Часть 5
Никто ничего не знал и эта неизвестность изматывала почище работы. Нервы стали ни к черту, я и раньше был нестабильным, а тут... Мог с легкостью наорать на пришедшего отлить, когда я убирался в туалете или послать нахуй начальника, который натоптал на свежевымытом полу. Один раз так скрутило, что пнул по ведру с грязной водой, потом сам же, идиот, убирал до ночи. Но все это еще ничего, мысли, вот что неотступно преследовало меня и какое-то что ли предательство отца. Зачем он продал завод, когда знал, что я здесь? Или это всего лишь часть продуманного хитроумного плана? Что скажет новое руководство по поводу меня, работающего без документов? Или им будет все равно, кто вымывает за ними грязь?
Суматоха началась через неделю, по коридорам носились какие-то люди, вроде как аудиторы, что-то описывали, что-то считали, с утра до самого позднего вечера. Я уматывался на работе так, что еле приползал в комнату, падая без сил на кровать. Но человек - известная сволочь, привыкает ко всему, вот и я привык жить в таком аврале. Уже флегматично натирал полы и стены, буквально породнился со старым фикусом в кадке в приемной директора, даже стал с ним разговаривать, когда никто не видит. А иногда, мне казалось, что он отвечал, в эти довольно частые моменты я чувствовал в себе такую усталость, что у многих и за сотню лет не накопится.
Иду по коридору, тяну за собой тележку с ведрами и чистящими средствами, в здании уже никого, за окнами пурга, снег барабанит в стекла и с шелестом опадает, затягивая в и без того паскудное настроение. Из-под двери директорского кабинета пробивается полоса света, трудоголик херов, опять его ждать до ночи. Уже вымыты все коридоры и туалеты, отчищены лестницы и даже залапанная входная дверь сверкает. Но нет, барин решили поработать, какой по счету день я приползаю в общагу за полночь? Эта кутерьма с продажей завода растревожила спящий муравейник, будто на него плеснули керосином и подожгли, все засуетились, забегали, а мне плевать. Я знай себе мою, да на меня и внимания никто не обращает, словно тень или грязь под ногами, такая же никчемная, как и та, что я выгребаю.
Стою от делать нечего в туалете перед зеркалом, растягиваю ноги в шпагате, приятно когда после мышцы чуть ноют - вроде еще жив, раз чувствую. Всегда был гибким, в балетную школу на раз-два поступил, да и до сих пор гнусь во все стороны, как хочу. Помнится, любовникам это особо нравилось, да и я сам любил удивлять, чего уж там. Так вот, стою на одной ноге, вторая вдоль тела вверх - вертикальный шпагат - шикарно, даже глаза закрыл от удовольствия, чувствуя, как натянулись жилы. Сейчас бы душу продал за полчаса у станка, почему я раньше никогда не ценил таких мелочей?
- Отличная растяжка. - сказал некто и тут же раздался оглушительный грохот ведра и всплеск воды. Я задержал дыхание, медленно опустил ногу, приоткрыл глаза, и едва сдерживая ярость, повернулся к тому, кто так нагло вломился в мою светлую грусть по прошлому и разлил ведро с водой, ладно хоть с чистой.
- Какого хуя ты здесь забыл? - говорил я тихо, по-русски и плевать, что этот пижон меня не понимает. Он вроде на английском восторги раздавал. А у меня кулаки от злости так стиснуты, что ногти в мясо впиваются, еще немного и я ринусь ему морду лощеную бить, клерк хренов. - Вон, пошел отсюда вот, мудила!
- Извини, парень. Я думал никого уже нет. - я удивленно приподнял бровь, надо же, русский знает, только так плохо говорит, что с трудом понимаю. Чудовищный акцент. Прохожусь впервые взглядом по мужику, он оказывается моложе, чем я думал, лет тридцать с большой натяжкой, хотя в таком свете и не разберешь. Одет неплохо, скромненько - джинсы темные, синий свитер, на ногах рыжие высокие ботинки, пожалуй, что и не из дешевых.
- Никого и нет, и не должно быть. Вали отсюда, пока не позвал охранника. - он даже попятился от моего напора, ну еще бы, я уже схватился за швабру и стал напирать на него, словно рыцарь времен короля Артура с копьем наперевес, коня только не хватает.
- А в туалет нельзя? - дико бесили эти его смешливые интонации в голосе и сверкающие глаза, будто он из последних сил сдерживал хохот. А глаза у него красивые, вроде и внешность типичная для этих краев, светлые волосы, брови, ресницы - обыкновенный бледный скандинав. Так вот глаза, они как два куска арктического льда - ярко-бирюзовые и чистые в своей глубине.
- На улице за уголком отличное место. Не отморозишь. Давай, пошел. - он еще поулыбался, потопал ботинками по луже, которую сам же и устроил и двинулся к выходу. - Вот долбоеб. - тихо пробурчал я, во всю орудуя шваброй.
- А мы нигде раньше не встречались? - уже стоя в коридоре, он развернулся, чтобы задать идиотский вопрос, который стал последней каплей.
- В туалете, не помнишь что ли, ты как-то посрать заходил.
