Часть 13
Я сидел в машине, как на иголках или на электрическом стуле, наверняка, схожее чувство. Атмосфера так и давила, грозясь расплющить по кожаной обшивке, дико хотелось свернуться калачиком на сиденье и тут же сдохнуть. Ольсен всю дорогу равнодушно рылся в своем телефоне, полностью игнорируя мое присутствие. И не сказать, что он был до чертей зол, скорее больше разочарован. А я кусал до крови губы и ругался распоследними словами, чувствуя себя виноватым. Я — виноватым! Словно что-то варварски разрушил хрупкое и безумно дорогое, и в пору руки заломить от безысходности. Сидел и не узнавал себя, что я за идиот такой? Вся ситуация настолько чужда и непривычна, что захотелось открыть дверь и на ходу вывалиться из салона, только бы не видеть его, не чувствовать спиной исходящие от него волны молчаливого негодования. Блядь!
— Извини. — это я едва слышно — шутка ли, впервые в жизни — еле ворочая языком, толком сам не понимая, за что извиняюсь, но ощущение того, что если бы этого не сказал, вообще, всему пиздец, не отпускало.
— За что? — глухо и как будто через силу, и блядь, знать бы за что. Смотрел на его профиль в блеклом свете приборной доски и врезать хотелось по этой безэмоциональной физиономии, так от души, чтобы, наконец, полегчало. Ну, или поцеловать, тут я еще не решил.
— Я нарушил договор. Не сдержал слово. Я тебя опозорил. Ты просил этого не делать.
— Хорошо. — и все, и дальше отчужденно смотрит в окно, как будто и не было нелепого разговора. Снежинки в его волосах давно растаяли и теперь блестели маленькими капельками, словно бриллиантами, и до отупения захотелось дотронуться до них, хрен его знает почему, но желание просто запредельное. Почувствовать кончиками пальцев прохладную влагу и мягкость волос, я почему-то был уверен, что волосы у него мягкие.
— Что, блядь, хорошо? Что ты молчишь? Ну, давай скажи какая я мразь и всегда все порчу! Давай, припомни мне все мои прегрешения, наверняка отец тебе во все уши напел. Скажи, что я шлюха!
— Успокойся. Я не настроен сейчас выяснять отношения.
— Какие еще отношения? Нет их и не будет. Да нахуя ты, вообще, в моей жизни появился? Перевернул все с ног на голову, а теперь морду воротишь. Урод норвежский!
— Ларс, останови. Я хочу пройтись. Господина Трояпольского доставь домой, до квартиры. — тут я сразу сдулся, это ему так в моем обществе тошно, что он решил свалить? Отличненько, бля! Я зло сложил руки на груди и показательно отвернулся, поморщившись от громкого хлопка двери. Мудак!
Ларс проводил до дверей, как и велели, да и сил спорить особо не было, я скинув ботинки, поперся сразу в гостиную поближе к бару. Не скромничая, достал стакан и плеснул от души в него то ли виски, то ли коньяка, даже разбираться не стал. Хотелось напиться и побыстрее, а потом завалиться спать. А утречком собрать вещи и свалить к себе на завод, или не собирать, оставить все ему, нам подачек не нужно. Да, пошел он! Я ему что мальчик по вызову? Я может и шлюха, с поправкой — бывшая, и в какой-то степени идиот еще тот, но я, блядь, Трояпольский, и нехуй меня шпынять, как обосравшегося щенка.
Выпив стакан, нашел встроенную стереосистему, порылся в собрании дисков, выбрал повеселее и врубил на всю. И уже отпускать стало, и вроде даже хорошо. Стою, пританцовываю, на ходу снимаю шарф и пальто, раскидывая шмотки по полу в такт громкой музыке. Глаза закрыл и представил, что дома, в своей старой квартире, и такое тепло разлилось внутри и кажется, даже запахи знакомые окружили и шорохи. Или это от алкоголя, да и не важно, по большому счету. Главное, что я отвязался от навязчивого образа Тормода, и обрел какой-то баланс, больше не раздирало болезненно на куски.
Когда кончился второй стакан, я скинул с себя рубашку и танцевал уже в расстегнутых брюках, которые каким-то чудом еще держались на бедрах, несмотря на активные телодвижения. Перло не по-детски, я уже успел обтереть спиной пару кресел и диван, позакидывать ноги на полки, а то и куда повыше, и даже потоптаться на журнальном столике, размахивая стянутыми носками. Подпевал до хрипоты в горле, и пофигу, что нихрена не понимал, вроде как песня на норвежском была — безудержное веселье, одним словом.
Тормода я обнаружил явно не сразу, он стоял в тени прохода, облокотившись спиной на стену и внимательно так смотрел за моими уже определенно пьяными кривляньями. Тут весь праздник и кончился. Я выключил музыку, отбросил носки подальше и замер.
— И долго ты здесь стоишь?
— Минут двадцать, может тридцать. С момента снятия рубашки. Надевай ее обратно и пошли.
— Куда? — Тормод оторвался от стены, пожал плечами и окинув устроенный мной беспорядок в гостиной, криво улыбнулся.
— В Милан еще хочешь? Тогда меньше вопросов.
— А?
Больше он ничего не сказал, развернулся и пошел по коридору, расстегивая на ходу пиджак. Меня словно в задницу ужалили, интересно стало до мурашек, я рубашку напялил, застегнул через пуговицу и бегом следом. На пороге его комнаты, правда, немного притормозил, то ли от неожиданности, то ли от предвкушения, то ли от примитивного страха. Но наверное, все вместе. Зашел и осторожно прикрыл дверь, бегло осматривая огромную спальню. Кровать была королевской, разобранной, как будто с нее только что встали или наоборот собирались вот-вот лечь. Темное-синее белье отчего-то притягивало взгляд, так что остальную обстановку я не особо рассмотрел. Ольсен приглушил яркий свет и включил тихую музыку, рукой подзывая ближе.
