Часть 14
Мы не разговаривали три гребаных, чертовски долгих дня, Тормод не подходил, видя мое недовольное обиженное лицо, я тем более, чтобы не сорваться и не послать его куда подальше. А высказать ему все, ой как хотелось, прямо распирало. Даже завтракали и ужинали в разное время. Вообще, расписание сложилось донельзя странное, Ольсен рано утром, совершенно один, незаметно покидал квартиру и отсутствовал до самого позднего вечера. Я же в принципе ничего не делал, про обязанности помощника все успешно забыли, и вставал ближе к обеду, не потому что сладко нежился на шелковых простынях, какой там нахрен, просто ему назло, да и простыни были непривычно хлопковые, теплые. Спал я хорошо если часа по три в сутки и то каким-то поверхностным дерганым сном, в котором все крутилось возле того идиотского вечера. И то я ему там танцевал страстные танцы возле пилона со всеми вытекающими, то он мне — полная бредятина, заканчивающаяся неизменно крепким болезненным стояком и следующей за ним дрочкой. В общем, не до сна мне стало.
Сегодня у Ольсена что-то вроде выходного образовалось и он с утра засел в кабинете с бумажками, это мне по секрету доложила его участливая домработница, которая вроде как-то даже прониклась моим незавидным положением или скорбным видом. Скорее второе, потому что на себя я без содрогания в зеркало уже не смотрел, боялся заикой до конца жизни остаться от чернеющих мешков под глазами. Закрывшись в комнате, я обернулся, как жирная гусеница в ворох одеял и подушек. Так и лежал несколько часов, наблюдая за тем, как за окном постепенно сгущаются ранние зимние сумерки, вроде по часам день был в самом разгаре, ан нет, на душе тоскливо хоть вой.
На обед и вовсе не вышел, хотя все та же домработница раза три любезно приглашала к столу. Больно надо с ним там сидеть, вести светские разговоры о погоде и делать вид, что все пиздец как хорошо. Да и смотреть на его равнодушное лицо, как будто это не он виноват, что у меня налаженная жизнь полетела коту под хвост, я как-то не особо горел желанием. Хотя и скучал по скотине. Притом еще как.
— Павлик? — это он уже часов в восемь вечера соизволил явиться, как всегда без стука, просто открыв дверь своим ключом, вошел как к себе домой, даже не поинтересовавшись, а рад ли ему хоть кто-то. Вот только внутри от его голоса в тот момент такой жар разлился, что до слез стало обидно. Ну, почему все так-то?
— Съебись!
— Нам нужно поговорить. Я готов ответить на твои вопросы.
— Только вот я не готов тебя слушать. Так что, отвали! — я показательно укрылся с головой одеялом и затих.
— Павлик...
— Какой я тебе нахрен Павлик? — тут я уже взбесился по полной, сам не знаю почему, но то ли голос у него был слишком потрясающий, то ли я совсем сошел с ума от воздержания, короче, рванулся из вороха и бью себя в грудь кулаком. — Павел Николаевич я! Павел, блядь, Николаевич! Трояпольский! Ты начальник, я подчиненный. Соблюдай субординацию! И всего доброго, господин Ольсен. Счастливого пути по дороге нахуй. — я показал ему средний палец, и махнув на прощание рукой, снова свернулся в кокон. Думал, ну, постоит и свалит, какой там — схватил одеяло и вытряхнул меня из кровати, свалив на пол.
— Значит так, Павел Николаевич, хватит упиваться депрессией, как девчонка-подросток. Во-первых, иди поешь, весь день сидишь голодный. А во-вторых, позже мы поговорим, хочешь ты этого или не хочешь... Мне все равно.
— Я хочу вернуться на завод, понятно? Лучше я туалеты мыть буду до скончания века, чем тут с тобой, мстительным мудаком. Я, вообще, хочу домой! Я хочу жить так, как жил, без тебя и твоих дурацких планов!
— Я тебя не для того из той блядской жизни выдернул, чтобы выслушивать горевания о былом. О чем ты можешь сожалеть? О бесконечной веренице членов в жопе, о наркотиках и о пьяном угаре? Встал и быстро пошел поел, а потом в кабинет. Не выводи меня лучше из себя, Павел Николаевич Трояпольский.
— Что значит, ты выдернул? — я так и остался сидеть задницей на полу в одной мятой пижаме, Ольсен зло отшвырнул одеяло и пошел на выход, и даже не обернулся и руку не подал, гад. — А ну, стой! Тормод, ты куда?
