стена
Воздух в убежище был густым и недвижимым, словно в склепе. Пыль, поднятая их бегством, еще кружилась в лучах света, падающих из вентиляции, но не могла рассеять тяжелую атмосферу, что висела между ними. Ти молча следовала за Лео по коридорам, ее тело все еще дрожало от адреналина и от того холодного бешенства, что позволило ей кричать на него. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, словно они шли по пустому собору.
Он не оглядывался. Его плечи были напряжены до каменной твердости, спина — прямая и неприступная, как стена. Та самая стена, которую он выстроил вокруг себя и которую она только что с такой яростью пыталась пробить.
Они добрались до его комнаты — вернее, до того угла зала, который он сейчас называл своей территорией. Он швырнул свои мечи на матрас с таким грохотом, что Ти вздрогнула. Он стоял, повернувшись к ней спиной, его дыхание все еще было сбившимся.
Ти остановилась в дверном проеме, не решаясь войти. Ее руки сжимали ее бо-посохи так крепко, что суставы побелели. Она знала, что сейчас — последний шанс. Если она не скажет ничего сейчас, эта стена вырастет навсегда. И он останется по ту сторону — одинокий, израненный и медленно разрушающийся.
«Лео...» — ее голос прозвучал тихо, хрипло от напряжения.
Он не обернулся.
«Что,Ти? — его голос был низким, обезличенным. — Пришла отчитать? Получить благодарность за спасение? Ты свое уже получила. Ты покомандовала. Довольна?»
Его слова были отточенными, как лезвие, и aimed to hurt. Но она не отступила. Она сделала шаг внутрь.
«Нет. Я пришла поговорить. По-настоящему. Без этих... этих масок». Она обвела рукой его комнату, его позу, весь этот гнетущий барьер, который он воздвиг. «Это не ты, Лео. Прекрати это. Пожалуйста».
Он замер. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Затем он медленно, очень медленно повернулся к ней. И то, что она увидела на его лице, заставило ее сердце сжаться. Это не была холодная маска циника. Это было лицо, искаженное такой глубинной, копившейся годами болью, что ей стало физически плохо.
«Не я? — он тихо рассмеялся, и это был ужасный, безрадостный звук. — А кто же я, по-твоему, Ти? Расскажи мне. Кто этот «настоящий» Леонардо?»
Он сделал шаг к ней, и его глаза горели зеленым огнем отчаяния и ярости.
«Тот,кто следует каждому слову Мастера Сплинтера? Тот, кто никогда не ошибается? Тот, кто всегда ставит команду выше себя? Тот идеальный, безупречный робот, которым вы все хотите меня видеть?»
«Никто не хочет видеть тебя роботом, Лео!» — выкрикнула она, чувствуя, как слезы подступают к глазам, но она с яростью сглотнула их. — «Мы хотим видеть тебя! Нашего друга! Того, кто смеется, кто ошибается, кто... кто может быть уязвимым!»
«УЯЗВИМЫМ?» — его голос взорвался, сорвавшись на крик. Он рванулся вперед, и она инстинктивно отпрянула, наткнувшись на косяк двери. Он остановился в сантиметре от нее, его дыхание обжигало ее лицо. — «Ты знаешь, что значит быть уязвимым для лидера? Это значит — подвести всех! Это значит — увидеть, как твой брат умирает у тебя на руках, потому что ты был недостаточно силен! Недостаточно хорош! Недостаточно... БЕЗУПРЕЧЕН!»
Он говорил не только о сегодняшнем дне. Он выплескивал наружу все — каждую ночную тревогу, каждую принятую на свой счет ошибку, каждую каплю того яда, что годами копился в его душе.
«Я так устал, Ти! — его голос снова сломался, и в нем послышались слезы, которые он отчаянно пытался подавить. — Я устал нести это! Я устал быть тенью Мастера Сплинтера! Вечным эталоном, до которого никогда не дотяну! Я не хочу быть им! Я хочу быть... собой!»
«А кто ты, Лео? — прошептала она, глядя в его полные муки глаза. — Покажи мне. Потому что тот, кто издевается над друзьями, кто рискует жизнями ради забавы... это не ты. Это маска. Такая же фальшивая, как та, что ты носил все эти годы, пытаясь быть идеальным».
Он смотрел на нее, тяжело дыша. Казалось, они оба стояли на краю пропасти. Она протянула к нему руку — не физически, а всей своей душой, предлагая понять, принять, разделить эту ношу.
Но он увидел в этом жесте не поддержку, а очередное требование. Требование быть тем, кем он быть не мог.
«Быть собой... — он прошептал, и в его глазах погас последний проблеск надежды. — А что, если «я» — это никто? Что, если под всеми этими масками... там просто пустота?»
Он медленно покачал головой, и его взгляд снова стал отстраненным, ледяным.
«Уходи,Ти. Просто... уходи. Оставь меня в покое».
«Я не оставлю тебя! — взмолилась она, и слезы наконец потекли по ее щекам. — Я вижу, как ты страдаешь! Дай мне помочь!»
«Помощь не починит сломанное, Ти! — рявкнул он, и его рука резко взметнулась. Он не ударил ее. Нет. Он оттолкнул. Резко, по-ребячески, в грудь. — уходи!»
Ти отлетела назад, ударившись плечом о дверной косяк. Боль была острой и физической, но она была ничто по сравнению с той ледяной пустотой, что разлилась у нее внутри. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными слез и неверия.
Он стоял, сжав кулаки, его грудь вздымалась. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было ни злобы, ни ненависти. Только безысходное, всепоглощающее отчаяние. Отчаяние загнанного в угол зверя, который кусает протянутую ему руку, потому что не знает другого способа защититься.
Он оттолкнул ее. Не как противника. Не как назойливого союзника. Он оттолкнул ее как девушку, которая его любила.
Ти больше не могла говорить. Комок в горле перекрывал воздух. Она повернулась и, почти не видя дороги от слез, побежала прочь по коридору. Ее плечо горело, но сердце болело так, как будто его вырвали из груди.
Лео остался стоять один посреди своей комнаты. Стена, которую он так яростно защищал, теперь возвышалась вокруг него, окончательная и неприступная. И в центре этой каменной кладки, в гробовой тишине, он медленно опустился на колени, схватившись за голову руками. Он был собой. И это было самое одинокое и страшное чувство на свете.