Часть 16
Я уже говорил, что Тормод красивый? Ну, так вот, он охуенно красивый! Особенно в эти, кажется, что застывшие навсегда мгновения, когда он будто бы плавится подо мной, мелко дрожит и заикаясь, почти умоляя, просит еще. Когда его глаза такие синие-синие, как вековые льды Арктики, подернутые едва заметной пеленой желания, спрятанные между спутанных белесых ресниц и эти его бледные впалые щеки с чуть розовым, словно лихорадочным румянцем, и закусанные до капелек крови, опухшие губы... О, боже, а как он стонет, хрипло, низко, до мурашек по коже... Да, он весь великолепен и он весь мой, каждой клеточкой и каждым натянутым нервом своего шикарного тела, и пусть только в эту ночь... Но сейчас, когда его руки с силой стискивают спинку кровати над головой, когда его мышцы хаотично сокращаются от малейших прикосновений кончиков моих пальцев, когда его выгибает дугой от моих голодных губ, что легко, дразня, почти невесомо проходятся по его члену. От одного этого можно умереть...
Но нет, никто не умер, я так присосался к нему, а могло ли быть иначе, что уже и во веки не оторвать и это был такой кайф — чувствовать во рту его солоновато-горьковатый привкус, жар и бархатистость нежной кожи, дотрагиваться кончиком языка до извилистых, едва выпуклых вен, и погружать все это глубоко в горло... ммм... вкусно и сладко. И не хотелось это волшебство заканчивать, хотелось до бесконечности целовать, сосать, вылизывать. И не только его великолепный, какой-то совершенно белый ровный член с едва розовой головкой, словно он весь из огненного переливающегося снега — очень необычно и красиво. Но и пальцы, живот, грудь, ключицы, шею...
— Павлик, все... хватит! — и даже не понятно, то ли он злился, то ли у него уже не осталось терпения, но взгляд у Тормода был красноречивый и я решил, что пора. И что пришло время засунуть подальше неуверенность и явное нежелание постыдно облажаться. И вообще, уже засунуть. Да, я пошлый, ну и что? А кто нет?
— Ладно, но давай ты мне немного поможешь. Тор?
Тормод ничего не сказал, кажется, что и вовсе не мог, он молча подтянул меня на себя и раздвинул ноги. А я как дурак замер на нем, с трудом собираясь с мыслями, чтобы там что-то такое вспомнить. Хотя чего вспоминать, когда я реально никогда никого не трахал. И пока я медитировал, он протянул руку, схватил меня за член и направил в себя. Как это было? Мне не с чем сравнить, но перед глазами поплыли красно-черные круги, меня так стиснуло, что я задохнулся. Нет, это было охуеть, как охуенно, пусть и немного больно и несколько липко и скользко от смазки...
— Бляяяя... — это все, что я смог из себя выдать, хватая ртом воздух.
— Да, как-то так.
— Больно? — я посмотрел в его лицо, которое было в паре сантиметров от моего, очень близко: по виску медленно стекала капелька пота, которую я тут же слизнул, глаза сильно зажмурены, а губы вновь закусаны, но уже явно не от удовольствия.
— Терпимо. Только не останавливайся... просто войди до конца.
— Нет, подожди, это неправильно! — и я закрыл ему рот ладонью, чтобы не слышать чего-то непонятного, норвежского и точно нецензурного, глаза сказали все, что я должен был знать. Но это его «терпимо» так резануло по сердцу, что я вышел из такого притягательного и обволакивающего тепла, и сев между его раскинутых длиннющих ног, протянул руку к ягодицам.
И пусть я не знал, как это быть сверху, но я точно знал, как сделать так, чтобы снизу было приятно, и чтобы он потом ни о чем не пожалел. А я очень хотел, чтобы Тормод ни о чем никогда не пожалел, и не только о сексе. А вообще, о том, что связался со мной.
— Расслабься, я не хочу делать тебе больно.
— Павлик, я все это знаю. Я давно не девственник. Какого черта?
— Эй, кто-то забыл, что сегодня я главный. — Тор больше ничего не сказал, он шумно выдохнул и прикрыл глаза, не собираясь дальше спорить и видимо расслабляясь, снова откинулся на подушки. Его ноги были широко раздвинуты и я, не особо заморачиваясь, сунул ему под задницу подушку. Буду делать так, как хочу и умею. И черт с ним!