- Я вспомню, у меня хорошая память на лица.
- Избавь меня от своего присутствия. Когда вы уже свалите со своей проверкой? Понаехали тут. - дверь захлопнулась и я с облегчением вздохнул, чем быстрее я начну, тем быстрее закончу и завалюсь спать. Через полчаса я в последний раз отжал в ведро швабру и утирая со лба пот, пошел в кабинет директора. На удивление был порядок, только в мусорке гора бумаг и пластиковых стаканчиков из-под кофе, да в пепельнице окурки - за час управился. Навел чистоту, как домработница со стажем, а что - вариант на будущее, только затребовать рекомендательные письма и вот он я, готовая прислуга для мажоров. Может кто и возьмет к себе в дом, какая-нибудь престарелая дамочка, потешится на старости лет.
Утро - самое ненавистное время, за стенами уже слышится возня соседей, в коридоре топот и ворчание. Я в тепле, пусть одеяло и тонкое, но уже притерлось, срослось с кожей за ночь - не оторвать. Еле разлепил глаза, вчера лег не раньше двенадцати, пока пришел, душ, поесть, ну и куда без святого - подумать.
Собрался кое-как, через силу, иду по улице, ноги утопают в снегу, за ночь навалило сантиметров двадцать, дорожки еще не чищены. Мужики жидкими ручейками кто куда: по цехам, по гаражам, по мастерским. Я в администрацию, с утра почти нет работы - не натоптали. Идиотская система, какого черта я прихожу к восьми, если начальство приезжает не раньше половины десятого? Да у меня, вообще, ненормированный рабочий день, надо бы потребовать надбавки за сверхурочные. Не то, чтобы прям прижало, просто охота было с кем-нибудь поскандалить, так и подмывало изнутри. Сучья натура требовала.
В каморке моей тепло и даже уютно, сижу спокойно, чуть задремал, пока народ не стал приходить, снова какие-то проверки, гул голосов, дребезжание телефонов и все словно через вату. Вышел в одиннадцать, проверить полы - так и есть, везде грязные потеки от талого снега, заглянул в туалет - еще ничего, жить можно, не успели изгадить. Нехотя поплелся обратно за шваброй, мы с ней теперь неразлучны, как два сказочных любовника.
Тут меня по плечу кто-то хлопает, оборачиваюсь, натыкаюсь на лицо начальника отдела кадров. Он весь такой торжественный, глазами сверкает, пальцами хрустит. Доводит до меня, что мол дескать собрание у нас в одном из цехов, как раз по поводу смены собственника. Ну, делать нечего, иду. Меня местные перипетии не колышат, выгонят, так и аллилуйя, буду паковать чемоданы домой, а нет - привычные туалеты, ничего нового. Деньги меня, в принципе, сейчас не волнуют, нет их и нет, вечеринок тут не предвидится. Так что, не тороплюсь, сугробы пинаю, посвистываю, считая птичек на ветках. Наслаждаюсь почти девственной природой.
В цеху весь коллектив, человек двести, от уборщика в моем лице, заканчивая директором. Галдят, топчутся, кряхтят, в общем, все в ожидании. Я привалился спиной к какому-то станку, рассматриваю высокий потолок, вспоминаю стихи из школьной программы, надо чем-то мозг занять, пока тут болтологию разводить будут. Нет, учился я когда-то очень даже хорошо, пока мать за мной следила, это потом я скатился в двоечники. Но память осталась отличная, когда не под кайфом, помню все, даже то, что следовало бы забыть. Прикрыл глаза, цитируя про себя Маяковского, знаете там: «Я сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана; я показал на блюде студня косые скулы океана...»
И отчего-то сразу тепло на душе, радостно, как будто от простых строк отмыться изнутри можно. А потом мысли поскакали дальше, почему-то к Булгакову и его «Морфию», к марафетчицам в старинных платьях, я помню смотрел старые фото или это были просто картинки в виде открыток... Интересное было время, взглянуть бы хоть одним глазком... Вернули меня в реальность слова директора, который представлял собравшимся владельца, какого-то норвега и его компанию. Я скорее лениво, чем с любопытством поднял глаза к импровизированной сцене.
Так и хотелось воскликнуть, да погромче: «Так вот ты какой, Аленькай цветочек!» Нет, ну вот какого хрена, то, что этот норг окажется тем самым мудаком, которого я послал вчера в туалете, меня даже не особо задело, зацепило другое - он в свои сколько там, вроде двадцать восемь, если я не ослышался - на три года всего старше, имеет компанию и завод, а я, кроме коллекции членов, побывавших в моей заднице - ни-че-го! Зависть, впервые, у меня. Раньше завидовали мне, а теперь? И именно в этот паскудный момент, я почувствовал, что я никто, серьезно, абсолютный ноль. То что там вещал отец, как-то не отложилось в голове, но когда мордой тычут это другое, мерзкое болезненное чувство... Сменившее скоро чистой, ничем незамутненной ненавистью, нет, не к себе. К нему, к этому, сегодня элегантно разодетому в дорогой костюм, мудаку, пусть удачливому и успешному, но сути это не меняло.