную сучку на заднем сидений автомобиля, чтобы она не могла встать.      

Лиса же только играет с ним. Умеет делать это — давить на слабости с улыбкой на лице, словно бы ей это доставляет фееричное удовольствие. И парень понимает это, как никто другой. Он понимает, что она уверена в том, что сможет управлять им таким способом.

Своей уверенностью, сексуальностью и интуицией. Скорее не управлять, а вытянуть из него то, что ей надо. Вопрос только в том, что именно ей нужно? Однако ответа блондинка ему не раскрыла, от этого стало лишь интереснее...     

Поэтому Гук лишь устало сглатывает в горле тугой ком, стараясь внимательнее смотреть на дорогу, чтобы не замечать того, что вытворяет его маленькая любовница. Потому что эта темноглазая девчонка, как он уже успел убедиться, способна на многое ради собственное выгоды. И, возможно, именно эта откровенная беспринципность его и привлекла. Такая раскрепощённость, готовность... Сразу захотелось раздавить эту малышку, заставив задыхаться от его власти над ней.

Сейчас, искоса поглядывая на Лалису, призывно задравшую платье и расставившую ноги, чтобы позволить ему любоваться своими кружевными трусиками, ему слабо верилось в то, что на эту девушку час назад он направлял пистолет и всё же оставил в живых.    

Хотя даже изначально он и не собирался её убивать, хотелось просто поиграть. Но похоже вместо этого поиграли с ним, и это позабивало. Всё же у женщин было то оружие, которое он порой не мог победить. Их красота и сексуальность. А, если это дополнялось умом, то становилось и вовсе бесценно. По крайней мере с Лалисой ему захотелось поразвлечься. Поразвлечься без какого-то продолжения. От силы... пару недель. После которых она будет умолять его остаться, а он вышвырнет её, как суку... 

Наверное, поэтому мафиози сейчас откровенно промолчал в ответ на её провокацию, в сотый раз усмехаясь и сохраняя хладнокровие. Да и правда в её словах тоже была, ведь в принципе Гук, действительно, легко мог дать отвезти её водителю, чтобы не отвлекать себя по пустякам. Однако почему-то этого не сделал. Почему? Этого мафиози не понимал. Возможно, чтобы устранить риск её побега.

Больше они не разговаривали. Ехали молча, и Манобан отчасти казалось, что такая обстановка до безумия напоминала атмосферу гроба. Тишина и напряжение. По крайней мере это то, с чем ассоциировалась у неё потусторонняя жизнь, и, может быть, оказаться там для неё было бы сегодня лучшим решением. Ведь особых причин цепляться за эту жизнь не было, а спокойствие и желание исчезнуть были так... вожделенны. Но всё же кое-что заставляло её жить... Точнее кое-кто.

Машина довольно резко остановилась. И это отрезвляющее торможение заставило Манобан больно удариться головой о сидение. Она тут же против воли зашипела, оскаливая свои жемчужно-белые зубы, как бы выражая своё раздражение. Такие шутки со стороны всегда откровенно её выбешивали.

Хотелось что-то откровенно съязвить, однако блондинка лишь фыркнула, открывая дверцу машины, чтобы выйти из неё подобно королеве, которой ей никогда в жизни не быть. Только вот ей способна польстить даже эта иллюзия. На ярко накрашенных губах вспыхивает подобие улыбки.      

Девушка делает шаги по направлению к дому, уверенно держась на огромных каблуках. Сзади не слышатся хотя бы отдалённые звуки шагов. И это в одно мгновение позволяет Лалисе понять, что мафиози не идёт за ней. И это просто прекрасно, потому что в отсутствии его рядом можно хотя бы отдалённо расслабиться, а не чувствовать себя в напряжений каждую чёртову секунду.      

Возможно, поэтому, когда она входит в дом и прислоняется спиной к закрытой двери, то облегчённо выдыхает. Хотя насколько свободно можно вздохнуть в этом доме вопрос спорный. И, наверное, по канону любой книги Лиса должна была сейчас заплакать, жалея свою горькую судьбу, однако делать этого откровенно не хотелось.      

