Часть 4
Отец. "Уроки", оставлявшие на детском теле отметины в виде ожогов и рубцов. Как Нил мог стать игроком "Воронов" в университете Эдгара Аллана. Побег. Семь лет скитаний по миру с матерью, которая в семнадцать лет умерла. Милпорт, где он смог вернуться в спорт. А потом...
-Я почувствовал, как зрение становилось всё хуже, - голос Нила звучал ровно, будто он рассказывал не о себе, а о каком-то постороннем человеке.-Головные боли стали такими, что я терял сознание. Тренер буквально силой отволок меня к врачам.
Он сделал паузу, его пальцы непроизвольно сжали стакан.
-И вот ,онкология. В голове. В тот момент я думал только об одном - какова же ирония судьбы. Всю жизнь бегал от смерти в лице отца, а она подкралась изнутри.
Лечение, таблетки, химия - мы перепробовали все. Но было уже поздно. Максимум, чего можно добиться - ремиссии. Полностью это не вылечить. Сначала я боялся. Боялся так, что ночами задыхался от паники. А теперь...-Он пожал плечами.-Теперь я понял - разницы нет. Умереть от болезни или от руки отца , который меня найдет - итог один
В его голосе не было жалости к себе - только холодная констатация факта. И в этом была своя страшная правда, которую Эндрю, сидящий рядом, принимал молча, без ненужных слов утешения, просто продолжая быть рядом. Как единственный свидетель последней главы этой несправедливой, но все же не сломленной жизни.
Их встречи продолжались, пока однажды всё не изменилось.
Эндрю сидел на скамейке, привычно сжимая два стакана кофе. Прошло уже тридцать минут. Шестьдесят. Девяносто. Его ноги нервно подрагивали, стуча по асфальту. С момента их первой встречи прошло два месяца, и за это время Нил опоздал лишь однажды - тогда он свалился с химиотерапии прямо в коридоре.
Кофе остыл. Эндрю встал так резко, что стаканы упали на землю, оставив темные пятна на бетоне. Он побежал.
Больничные коридоры сливались в один бесконечный туннель. Его сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Врач, к которому он вцепился, вздрогнул от внезапного касания.
- Нил Джостен! - голос Эндрю звучал хрипло. - Где он?
Врач замер. В его глазах что-то мелькнуло – тень понимания, сожаления, от которой у Эндрю похолодело внутри.
- Вы... Эндрю? - спросил врач тихо. - Он часто говорил о вас.
И тогда мир остановился. Звуки исчезли. Остался только этот коридор, этот врач и страшная тишина, заполняющая все пространство.
- Мне очень жаль, - сказал мужчина, и эти слова прозвучали как приговор.
Где-то далеко, будто сквозь звон в ушах, он слышал, как он говорит что-то про "ухудшение состояния", "ночь" и "не успели".
Но это не имело значения. Потому что где-то в этом здании, за одной из этих дверей, больше не было рыжеволосого парня с голубыми глазами. Не было его смеха. Не было его неудачных шуток про смерть. Не было его тепла.
Только пустота. Та самая, что теперь поселилась в груди Эндрю.
-Он просил вам передать.
Врач протянул ему ежедневник, судя по всему, принадлежавший Нилу.
Эндрю забрал его и поспешно вышел на улицу.
Ноги сами несли его по знакомой дороге, мимо их скамейки, где два опрокинутых стакана кофе оставили на бетоне темные кляксы.
Он остановился у фонтана, положив ладони на холодный камень.
«Вот и все?»— прошептал он в пустоту.
В кармане зазвонил телефон. Эндрю машинально достал его — сообщение от Кевина: «Где ты? Тренировка началась.»
Он посмотрел на экран, потом на пустую скамейку. На экране телефона — последнее фото Нила, сделанное неделю назад. Рыжие волосы, слишком большая для него футболка с надписью "Лисы Пальметто", которую Эндрю подарил ему в шутку. И эта улыбка, которая теперь...
Эндрю резко выключил экран.
Он повернулся и пошел прочь, но через десять шагов остановился. Развернулся. Вернулся к скамейке.
Эндрю сидел на скамейке, пальцы дрожали, перелистывая страницы.
Здесь была вся жизнь Нила, от первых детских воспоминаний до последних дней.
Последние записи были сделаны неровным почерком, буквы плясали — видимо, Нилу было уже тяжело держать ручку.
С сентября записи изменились. Появилось "мы". "Сегодня снова виделся с Эндрю". "Рассказал Эндрю про отца". "Сегодня было особенно плохо, но он принёс карамельный кофе, и стало... легче".
Последняя страница.
Чистая, если не считать аккуратной надписи вверху: "Для Эндрю".
Сердце сжалось, в горле встал ком. Пальцы дрожали, переворачивая лист.