Часть 4
Я говорил что-то о новой жизни? Забудьте, а лучше вырвите мне язык и засуньте глубоко мне же в глотку или лоботомию, я согласен. Ебал я это светлое, в стиле социалистического реализма и полное равенства будущее. Помутнение нашло не иначе, понял на следующее утро, когда вошел в общий туалет администрации. Я знал, что люди свиньи, но чтобы блядь настолько, да как так можно, разве дома у них так же? Час блевал, пока не выблевал все внутренности, но как только снова смотрел на эти в желтых потеках, обоссаные унитазы, на размазанное чуть ли не по стенам дерьмо... Нахуй все! Выбежал на улицу и лицом в снег, жрал его до боли в горле, чтобы хоть как-то вытравить въедливый запах, который, казалось, теперь всегда будет преследовать меня.
Вернулся, замотал нос своей же майкой, на руки резиновые перчатки и вперед с песней. Старался ни о чем не думать, так, гундосил под нос какую-то мелодию, вырванную из памяти. Зажмурившись и прикусив до крови губы, выдраил те самые унитазы, отмыл с хлоркой или что там, пол и стены. Дальше проще, шваброй коридор, кабинеты; вынести мусор из корзин, протереть зеркала в холле и приемных, полить цветы. В общем, втянулся, не сразу, но дело пошло.
И даже каким-то чудом продержался месяц, получил первую зарплату, при виде которой плакал. Я за вечер спускал больше, а на это? Как жить, что покупать, да и где? Мужики, кто поудачливей, семейные разъехались на рождественские праздники по домам, в общаге осталась кучка таких же одиноких мудаков, как я. Утром встречались в столовой, мятые бледные привидения, с опухшими заспанными мордами. Завод встал на несколько дней, конечно, сам Санта Клаус со своим «хо-хо-хо» и оленями заявился в гости. По коридору общаги, у дверей даже носки развесили, первые попавшиеся, кое-где драные, подарков ожидали бедолаги. Ага, сейчас, только олени притормозят и сразу всем воздастся по заслугам. Я к этому времени уже нихрена не ждал, и точно не верил в чудеса. Поэтому в выходные отсыпался впрок на будущее, до обеда, потом шел бродить по сугробам. И это ничего, что мороз под тридцать и солнце выедает глаза до слез, отражаясь в ослепительном до боли снеге. Все не в четырех, удушающих своей теснотой, стенах.
Я иногда лежал, смотрел на обои с цветочками и мне казалось, что причудливый рисунок оживает, сплетается в тысячи орущих, раззявленных ртов. Или рук, что тянутся в попытке придушить, не иначе, и чем темнее в комнате, тем злее вьются узоры на стенах, тем тяжелее засыпать. А сны, черт бы побрал эти сны, в которых передо мной бесконечные дороги кокса и нет возможности снюхать, словно нос забит или склеен, как в том глупом фильме. Или еще один кошмар - стол с едой, чего только нет, а не дотянуться. И острое желание, навязчивое до дурноты: хочу тарталеток с черной икрой и шампанского, холодного, кисло-сладкого, которое будет бить пузырьками в нос и щекотать горло. Или малины, огромной яркой и приторно-сладкой, и да, именно зимой. И чтобы часа в три ночи, и чтобы сразу. Были те, кто привозил, уже в прошлой жизни, любой каприз за милости принцессы. Хочу обратно, в свою квартиру, к своим шмоткам, хочу в джакузи с гидромассажем, а лучше в спа-салон, под опытные ручки девочек.
Очнулся, стою по колено в снегу, глазами по верхушкам голых деревьев, сплетающихся ветвями в одну сплошную уродливую паутину на фоне выцветшего, застиранного до дыр неба. Какого я здесь забыл? Что, блядь, я делаю в этой хуй пойми дыре, что притаилась у вашего бога на жопе? Реву до икоты, до опухших глаз, до состояния - умереть прямо на этот самом месте. В какой-то момент понял, что оказывается, работа отвлекала от жалости к самому себе, сразу захотелось пойти отпидарасить очередной обосранный унитаз. Аж руки зачесались, хотя они теперь чесались постоянно, до болячек, сыпь не проходила неделями, аллергическая реакция то ли на химические средства, которыми мыл, то ли на перчатки.
