Часть 10
Я стал очень хорошим мальчиком, я бы сказал: наихорошим, наилучшим! Таким блядь хорошим, что от самого себя начинало воротить. Этот приторный, холодно-вежливый тон, которого мы придерживались в течение рабочего дня, заискивающие улыбочки, покорные кивки головой, поклоны, светские разговоры о погоде — хотелось послать нахуй, и он это прекрасно знал, потому как всегда криво улыбался своими манящими, блядь, губами, как только я появлялся на пороге его кабинета. Улыбался, смотрел насмешливо глазами в глаза, а сам черкал ручкой то, что я полдня печатал или рвал, было и такое пару раз, я тогда как встал с открытым ртом, так и стоял, наблюдая за тем, как медленно опадают клочки бумаги на ковролин. А потом чуть не плакал от досады и обиды, ползая перед ним на карачках по полу...
Но нет, хрен он меня выведет из себя, злость я засунул подальше, приберег так сказать, для особого случая. Не проймет он меня своими детскими подставами, не на того напал, мелкий пакостник. В общем, особо поводов для недовольства я ему не давал, работал аки пчелка на перуанской плантации роз, беспрестанно опыляя. Документы напечатать — не вопрос, позвонить начальнику цеха — без проблем, кофе — да, пожалуйста... Буэээ.
В общем, всю неделю я был тихой серой мышкой, даже пищал по приказу. А сам уже мысленно вещички паковал в сумку. Осло, мать вашу! Это же для меня сейчас центр вселенной! Спал и видел, даже уже кошмары стали сниться, что этот мудак обманул и не взял, и самолет без меня взлетел в голубые, заоблачные дали. Дни и ночи отсчитывал, оставшиеся часы до вожделенной свободы, пусть и условной, лишь бы не здесь.
К концу заветной недели, я был как на иголках, а он знай себе молчит, даже бровью не ведет, словно и не говорил той волшебной фразы, что меня все время окрыляла. Я уж и так к нему в кабинет войду и эдак, и с поводом и без. И бессмысленные выходные прошли мимо, и среда уже наступила на горло своей безысходностью, а Ольсен молчит! Ну, понятное дело, терпение мое небезгранично. Я ему еще ту выходку с письмом к отцу не простил, а он уже меня и с поездкой обещанной прокатил.
— Когда едем? — это я дверь с ноги открыл, руки в карманы брюк поглубже сунул, стою нагло, с пятки на носок покачиваюсь, весь негодую. Кто бы только испугался, как сидел в кресле так и сидит, только откинулся назад на спинку, позу вальяжную принял, сигарету между пальцев зажал. Вообще, он много курит, я только и делаю, что пепельницу за ним подчищаю.
— Сегодня. Ближе к вечеру, а что? — фух! У меня как будто в душе что-то оборвалось и резко покатилось вниз, куда-то к ногам, но жаром почему-то обдало щеки и другие интересные места. Захотелось радостно закричать и кинуться его целовать, от души так, чтобы навсегда запомнил.
— Мог бы и раньше сказать, мне еще собраться нужно.
— Поедешь в том, что на тебе. Остальное купим на месте. А то с тобой сейчас и в люди стыдно выйти. Да и постричь тебя не мешало бы, как пугало. — и вот от каждого слова, понятно, болезненного, рот мой открывался все больше и больше. Сука! Знал куда бить надо. Да я сам на себя без слез смотреть не могу... — Подготовь те документы, что я тебе вчера в папке передал, сделай пять копий, сложи в мой кейс. Потом можешь быть свободен, в семь выезжаем.
И я запорхал бабочкой по приемной, сердце в ушах так стучало, что даже не слышно стало, как ксерокс бумагу сжирает и копии печатает. Я весь трепещу, думаю, какое шмотье купить и что на голове такого стильно изобразить, чтобы наповал било. Мне же должны право голоса дать в этом вопросе, должны же? Стыдно ему, слышали? Да, это мне бы стыдно с ним было, в мои лучшие годы. Да, я бы к такому даже на пушечный выстрел не подошел, и не заметил бы даже. Бледная норвежская поганка на мою голову. Если бы не глаза яркие, совсем моль молью. Сука он и есть!
В семь вечера я весь на взводе, бегаю из угла в угол по своей маленькой келье, то и дело в зеркало заглядываю, волосы поправляю, руки мелко дрожат, ладони потеют — неврастеничка. Жду сигнала, который с опозданием минут на десять, думал меня инфаркт за это время трахнет, все же поступил. Водитель зашел, кивнул на выход. Понятное дело, сам подняться в такой час не смог, тут же самый ужин и отдых после забойного дня начались. Куда собственнику завода по общежитиям шататься, подчиненных навещать. А как ночью прийти, это запросто, еще и сказочку сочинить, нашел дурака. И письмо-то перехватил не просто так, значит, есть что скрывать. Ничего, разберемся.