Почему? Просто потому, что внутри уже не было ни боли, ни отчаяния. Уже долгое время в душе была только откровенная пустота. Она уже давно могла спокойно спать на кровати, где её распнули первый раз, взяв как дешёвую девку. Хотя раньше казалось, что легче повеситься, чем сделать это.      

Она могла ходить по этому дому, вспоминая как и за что её проигрывали. Это больше не трогало, не вызывало эмоций. Просто в какой-то момент осталось лишь две вещи в доме, способные вызвать у неё хоть какие-то эмоции: книга с любимой сказкой и единственный портрет. И её вины в этом не было. Ведь постоянно испытывая боль, ты просто учишься жить с ней, привыкая. И Лиса тоже привыкла.      

А сейчас в душе почему-то были какие-то совсем смутные эмоции: ей не хотелось уходить, но ей и не хотелось оставаться. И блондинка просто безвольной куклой замерла посреди комнаты, сжимая в руках книжку, которую достала из сейфа, в котором не было ничего, кроме неё. Поэтому отец зря пытался узнать от него пин-код. Ему бы она не принесла никакой ценности. Его ценностью были лишь деньги, которых у неё не было.     

Манобан устало остановилась у серой стены возле небольшого портрета человека, чьи глаза смотрели на неё так пронзительно, что в сердце в который раз за день отчаянно кольнуло. Она проглотила в горле тугой ком, чуть улыбаясь так печально, что со стороны показалось бы, что она плачет. Но сил на это у неё уже не было.

— Я вернусь за тобой, — одними губами произнесла брюнетка, давая одно из самых важных обещаний. — Я вытащу тебя. Потерпи ещё совсем чуть-чуть, обещаю.      

Короткий выдох. И снова стук каблуков. Открытая дверь. И корка, защищающая её искренность, снова обволакивающая её душу и тело. Как и та бесконечная усталость, которая постепенно мешала дышать.

Однако... сейчас для неё совсем не время. Ей нужно лишь сдержать своё обещание, а потом она отдохнёт.

Вечным отдыхом.

***

Чонгук с юности не привык ждать кого-то слишком долго. Это откровенно раздражало и действовало на нервы. А Лису ему казалось — он ждёт здесь целую вечность. И главное совсем непонятно для чего ей это нужно. Неужели эта малолетняя девчонка так зависима от этих тряпок, которые можно купить в любой захудалой торговой лавке? Это так жалко что ли... Так по-бабски, что выбешивает на подсознательном уровне.      

Хотя по идее, по его наблюдениям за блондинкой ей и одежда не особо требовалась, потому что те клочки ткани, что она носила, сложно было так именовать. Вульгарные и вызывающие шмотки, характерные для девочки лёгкого поведения. Такое своеобразное клише для привлечения таких же похотливых извращенцев, как и он.      

Гук уже успевает выкурить вторую сигарету прежде чем из-за ворот выходит Лиса. И в её руках нет никакого чемодана, как он представлял себе в своих видениях, только какая-то маленькая книжка. Она подходит ближе, и мужчина разглядывает надпись «Золушка». За минуту гнев начинает закипать внутри. Просто... даже слов не подобрать для этой тупости.

— Ты устроила всё это ради какой-то книжки? — издевательски цедит мафиози. — Ты дружишь с головой или решила возомнить себя Золушкой?     

В ответ девушка лишь откровенно смеётся, качая головой. Ему совсем этого не понять. Не понять, а, значит, смысла объяснять нет.

Вместо этого пальцы лишь сжимают обложку книги, а лицо становится таким откровенно надменным, что он еле сдерживается от желания проехаться по ней кулаком, оставляя кровяные разводы. Однако девчонка никак на это не реагирует.