И как бы он сам себя не растягивал, но мышцы были очень тугими или это был самый обычный страх, который он храбрясь, старался не показывать. Я гладил легонечко скользкими от смазки пальцами вокруг входа, устроив голову на его бедре. И да, это было больше похоже на издевательство, уж кому как не мне знать. Но потом ему должно стать легче, и это я тоже знал получше других.
Как же это было завораживающе, из-под ресниц, немного смущаясь самого себя, смотреть на то, как мои пальцы по одному, а потом и все вместе, исчезают внутри чужого тела, как они там гладят нежные тонкие шелковистые стенки, в поисках той самой точки, того самого изгиба простаты, ради которого все это и затевалось...
Я затаив дыхание, наблюдал за тем, как меняется выражения лица Тормода, как оно постепенно расслабляется, как разглаживается под моими ласками глубокая линия между нахмуренных бровей. Как он чуть раскрывает свои пухлые искусанные губы, как он удивленно выдыхает, когда я прохожусь по тому самому месту. И как ему это ново и необычно, и как он широко раскрыв глаза, старается прислушаться к ощущениям, привыкнуть к ним и полностью затуманенным мозгом осознать. И какое это для меня огромное, невыносимое счастье, заставлять его чувствовать то удовольствие, которое может вознести высоко-высоко, а потом в миг опрокинуть, и это будет тот самый незабываемый полет, о котором столько написано.
— Вот теперь ты готов. — прошептал я ему на ухо, и Тормод улыбнулся. И эта искренняя широкая улыбка согрела так, как не согревала меня никогда ни одна ебаная норковая шуба. И в этот самый момент я предельно ясно понял, что прошлое, наконец, отпустило. Что я больше не хочу в своей жизни грязи, я больше не ненавижу себя, и все, чего я хочу, это быть всегда с человеком, которого так неожиданно для себя полюбил.
В этот раз его тело приняло меня легко, податливо, и я неспешно двигался в нем, растягивая небывалое и неизведанное до этого момента удовольствие, которое пронизало меня с головы до ног, и так каждый раз, при каждом моем движении ему навстречу. Я заставлял себя не закрывать глаза, пристально наблюдая за лицом Тора, за тем, как на нем отпечатывается кусочек за кусочком блаженство, подаренное ему мной.
Я целовал его снова и снова, сцеловывая каждый его хриплый, протяжный стон. И он отвечал мне, гладя по спине и ягодицам, притягивая ближе, глубже в себя. И я да, я потерялся, забылся в нем, отринув все, что нас окружало. Словно весь мир был заключен в нас двоих, а все что там, дальше, просто черный вакуум космоса... Я видел, что Тормод на грани, той самой тонкой и невидимой, когда еще чуть-чуть и срываешься в пропасть. Протиснув между наших мокрых, липких тел руку, я дотронулся до его члена и кажется, хватило пары движений, чтобы он кончил. Громко, сильно, встав на лопатки, выгнувшись дугой. И от того, как сокращались вокруг меня его мышцы, от его рваного шумного дыхания... словом, я сдулся сразу же, почти синхронно с ним.
— Только не говори, что это было терпимо, иначе получишь в нос. — это было первым, что я сказал, немного придя в себя. Я не слез с Тормода, бессильно распластавшись на его широкой груди, слушая, как успокаивается ритм его сердца.
— Нууу, это было.., словом, неплохо. — и он, видя, как разочаровано вытянулось мое лицо, громко рассмеялся. Вот же сволочь, каким был, таким и остался. И с чего я решил, что эта заноза в заднице поменяется?
— Тогда больше не получишь. Ибо нехуй тут!
— Я пошутил. — Тормод примирительно чмокнул меня в нос и крепко обняв, принял ближе. — Лучше расскажи, как ты себя чувствуешь.
— Неплохо! — тут я повредничал, потому что ну, не мог я сказать о том, чего пока сам еще особо не понял. Да, это было незабываемо, и вряд ли вот прямо сейчас я могу найти слова, чтобы все описать.
— А, значит, повторять смысла нет, да?
— Да щас! Повторим, обязательно. Но ты это, особо не привыкай, все же ты чаще будешь сверху. И я планирую именно этим закончить эту ночь.
— Только для начала примем душ.
— Я первый. Жди! — и я, дурак дураком, счастливый до умопомрачения, понесся в ванную, едва не поскальзываясь на полу.