Да и вообще, я весь оплешивел, на зеркало без содрогания не смотрел, хоть и волосы отросли, теперь зачесывал их назад или перевязывал голову скрученным платком, чтобы не лезли в глаза. А иногда, чаще по ночам, когда вскочив от очередного кошмара или замученный бессонницей намеренно шел в ванную, заглядывал себе в глаза, что искал и сам толком не знал, но наверное, что-то важное, чего пока не находил. Для меня всегда было сложно ужиться с самим собой, вечные споры и немыслимо долгая борьба внутри, когда одно «я», уже давно похороненное и изъеденное червями, вдруг начинало поднимать голову, и словно зомби в мире постапокалипсиса, сносить привычный вроде бы уклад жизни. В такие моменты я всегда запирался в квартире, нет не пил, чаще просто сидел умывшийся, гладко причесанный, в обычной мужской одежде, без яркого лака на ногтях. Смотрел телевизор, бездумно пролистывая каналы, западая на каком-нибудь сериале про суровую жизнь нормальных мужиков. А еще были срывы, в один из таких я вскрыл себе вены, но кто же знал, что нужно резать вдоль, а не поперек. В основном истерики сводились к разгрому квартиры, выбрасыванию всего блядского гардероба, пустым клятвам. Заканчивалось одинаково - словно очнувшись, обнаруживал себя на дне душевой кабины, под ледяными струями душа, что вбивались острыми гвоздями в макушку.
А потом я лечился, всегда по одному рецепту - виски и кокаин в дорогом клубе в компании друзей, после, пьяным по городу, на красные сигналы светофора, с визгами обдолбанного восторга, с матами в адрес инспекторов гаи, которые затыкались при виде денег, очередным, снятым в клубе членом на переднем сиденье моего Феррари. Зацикленная жизнь, по кругу, по спирали, и вроде бы сегодня, было тем же, что и вчера, и ничего вокруг не меняется и так до бесконечности.
Вот блядь, хотел перемен, получите - распишитесь, и не возникайте. Промерз до того, что зубы стучали, еле выбрался из снега. На кой хрен я сюда заперся? Пришел, налил горячей воды из кулера, сунул в него пакетик с якобы чаем - купил в киоске на территории завода. Да еще шоколадку, в красной обертке с нарисованной толстой мордой Санты. И, кажется, что вкуснее ничего отродясь не ел. Закутался в одеяло, ворот свитера натянул на нос, на ноги шерстяные вязаные носки, подарил сосед, когда увидел, как я трясусь утром в общей кухне.
Неплохой он мужик, работяга, здоровяк, любит водки выпить и про жену поговорить, на плохой смеси русского и английского, вперемешку с финскими словечками. Я стал немного понимать, так отдельные фразы, что всегда на слуху. Стало чуть проще с местными, смотрят уже не с таким презрением, а некоторые даже здороваются. Я отвечаю, от меня не убудет, да и с кем тут еще, как не с ними? А иногда так одиноко, хоть волком вой, выхожу в коридор, слоняюсь вдоль стен, и на улицу поздно, и на работу рано.
Перелистываю по сотому разу истерзанные страницы старого глянцевого журнала за хер пойми какой год, что он тут забыл, в комнате отдыха на пыльной полке в углу? Но себе забрал, прочитал все статьи до состояния наизусть, пересмотрел все модные фасоны того сезона. Покривился на отфотошопленные лица моделей, люблю смазливых, но натуральных. А тут...
С этим неожиданно сложно, однажды утром протянул руку по привычке к утреннему стояку, а его нет. Ржал до слез, начал вспоминать, когда последний раз эрекция была и не вспомнил, может на нервной почве, может натрахался на жизнь вперед, но похоже, у меня дисфункция. Чего я только не представлял стоя в ванной - нихуя! Потом уже плакал от бессилия, мне двадцать пять, я импотент и нахожусь где-то на краю света. Прекрасна ты, жизнь моя.
Часто перед сном, сам не понимая к чему, я пытался вспомнить лица своих любовников, десятки, но по правде, сотни, они всегда сливались в одно яркое пятно, со смазанными глазами, носами, ртами. Ни одного запавшего в душу, зацепившего за живое, просто череда нелепостей, состоящая из мерзости, грязи и невменяемого состояния. Мне проще было вспомнить чей-то член, чем лицо, да и зачем оно мне, тогда хотелось определенно другого. А сейчас? Не знаю, внутри дыра размером с галактику, и требуется заполнить пустоту, но вот только чем? И все это теперь моя обыденность, проклятые ночи с кошмарами, чередующимися с бессонницей, по утрам столовая с работягами, днем ненавистная работа. И снова по кругу.
Это я думал тогда, несколько дней ничегонеделания в праздники, а потом пришла реальность. Другая, пугающая и та, которую можно потрогать. Отец продал завод, этими слухами полнились коридоры общежития, полнились цеха и администрация. А я стоял в пустом туалете поздно вечером, смотрел на свое отражение и не понимал... Это что? Совсем, навсегда, вырвать так с корнем? Или избавиться так с концами?