Проглотив ком в горле, я босиком прошлепал по холодному паркету и остановился за его, сейчас, казалось, что широченной спиной.
— Пилон видишь? — я повернул голову, и с удивлением уставился на шест, который был чуть в стороне, но отлично просматривался от кровати.
— И? — я, похоже, конкретно так затупил, потому что так и не понял до сих пор, что он от меня хочет.
— Танцуй.
— А причем тут Милан?
— Впечатлишь, отвезу через неделю в Италию. Ну, а нет, тогда вернешься на завод мыть туалеты. — и он, небрежно отбросив пиджак на кресло, лег на кровать, с пульта прибавляя громкость музыкального центра.
Тормод утопал в клубах дыма, кажется, эта была уже вторая сигарета за те пять минут, что я стоял истуканом, смотря то на него, то на пилон. И в Милан сейчас мне хотелось меньше всего на свете, как и на завод в Финляндию. Я сам не знал, чего мне в это мгновение хочется, танцевать стриптиз или послать все нахрен и свалить. Или забраться на него сверху и присосаться к горьким от никотина губам.
— В чем дело? Откуда столько неуверенности в собственных силах. Ты занимался в балетной школе, так покажи несколько па. Или как там это у вас называется? В туалете ты примечательно задирал ноги.
— Хочешь, чтобы я задрал ноги?
— Хочу, чтобы ты танцевал только для меня. Сейчас. Или вали к себе.
Как же хотелось психануть, послать его нахуй и громко хлопнув дверью, уйти. Но еще больше хотелось, снять с себя одежду и лечь рядом, и даже не трахаться, а просто полежать. Потому как такая усталость вдруг накатила, что я пошатнулся. Серьезно, я устал от этих бесконечных словесных баталий, от какой-то никому ненужной мелочности и стервозности. Хотелось просто спокойствия, хотя бы ненадолго, чтобы немного набраться сил.
Но я танцевал, как он и просил, и даже наверное, много больше. Я не смотрел на него, я вообще, старался не открывать глаз, абстрагируясь от всего и действуя наобум, влекомый музыкой и тренированным балетом телом. И уж точно в голове ни разу не промелькнула мысль о том, что он обо мне думает или какое я на него произвожу впечатление. Стало все равно.
Когда руки стали заметно подрагивать и соскальзывать по шесту, я, чуть было не упав, остановился и отер пот с лица. И впервые, с начала танца, взглянул на него. Ольсен с задумчивым видом сидел в изголовье кровати, и не было в его глазах ни пошлости, ни возбуждения, ни радости, ни победы над чем-то ведомым только ему. У него тоже был вид донельзя уставшего человека, я тихо усмехнулся, и подобрав с пола штаны и рубашку, пошел на выход. Вот только, когда я уже открывал дверь, до меня донесся его негромкий голос, который заставил сердце подпрыгнуть куда-то к горлу, а потом и вовсе остановиться.
— Год назад я был в Москве по делам, партнеры позвали в клуб после подписания договора. Там я увидел тебя. Правда, сначала наивно предположил, что ты девушка, длинные волосы и яркая одежда... Ты точно так же танцевал у шеста, пьяный или обдолбанный, а может и все вместе, словом, в полном неадеквате. Я решил, что ты стриптизер, а то чего и побольше — хастлер. Партнеры отговаривали, сказали, что связываться с тобой себе дороже, что ты кто-то там важный и так далее, но мне было все равно, я захотел, и я не понимал, почему мне нельзя получить то, чего другим раздавалось за даром прямо на моих глазах. Я всего лишь хотел приватный танец за приличные деньги.
— А я сказал, что скорее ты мне станцуешь и кинул в тебя пачкой стодолларовых купюр. А потом тебя отметелили охранники клуба и выставили вон, потому что так захотел я, а Ян не смог мне отказать. Я помню тот случай, вот только на лица у меня очень хуевая память. Скажи, отец в курсе всего этого дерьма?
— Да. — и даже не знаю, от чего я рот открыл больше: от предательства папаши или от откровений Тормода.
— То есть, он вот так вот запросто позволил тебе мне отомстить?
— С чего ты решил, что я мщу? — Ольсен закурил еще одну сигарету и по комнате поплыли вихры противного дыма, заставляя и без того морщиться, как от боли.
— Тогда что?
— Иди спать, Павлик.
— Нет, пока ты не ответишь на мои вопросы.
— Не сегодня.
— Ненавижу тебя!
— Врешь. А теперь иди, мне рано вставать. У меня встреча в офисе.
И я пошел, потому как сил спорить не было. Да и к чему, когда и так все стало предельно ясно. Я ведь тогда, в тот вечер был и правда в говно, под коксом и травой, вот и потянуло меня к шесту, и дал я там жару само собой, как умел, а умел я очень впечатляюще. А потом кто-то рядом образовался и что-то стал говорить, и предлагать деньги, ну, ясно же вожжа под хвост сразу попала, что меня как блядь хотят купить. Перемкнуло в голове, а у кого бы не перемкнуло? Я сам достал деньги из своей сумки и кинул ему в рожу, а тут и охрана подоспела во главе с Яном и Юркой, и да, мне было похуй, что с ним сделают — убить, не убьют. И все, я и забыл об этом к концу ночи. И уж точно лицо не запомнил, да я никогда их и не запоминал.
А теперь вот этот вот пиздец, и я не знаю, что с ним делать.