Часть 7
Я подскочил с философско-обломовского лежбища, выпутался из тонкого одеяла, сел напротив, подтянув ноги к груди и смотрю, прямо в глаза, которые уже будто подтаявшие ледышки, или это обманчивый свет ночника делал их такими блестяще-теплыми? И вот так и видел перед собой процессы, происходящие в его черепке, покрытом белыми, модно-зачесанными волосами. Видимо подсчитывал дебет с кредитом, чтобы сошлось, чтобы и правду не сказать и ложь откровенную не лить мне в уши. Я первый не выдержал, отчего-то такое веселье неуместное накатило, словно вернулся назад, в свой сверкающий разноцветным глиттером мир, и тут передо мной не сценка: большой начальник — маленький подчиненный, а так вечеринка в кругу близких друзей.
— Мистер Твистер, бывший министр, мистер Твистер, делец и банкир, владелец заводов, газет, пароходов, решил на досуге объехать мир! — сижу, серьезно и так проникновенно декламирую, но все равно улыбка до ушей расползается, что должны бы уже губы сухие лопнуть. А у Ольсена лицо с каждым словом живописно вытягивается, ни дать ни взять, как на известной картине Мунка. — Отлично! Воскликнула дочь его Сьюзи. Давай побываем в Советском Союзе! Я буду питаться зернистой икрой, живую ловить осетрину, кататься на тройке над Волгой-рекой и бегать в колхоз по малину!
— Что это было? — спросил владелец завода, когда минутой позже пришел в сознание, после моего шуточного поклона и аплодисментов самому себе.
— Кусочек стишка Самуила Маршака, придворного пиита Руси. Не понравилось? Так вы скажите, что предпочитаете, мистер? Я много еще стихов знаю. Серебряный век, Шекспир или Байрон? А может немцев? Гете там? Или нет, Гомер! Или на худой конец Пушкин, который наше все. Я вам пишу — чего же боле, что я могу еще сказать?
— Сколько скрытых талантов в уборщике общественного туалета. — Тор уже в себя пришел, кривую улыбку изобразил, кажется, придумал, чем крыть. Но что нам ваши козыри и покерфейсы, когда мы сами те еще шулера.
— И не говорите, вы еще об остальных не знаете.
— Отчего же? Весьма наслышан. — и так он это сказал гадко, по-сучьему, со скрытым подъебом, что стало ясно, он про меня знает больше, чем мне изначально думалось. Я прищурился, всмотрелся в него внимательно, даже пристально. И видно, что тертый калач мой Тормод, не напрягся, ни одним мускулом на гладком бледном лице не дернул, наоборот расслабился, голову склонил в бок, смотрит так открыто в ответ. И губы эти его розово-пухлые чуть подрагивают, словно силясь не улыбнуться.
— Ну, давай тогда порассуждаем, повыстраиваем цепочки логические. Ты знаешь кто я, а я есть Трояпольский Павел Николаевич, двадцати пяти лет отроду, шлюха, алкоголик, наркоман. Папаня мой великий и ужасный бизнесмен-бандит-политик, по совместительству миллионер. Человек прижимистый, не привыкший добром направо-налево разбрасываться, а заводик этот чистый, белый, официальный, прибыль приносящий. С чего бы ему вдруг захотеть его продавать, да еще после того, как он меня сюда сослал на трудотерапию? Так что, скорее всего, ты лицо подставное — разыгрываешь роль, как по нотам. Отсюда все эти пакости мелочные, не достойные нормального мужика. А ты ведь нормальный мужик, да? Но босс сказал, надо делать, и может быть, тебе даже претит, но денег охота мочи нет. Или еще вариант, он реально захотел продать завод, ну скажем, надоел он ему или лучше что присмотрел, или тупо от меня отделаться захотел с концами, но выставил условие покупателю, то бишь тебе, дескать так и так, сынок мой там непутевый в ссылке без права на УДО, помучай его хорошенько, чтобы понял основы бытия и ценности жизни. Тут ты и рад стараться, чего партнеру по бизнесу не помочь-то. И вариант номер три, самый хитрый — ты сам узнал обо мне, когда собирал информацию о продавце, а ты ведь собирал, да? Такие как ты по-любому собирают, ходы просчитывают на пять лет вперед, чтобы скидку выбить в пару лямов и в прибыли не лохануться. И вот собрал ты досье и папашке моему предъявил, а он ручки вверх, брык на спинку — сдался-сознался. Прав я? Только скажи, ты как, эго-то свое удовлетворил, почувствовал себя крутым мэном, третируя бывшего передаста-балеруна? Надеюсь, что да, а иначе зря, что ли, я раком стоял, грязь за тобой выгребая.
— Считай, что все твои три варианта имеют место быть. А ты не так глуп, Павлик, как все о тебе говорят, да и память феноменальная. Как думаешь, может мне тебя повысить? Недостойно это принцессы наследной унитазы драить.
— Вот это новости и переживания, боже-боже! Отчего ж такое счастье? — тут я ручками театрально всплеснул, пальчики заломил, глазки большие сделал — угу, могу, умею, уже, правда, не практикую. — Где моя нюхательная соль, мистер?