— Иди ешь, я пока душ приму.
— Да, щас! Душ он примет! А поговорить... — я рванув следом, запнулся об одеяло и охренительно так приложился бочиной к косяку, точно до синяка, как пить дать. Но разве меня это остановило? Пока я охал и потирал больное место, Ольсена и след простыл. Но дорогу до его спальни я уже наизусть знал, даже бы ночью с закрытыми глазами прошел, не заблудился — поэтому сразу туда. И похрену, что никто не звал. Как будто первый раз.
Как влетел в ванную так и замер, Тормод уже в душевой кабине, понятное дело что голый. А я же вроде как поговорить пришел. Или уже нет? Ай, да неважно! Но злость замешанная на возбуждении опасный такой коктейль — я недолго думая, разделся и нагло к нему. Ох и пиздец! Вот это глаза у него были, точно до гробовой доски не забуду, хотя, наверняка, у меня и того хлеще. Ведь сам не подумал, а потом когда понимание нахлынуло, отступать оказалось поздно. Так и стояли, как два дурака, в тесном пространстве кабины под горячими струями душа.
— Эээ, Тор, я чего хотел-то? — смотрю на него, и нет, чтобы скромно взгляд отвести, куда там. Все изучил до мелких подробностей, и очень остался доволен тем, что увидел. Ну, еще бы, когда там такая бурная жизнь стала на глазах разгораться, что самому хоть стой, хоть падай. Скорее падай, потому как колени отчего-то стали подгибаться...
— Ты у меня спрашиваешь?
— Да... наверное. Если ты отвернешься, я может еще и вспомню. — и он, хрипло так заржав, отвернулся. И вот тут я уже точно забыл все, чего там хотел вспомнить. Вот не зря мне его задница в кошмарах снилась и в фантазиях грезилась — видать погибель моя. Ну, точно, разум совсем покинул (если он когда-то и был), потому как я, не думая, видимо стало нечем, прижался к его ягодицам стояком и, кажется, там и умер.
— Павлик, ты там живой?
— Нет. — я отчаянно затряс головой, безуспешно избавляясь от наваждения и ручками так его за бедра осторожно, но крепко взял, чтобы ненароком не упасть от нахлынувших чувств.
— Я думал, ты всегда снизу. — и ведь ржет сволочь, откровенно так, да еще и прижимается сильнее...
— А? Я? Да, я тоже думал... когда мог... — буквы совсем не хотели складываться в слова, а слова в предложения, вот прям совсем-совсем, в голове пусто, как в темном космосе. Вот есть только мой член и его задница и ничего больше, вроде там жизнь, и больше нигде. И пока я заново учился стоять и дышать, Ольсену хоть бы что, он знай себе вспененным гелем руки натирает.
— Иди в кровать, я сейчас приду. — это он уже хрен знает, через сколько времени, для меня-то оно давно остановилось. Я как стоял, так и стою, боюсь его из рук выпустить.
— Чего?
— Павлик, отмирай давай и отстыковывайся от моей задницы. Иди в кровать ложись, я быстро.
— Чего быстро? — и вот несмешно ни разу, посмотрел бы я на него когда полгода без секса!
— Мда. В общем, я подготовлюсь и приду. Я давно снизу не был, несколько лет. А на тебя сегодня, вообще, надежды нет. Боюсь уж, как бы ты не помер, в процессе. — боженьки мой, до меня доходить стало, ага, как да жирафа. Это он что, хочет лечь под меня? Да, я ж не умею, я ж никогда... Ой, пиздец, товарищи, какой пиздец... то ли плакать, то ли смеяться, прям истерика слышу где-то внутри уже рокочет.
— Ты хочешь, чтобы я тебя..? Ооо, мама дорогая, я же никогда... я и не умею. Я...
— А ну-ка, хватит паниковать. Иди уже. Знаю, что никогда, но ты же хочешь?
— Да. Очень хочу! — и я как китайский болванчик быстро-быстро головой закивал, как еще не отвалилась от свалившейся радости.
— Ну, так иди и жди, недоразумение!
— А можно?
— Вот теперь, Павел Николаевич, я уже сомневаюсь в твоих умственных способностях. Очень сомневаюсь. Может, тебя пока не поздно, обратно отцу на поруки сдать?
— Нет, не надо. Тогда я пошел. — Тормод глазки закатил и тяжко вздохнул, приоткрывая дверь кабины. — Ты только недолго, ладно? А то я точно теперь умру.