В машине ехали молча, он в одно окно носом уткнулся, я в другое, между нами священный кейс, как страж невинности. И темень эта и какая-то музыка из магнитолы, слишком романтичная, что ли, для этого места и времени или я уже с ума потихоньку схожу? В общем, совсем мне некомфортно стало с ним почти наедине в тесном салоне джипа, какие-то желания стали разбирать неуемные, поэтому то и дело глазами на него всю дорогу косил. Что-то не просто так притух господин Ольсен, не похоже на него, что еще больше нервировало. Может очередную гадость придумывает?
Как до аэропорта добрались толком не запомнил, да и чего рассказывать, так и ехали каждый в своих думах, уж и не знаю, веселых ли, так и ехали. У меня мысли враскоряку от этой ночи, что плотно окружила, и от его туалетной воды, что уже весь салон пропитала и в нос забилась, так что вовек не отмоешься. Знаю одно, аромат этот будет теперь ассоциироваться только с ним. Кажется мне или я куда-то в очередной раз вляпался, но на этот раз точно глубже?
Самолет оказался частным, небольшим, но удивлению моему предела не было. Неужели Ольсена? Похоже на то, вон как стюардесса знакомо кивает головой гладко-причесанной, да и пилот за руку, как родного приветствует. Ну-ну, прям взаправдашний мистер Твистер из стишка, удивил так удивил. У меня даже у отца, с его честно наворованными миллионами такого не было, а тут какой-то норг, которому двадцать восемь. Что не день, то чудное открытие.
Я конечно, виду не подал, вроде, что нас самолетами что ли не удивляли? Подумаешь! Сел рядом с ним, хотя места и еще имелись, мало ли, думаю, вдруг поговорить приспичит или душу излить? Ага, держи карман шире. Всю дорогу молчал, только иногда смотрел как-то странно, да вино из бокала попивал. Мне даже не предложил, гад! Ну, да ладно, не больно и хотелось. Но обидеться обиделся, и даже уснул, потому как разбудила меня стюардесса, когда мы уже в Осло приземлились.
— Встреча завтра, будешь на ней мне ассистировать. Партнеры старые, поэтому неожиданностей не будет. Но за ночь просмотри вот эту папку, чтобы быть в курсе всего вопроса. А сейчас нужно поужинать и поспать, день длинный был. — Это он мне с барского плеча уже в своей квартире сказал, к слову охуительной и огромной, я даже в темноте ее масштабы необъятные рассмотреть умудрился, глаз-то наметан на роскошь. И спрашивается теперь, на кой тебе, дорогой мой Тормод, торчать в лесу в Финляндии, когда у тебя тут такой невъебенный рай?
Он куда-то ушел, а я не скромничая, начал изучать хоромы, все обошел, даже в его комнату с огроменной кроватью заглянул, на которой одежда небрежной кучей лежала. Самого хозяина видно не было, но шуршащий звук душа я уловил, так и захотелось пойти посмотреть, ну а что, сколько я голого тела не видел? То-то и оно, что давненько. Поэтому на цыпочках, буквально тенью проскользнул в приоткрытую дверь ванной, неожиданно черно-желтой, прям «вырви глаз». Даже подвис на пару секунд, но я не за этим сюда по-партизански пробирался.
Стою, любуюсь на него сквозь запотевшие стенки душевой кабины и чувствую, что ноги начинают постепенно подкашиваться, я уж и забыл, что надо быть тише и, вообще, давно бы пора свалить. Но эта сволочь, как будто знала — замер под струями, голову вверх задрал, губами капли ловит, руки вдоль тела... такого тела, что у меня враз вся дисфункция прошла, как бабка заговорила.
Мысленно я уже там, с ним, даже все равно, что это именно он — ненавистный Ольсен. Трахаться хочу до черноты перед глазами, даже и с ним, или нет, именно с ним? Запутался, да и не важно. Рука сама собой к ширинке потянулась, и если бы он не выключил воду, ой и не знаю, точно бы на него подрочил.
Сбежать я не успел, пребывая в какой-то прострации, ладно хоть руку сообразил вовремя отдернуть, когда он из кабины вышел. Весь мокрый, обнаженный, а главное совсем не стеснительный. Я даже сглотнуть не смог, стоял и пялился во все глаза, а он бровь вопросительно приподнял, хмыкнул и прошел мимо за полотенцем. В общем, такого стыда я еще никогда в жизни не испытывал — поймали, как говорится, с поличным, теперь не отбрешешься. Мог бы провалиться под землю, с радостью бы провалился, лишь не видеть этого его издевательского взгляда.