— Когда закончишь болеть, а закончишь ты болеть через три дня. Ты займешь должность моего помощника. — Тормод встал, узкие джинсы поправил, пылинки с рукава светлого свитера стряхнул, окинул меня высокомерным взглядом — реакции ждет.
— Не боитесь, что я в кофе яда подсыплю? Или по миру вас пущу? Это я мастер, чужие деньги разбазаривать. — я бровь изогнул, смотрю на него снизу вверх, и ракурс такой удачный, или все тот же свет предательски-неровный, но тут я вроде как понял, что Ольсен этот и пожалуй что ничего будет. В том смысле, что для меня, и где-то внутри так потянуло сладко от этого, что я задницей своей почти девственной, по матрасу заерзал в глубоких ностальгических порывах.
— Выздоравливай, Павлик. В понедельник на работу, без опозданий. Я тебе так и быть витаминок пришлю. — сказал, как отрезал, и на выход. Но я ж больной на всю голову, тем более ностальгия у меня там образовалась в одном месте, вскочил, схватил за руку и так капризно потянул.
— Не хочу витаминок. Хочу ежевики и бельгийского шоколада! И крем волшебный для рук! — и ножкой от души топнул. Совсем, как раньше. Он глаза вытаращил, смотрит, как на экспонат музея уродцев, и вроде отвернуться надо от мерзости, но сука, любопытно-то как.
— Павлик, ты точно мальчик? — и заржал, но красиво так, тварь. А я ведь та еще сучка, приник к нему боком и шепчу чуть ли не в ухо, томно так, с придыханием.
— Хотите проверить?
— Нет, спасибо. — тут с мужика спесь как-то в раз сошла и он трусливо дернулся к двери — еще один натурал на мою голову, или гомофоб, что еще тривиальнее. — Поверю на слово твоему паспорту.
— У тебя мой паспорт?! — умел удивлять, ой умел — виртуоз просто. Я так рот и открыл, как олигофрен, хорошо еще слюной на пол не начал капать.
— Твои документы в сейфе в моем кабинете. Доброй ночи. — и ушел, дверь аккуратно прикрыв, а я стою уже мыслями весь в том, как свои документы вызволить из заточений и съебать куда-подальше. Может в Италию? Ну, а что, там тепло, мужики знойные, Ян по соседству — прям рай практически. Денег на билет хватит и даже на квартирку снять. В общем, забыл я напрочь о работе, об Ольсене — всю ночь не спал. Уже мыслями был в поездах, в самолетах, под солнцем на пляжах. Уже маршировал по Милану, по бутикам фирменным, уже жопу свою пристроил и жизнь распланировал на сто лет вперед...
Но этому мудаку и эти мечты удалось испортить. Ненавижу, блядь! Ненавижу этого ебучего гондона! Утром, где-то ближе к обеду, когда я соизволил лениво глазки открыть и ресничками захлопать... В общем, нахлопал я коробку на столе, которой точно вчера еще не было. Ну, думаю, молодцы мужики, решили коллегу поддержать в трудную минуту, не дать помереть от болезни заразной. Встал и пошлепал, волосы со сна пальцами продираю, чтобы дыбом не стояли, зеваю во весь рот. И так неохотно за бантик тяну... А потом я резко проснулся, какой нахуй бантик? Нет, он определенно был — синий, но это с какой сосны надо ебнуться, чтобы дикому лесорубу финну захотелось мне подарочек такой романтичненький преподнести?
Поэтому бантик я в покое оставил и смотрю на коробку так, словно сейчас глазами картон сожру. Отчего-то волнительно-страшно, мандражно до влажных ладоней. И внутри такое чувство подкатывает, на самом деле мерзкое, когда ждешь одного, а там, ну, совсем другое и боишься обломаться по-полной. Только вот спрашивается, чего я тут жду? Разозлился на себя, и давай рвать упаковку к хуям собачьи, чтобы глаза не мозолила. Ну, а потом я тихо охуел — как в сказку попал или сон дурной. Даже глаза потер, вдруг как исчезнет.
Но нет, не исчезло, как была в коробке маленькая корзиночка с крупной, щекотавшей ароматом нос ежевикой так она и осталась, и даже красивая прозрачная упаковка авторского бельгийского шоколада причудливой формы не растаяла бесследно, не говоря уже о баночке с кремом для рук очень такой известной и очень дорогой фирмы.
— Да, кто же ты, блядь, такой, Ольсен?
Сижу на полу, шестеренки в голове с трудом скрежетают — думаю. Закидываю в рот ягоды, пальцы в соке, облизываю, причмокиваю — охуеть вкусно, а главное оперативно-то как! Сколько прошло часов, ну, хрен с ним, пусть даже двенадцать? Но это еще постараться надо в метель метнуться в город, и нет, не соседнюю деревню, в которой нихрена не было — мужики рассказывали, а в самый настоящий. А шоколад? Это надо было до Брюсселя успеть смотаться, я ж говно от настоящей ручной работы на раз отличу. Бля, одни загадки... Ну, ничего, я еще выведу тебя на чистую воду, сука!