Часть 8
В пять вечера, когда подчистую были съедены ягоды и вкуснейший, таявший во рту шоколад, которым я бредил последние несколько недель, и даже, кажется, успел выветриться их аромат из комнаты. Я без лишней скромности, никогда этим само собой не страдал, ворвался в кабинет, чем немало удивил занятого вусмерть начальника. Ольсен недовольно оторвался от изучения бумаг, которые высились объемной стопкой на столе, отложил в сторону ручку и полными недоумения глазами воззрился на меня. Я в своей чистенькой одежонке: джинсиках синеньких и черном гольфе, весь вылизанный и причесанный — на больничном, чего зря униформой глаза себе и другим мозолить, стою и что-то даже на пару секунд растерялся от этого молчаливого негодования.
Тормод прошелся взглядом с головы до ног и обратно, я весь подобрался, принял позу, лениво откидывая со лба отросшие пряди волос. Уж что-что, а подать себя я всегда умел, даже в образе парня, не говоря уже о другом.
— Не терпится приступить к работе? Тогда сначала тебе нужно в отдел кадров, переподписать договор. И да, на будущее, Павлик, перед тем, как ко мне зайти, следует постучать. Соблюдай субординацию, я не один из твоих поклонников. — и все, он опять погрузился в бумаги, словно меня здесь и не было. Ну, нет, товарищ викинг, так дело не пойдет.
— Ну, вообще-то, я пришел спросить, как тебе удалось так быстро все организовать? Надо заметить, ты сумел меня поразить и даже несколько порадовать. Давно мне никто не делал таких шикарных подарков. — я подошел ближе к столу, без приглашения сел в кресло для посетителей. Оглядел кабинет равнодушным взглядом, задержался на пепельнице полной окурков и на пустых чашках из-под кофе. И только потом вырвал из общей скучно-серой обстановки небольшой железный сейф, что прятался где-то за его широкой спиной.
— Ты о чем? — Ольсен поджал губы, нахмурился, и несколько, как мне показалось, нервно вытащил из пачки сигарету. Мое присутствие его весьма раздражало, если не злило, но вряд ли это было моей проблемой. Я расслабился, откинулся на спинку и даже несколько раз крутанулся на нем.
— Про коробочку. Как ты успел?
— Я похож на идиота? — Тормод помолчал, потом встал, обошел стол и облокотился задницей на столешницу, засунув руки глубоко в карманы брюк. И то ли мне показалось, то ли на самом деле, но вид у него был таким, черт, одним словом, будто он властитель мира, а я так, досадная букашка, отвлекающая от важных дел. А я очень, очень не любил себя чувствовать так, словно кому-то что-то должен, раньше все было с точностью наоборот.
— Иногда. — это я уже потянул с соблазнительной улыбкой до ушей, смотрю на него снизу вверх, глазками стреляю из-под ресниц, и опять этот ракурс дурацкий, как вчера ночью, когда мурашки по загривку до копчика в рассыпную. И даже что-то внутри такое жечься стало, устремляясь вниз, что я удивленно замер, прислушиваясь к организму. Да неужели? Да, блядь, только не на него! Я рад, конечно, очень рад, клянусь священной пяткой Ахилла, что там что-то наконец зашевелилось после такого длительного перерыва, но почему сейчас?
— Ты что, наивно предположил, что я вот так вот вдруг проникся твоей пленительной красотой вкупе с шикарной актерской игрой, и решил широким жестом преподнести подарок, тем самым удовлетворив твои запредельные капризы? Как ты себе это представил? Наверное, в твоих мечтах, я ринулся сломя голову ночью в Хельсинки, чтобы утром сделать тебе приятный сюрприз? В тайне надеясь, что мне перепадет кусочек твоей, к слову сказать, весьма неаппетитной плоти, на которой и пробу ставить негде? Павлик, ты ошибся. Я никогда не стану потакать чужой блажи. Особенно твоей.
— Тогда кто еще? Кроме тебя никто не мог. Никто не знал! — на меня, как будто ушат ледяной воды вылили, и вот спрашивается почему я так вдруг разочаровался, что даже голос как-то нехорошо дрогнул, как-то слезливо. И проснувшееся возбуждение тут же сошло на нет, словно пригрезилось.
— Это от твоего отца. Вчера мы с ним созванивались, после того, как я навестил тебя. В общем, сегодня утром доставили от него посылку. Он был крайне озабочен состоянием твоего здоровья. Мне ему в следующий раз что-нибудь передать? Может то, что ты уже пошел на поправку и сюда не стоит высылать группу медиков?
