Часть 2
Сегодня первый раз разлепил веки без боли, вроде бы, отек спадал. Осторожно потрогал кончиками пальцев с обломленными ногтями разбитый нос и губы. Хорошо, что нет зеркала, я бы ревел над своим отражением, это точно. Я настолько привык ухаживать за собой, что даже маленький прыщик выводил меня из себя, а тут такое, словно по лицу проехался бульдозер. Приходил мой надзиратель, принес чистое ведро и тарелку с кашей, даже не притронулся. Желудок сводило спазмами, но от запаха безостановочно мутило и кружилась голова. Так и упал снова на продавленный куцый матрас, сил не было даже сидеть.
Опять рассматривал стены своей обители, уже до боли знакомые, без понятия был ли день или глубокая ночь, здесь светила только голая лампочка под потолком, делая серость подвала законченной. Сдохнуть бы, вот просто закрыть глаза и больше не просыпаться. Я уже даже не думаю, просто пялюсь в никуда, отирая ладонью выступающие слезы. Чего он хочет этим добиться? Я и без его внушений знаю, какое я ничтожество, и всегда знал, и много больше, чем кто бы то ни было. Но нет, надо было показать, кто в доме хозяин. Он и раньше, бывало, срывался, но чтобы настолько с катушек слетел, это впервые. Только теперь мне даже на это наплевать. Желание прекратить пытки стало самым навязчивым и непроходимым. Не думаю, что протяну долго, и главное - не боюсь, даже больше - жажду этого. Да вот только вряд ли дадут спокойно сдохнуть.
Папаша появился неожиданно и торжественно, сначала вошел один охранник, поставил посередине комнатушки стул, потом вошел другой, правда, все они для меня были на одно лицо, и только после, не спеша, вплыл он. Или его живот, а потом уж и все остальные конечности, запакованные в дорогой деловой костюм. Сел царственно на стул, так пафосно, что я едва сдержал истерический смешок, уставился на мою скукоженную фигурку, но мне все равно, я как лежал, дрожа под тонким одеялом, так и лежу. Даже не пошевелился, словно застыл или уже умер.
- В общем, так. - Начал он свою проникновенную речь или скорее приговор. - Послушай внимательно, возможно, это последний раз, когда я с тобой говорю. Я больше не позволю тебе позорить себя и меня на всю Москву, Павел. Я давал тебе море возможностей и денег, другим такое могло только сниться, но тебе не хватило ума ими воспользоваться с толком. Двадцать пять - это много, только ты к этому моменту даже не определился с тем, кто ты - мужик или баба. Поэтому, если в твоей голове пусто, решать буду я. Больше у тебя ничего нет, дорогой, ни гор шмотья, которое я собственноручно сжег, ни квартиры, ни машины, ни счетов, которые я аннулировал. Ты никто и ничто, без образования, без денег и даже без документов. Если мозгов хватает только на то, чтобы задирать ноги выше головы, рядиться в бабские вещи и жопой крутить, это твои проблемы, больше не мои. Но, сделаю жест доброй воли, так сказать, напоследок, подумаю за тебя о твоей никчемной жизни. Короче, ты отправляешься в Финляндию, на мой деревообрабатывающий завод. Кем ты там будешь работать, мне плевать, что скажут, то и будешь делать. Сбежать не получится, документы я отберу, до ближайшего городишки тридцать километров. А там вокруг только снег, лес и злые мужики. И лучше бы тебе не крутить перед ними жопой, там за тебя никто впрягаться не станет.
- Ссылка, значит? - Я слушал и до конца еще не понимал, о чем он говорит. Слова вплывали в сознание, но не задерживались. Я улавливал смысл, но без подробностей, понял только, что впереди у меня большой такой пиздец. Но сил спорить или умолять его изменить решение не было, я просто замер на койке, боясь пошевелиться.
- Называй как хочешь. Ссылка так ссылка, без права вернуться, на неопределенный срок. Когда я пойму, что ты стал нормальным мужиком и человеком, возможно и передумаю. Самолет послезавтра, вещей будет минимум, да и те куплены в обычном магазине. Никто не будет знать, чей ты сын, и ты будешь молчать, поверь, там меня не особо любят, чтобы ты смог трубить об этом на каждом углу. Условия на заводе приемлемые, хорошая общага, столовая, даже есть небольшой клуб с бильярдом и телевизором, интернет только у начальства, сотовые не ловят, но и ни к чему тебе эта роскошь. Денег, сколько заработаешь - все твои. Только на что в той глуши тратить? Ну, да твое дело. Алкоголь под запретом, наркотики тоже, секс туда же. Только попробуй сказать кому-то, что ты пидор, сам урою. Врач проверил тебя, обошлось, слава богу, дряни никакой не подцепил, все органы в порядке, жить будешь. Даже жопа твоя раздолбанная придет в норму, а нет - так самолично зашью. Понял? Только попробуй вякнуть, что был трансвеститом: там такие мужики, что сразу дурь из башки выбьют. Ты больше не пидорская подстилка, а Трояпольский Павел Николаевич, ясно?
- Можно подумать, у меня есть выбор. - Я тихо усмехнулся, пряча лицо в подушке.
- Хоть это понять мозгов хватает. Все, давай бывай. Пойму, что стал нормальным, может быть, верну в Россию. Будешь работать в компании, поступишь учиться, а нет, так и сдохнешь в лесу. Послезавтра утром тебя отвезут на частный самолет, а там, уже на месте, мой человек встретит, а дальше уж сам. Все, Павлик, жизнь прежняя кончилась, а вот будет ли у тебя новая - решать только тебе.
Я свернувшись калачиком, уткнувшись замерзшим носом в колени, смотрел на громко захлопнувшуюся за отцовской спиной дверь. Я не чувствовал ничего, абсолютно. Внутри меня было пусто, как бывает пусто в выжженной солнцем пустыне, даже перекати-поле и то не бултыхалось в омертвевшей душе. Только на следующий день, я в каком-то отчаянном порыве понял, что рад. Рад тому, что за меня решили, что приперли к стене и что, наконец, все останется позади. Что этого глупого, инфантильного парня с больными мозгами, который толком сам не знал, зачем топчет землю, пришибли. Ну и хер с ним, пусть покоится с миром, туда ему и дорога.
Я даже не горевал по его кончине, я не оплакивал потерянных вещей, или проданную квартиру или машину. Я погрузился в состояние анабиоза, где нет никакой боли, где нет мыслей, где нет прошлого, будущего и даже настоящего. И мне нравилось плыть по этим ласковым волнам небытия, что уносили меня куда-то далеко, совершенно в неизведанные дали.
Если долго носить маску, в конце концов, она намертво прирастет к тебе, и снять ее можно будет только резко дернув, с мясом и кровью, и кажется, отец это сумел сделать. И я, в какой-то момент задышал свободнее все тем же сырым затхлым воздухом его подвала. Я уеду и буду жить, по-другому, с начала, и будь, что будет. Всяко не здесь, возможно, там я забуду то, что так хочу стереть, вытравить из памяти. Больше не будет тени Яна, друзей, Москвы и бесконечных любовников, буду только я. Новый я.