— Не... — отшучивается она. — По мне скорее история из «Красотки» плачет, — в следующую секунду она прижимается к капоту его машины, а мужчина лишь вопросительно изгибает бровь. — Однако ты не Ричард Гир, а я не Джулия Робертс, поэтому и голос на меня не повышай. Мы не в кино.      

Она произносит это настолько холодно, что только от одного тона можно бы замёрзнуть, если бы мужчина не был таким мудрёным в опыте общения с полностью больными придурками. Только вот упорство в её тёмных глазах отчасти восхищает. Такое, которого он раньше ни у кого не замечал. Совсем нехарактерное для шестнадцатилетней шлюшки. Слишком взросло и уверенно. Восхищает и отпугивает одновременно.

— Ты думаешь, что можешь мне указывать? — спрашивает мафиози, подходя ближе и оставляя руки на капот по разные стороны от её бёдер, заставляя брюнетку сесть на капот. Привычно возвышается, используя излюбленный психологический метод- быть выше собеседника. — Не много на себя берёшь?

— Я — шлюха, но не твоя собственность, — заявляет девушка, подаваясь вперёд и почти касаясь своими губами его губ. И расстояние между ними настолько ничтожно, что он легко ощущает женское дыхание на своём лице. У неё свои рычаги давления. — А твои угрозы в данном случае... безумно глупы. Разве ты ещё не понял, что я не боюсь смерти, м?      

Он не успевает подобрать слов, как блондинка касается его губ своими, уверенно скользя по ним своим языком и зарываясь одной рукой в его тёмные волосы пальцами. И почему-то в этом поцелуе Чон, как никогда до этого, чувствует уверенную горечь отчаяния. Наверное именно поэтому и отвечает на её ласки, начиная остервенело сжимать пальцами её бёдра, едва прикрытые тонкой тканью платья, вжимая в себя хрупкое тело, давая ощутить своё возбуждение.      

А девушке в какой-то момент становится просто всё равно на то, что они находятся перед её собственным домом. На то, что их легко могут заметить. На то, что это всё так. тупо. В голове резко становится пусто, в одежде жарко, а внутри нестерпимо и невыносимо больно, что так отчаянно хочется заполнить эту боль хотя бы чем-то. Хотя бы жаркими поцелуями, сексом. Плевать... Только бы не чувствовать. Пусть это снова и будет также грязно и отвратительно, как и до этого. Ей просто так привычно перекрывать одну боль другой...      

Её искусные пальцы тянутся к ремню на мужских брюках, в то время, как их губы сплетаются, как единый организм. Однако его рука вдруг останавливает, просто перехватывая запястье, а сам мафиози вдруг отстраняется от неё, будто от горящего дома. От этого непонимание внутри девушки становится просто космическим и нереальным. Он не хочет её? По туманному взгляду и выпуклости в районе брюк этого не скажешь, только мужчина отвечает её сам.

— Я же сказал, красотка, я трахну тебя тогда, когда без этого ты просто не сможешь, — пояснил он, снимая её с капота, ставя перед собой. Он не мог так легко проиграть этим зелёным глазам, которые сейчас откровенно над ним смеялись. — Не от недотраха, а от чувств ко мне...      

Лалиса качает головой, не решаясь сказать, что уже не уверена, сможет ли почувствовать хоть что-то и хоть к кому-то. В её жизни уже было слишком много грязи, что что-то светлое в ней поселится, да и Чон лишь тот, кто хочет поиграть маленькой девчонкой. Поэтому она лишь пожимает плечами.      

По большому ей плевать на его намерения, потому что хватает своих. Наверное, из-за этого разговор она не продолжает, просто разворачивается, подходит к машине, облокачиваясь на сидение, пальцами пробегая по красивой обложке книги, которую так резко прижала к груди. А взгляд в это время по названию, выведенному красивыми золотыми буквами...

— Золушка, — повторила она, вспоминая ехидные слова мужчины и отворачиваясь к окну в который раз за вечер. — Золушка, которая обещала вернуться.