— Так значит, ты все-таки его соглядатай? Блядь, ну и мерзость. Следишь и докладываешь. А я уж было поверил этим честным голубым глазам. Что ж, Ольсен, ты меня крайне разочаровал и знаешь, пожалуй, я откажусь от твоего заманчивого предложения. Ебись тут сам, как хочешь. Уж лучше унитазы мыть, чем видеть твою пресную рожу. — а что я еще мог, гордость так и поперла из всех щелей, да еще обида, знал, что делаю глупость, но блядь! В общем, я оскорбленным достоинством, с прямой спиной и поднятым к верху подбородком пошел на выход.
— Павлик, ты видимо, чего-то не до конца понял. Мне, по большому счету, плевать на тебя и твоего отца. Меня интересует только мой бизнес, мне нужен был этот завод, чтобы стать крупнейшим поставщиком древесины в этом регионе и я сделал весьма щедрое, заманчивое предложение, от которого господин Трояпольский не смог отказаться. Правда, одним из условий сделки было, что ты, его единственный, но более чем проблемный сын, будешь и дальше здесь работать под моим чутким руководством. И судьбу твою здесь тоже буду решать я. А я решил, что ты больше не уборщик. Мне абсолютно все равно, как ты себя при этом чувствуешь и какие перипетии терзают твое уязвленное «я», ты будешь делать то, что я скажу. Иначе, как бы ты не косил глазами на сейф, тебе никогда до него не добраться. А ты ведь хочешь отсюда выбраться? Хочешь вернуться к своему прежнему образу жизни? Курорты, показы мод, клубы, любовники? — я охуел? О, да, я охуел. Стоял, смотрел на него во все глаза и слов не находил, может что и впервые. И в этот момент, я реально понял, что пиздец-то он только начинается. И папашка мой, хоть и козел знатный, но родной, свой, с ним и договориться можно бы было. А с этим гондоном — бесполезно.
— Иными словами, вместе с заводом ты купил и меня?
— Почему нет? Насколько мне известно, ты стоишь совсем недорого. Так что, можешь считать именно так. Поэтому не рекомендую со мной ссориться и тем более не рекомендую показывать свой стервозный характер. Иначе то, что было на прошлой неделе, тебе покажется милым безобидным баловством. А теперь иди. Жду в понедельник на рабочем месте. Не опаздывай.
И я пошел. Сначала по длинному, пустому коридору административного здания, потом по заснеженной, фиолетовой в сумерках, улице, шел как оплеванный с головы до ног, еле волочился. И правда, с чего я решил, что это ледяной норг ко мне проникся симпатией и желанием? Нафантазировал себе хрен пойми чего, уже кончиками пальцев коснулся паспорта и очутился в самолете рейсом Хельсинки-Милан, ага, как же, держи карман шире. Настроение скатилось в такую беспроглядную бездну, прям Марианскую впадину, что не было возможности его снова когда-нибудь выудить на свет божий.
Сел на заснеженную лавку, заднице холодно и уже мокро, но сил встать так и не нашел. Пялюсь на россыпь звезд над головой, кутаюсь в тонкую куртку, но к себе никак не хочется. Осточертело — четыре стены, кровать и потолок. Бесконечный день Сурка. Но там хоть какие-то варианты были, а тут? Тут все одно.
Как же так-то? Если отец меня продал, как ненужную вещь, тогда зачем прислал посылку? И не какую-нибудь там ерунду, а именно то, что я просил. А просил я не банку малинового варенья и бабкины пирожки с картошкой. И бантик этот идиотский, синенький... Не похоже на моего отца, совсем не похоже. Мне ли не знать. Нет, нихуя не сходится в его стройных показаниях. Кто-то нагло пиздит мне прямо в глаза. И я даже знаю кто. Остается только задаться вопросом, зачем ему это нужно?
А потом я додумался до мысли, что в его кабинете есть интернет, и как помощник я буду иметь к нему доступ, и рано или поздно он свалит куда-нибудь, а я сам свяжусь с отцом, а уж он-то врать мне не будет. И тогда я точно узнаю, кто такой этот Тормод и чего ему от меня нужно.
Ну что же, готовься господин Ольсен, в понедельник я выйду на работу, вот тогда-то и посмотрим, кто кого.