Приключение на века

Закат, подобный кровавому зареву, разлился по небу, окрашивая снежные вершины в багровые и пурпурные тона. Это было не просто закатное небо, а полотно, написанное самой природой, полотно, на котором смешивались оттенки ярости и печали, предвещая долгую ночь. Последние лучи, подобные раскаленным уголькам, проникали сквозь щели в каменных стенах древнего зала, освещая пыльные колонны, словно исполинские деревья, окаменевшие в вечном поклоне. В этом таинственном полумраке, под тяжёлым, багряным покрывалом заката, начиналась работа.

Воздух в зале гудел от ожившей энергии. Каждый удар Борисова молотка, тяжёлого и сильного, как удар судьбы, отдавался в каменных сводах многократным эхом, будто сам зал откликался на этот ритм возрождения. Звук разносился по лабиринту коридоров и скрытых комнат, пробуждая древние камни от многовекового сна. Это был не просто звук работы, а торжественный марш, сопровождающий пробуждение забытого мира.

Гронжас, силач, чья мощь могла сравниться с силой стихий, работал с неистовой энергией. Его движения были быстры и точны, словно танцующие блики пламени на поверхности горячего металла. Скрип его инструментов, резкий и металлический, перемешивался с гулким эхом, создавая своеобразную симфонию труда, в которой прошлое переплеталось с будущим. Его огромные руки, грубые и мозолистые, но удивительно ловкие, легко справлялись с вековыми завалами, раскалывая каменные глыбы, как легко раскалываются орехи в руках опытного охотника. Казалось, что он не просто работает, а высекает из камня саму сущность будущего.

Эдуард, ещё слабый от недавней болезни, но упорный, как горный козёл, с осторожностью ювелира, под внимательным наблюдением Лилу, очищал от пыли и вековой грязи фрагменты мозаики. Каждый осколок, словно застывшая капля воды, хранил в себе отражение прошлых событий, забытых историй, древних легенд. Эти осколки, нежные и хрупкие, под их бережными руками, постепенно возвращали свою былую красоту, раскрывая забытые тайны, словно распускающиеся после долгой зимы цветы. Лилу, хрупкая, как весенний росток, но упрямая, как горная сосна, с невероятной легкостью переносила тяжелые камни, её энергия казалась неисчерпаемой, словно сама жизненная сила земли питала её движения.

Внезапно резкий крик Лилу разорвал тишину: — Эдуард, осторожнее!

Эдуард, едва держась на ногах, пытался отделить крошечный, но невероятно ценный фрагмент мозаики. Его лицо покраснело от напряжения и стыда.

— Прости, — прошептал он, голос его был едва слышен, словно шепот ветра в щелях скал. — Руки... ещё не совсем слушаются.

Лилу, улыбнувшись с мягким сочувствием, подошла к нему. Её прикосновение было лёгким, но уверенным, полным терпения и поддержки.

— Не торопись, — сказала она, её голос звучал мягко, как шепот ветерка в вершинах деревьев. — Аккуратность важнее скорости. Мы восстанавливаем историю, а не строим забор. Каждый осколок — это часть забытого мира, и мы должны обращаться с ними с уважением.

 Его взгляд, острый и проницательный, словно взгляд орла, скользил по работающим, отмечая их усилия. Он был дирижером этого симфонического хаоса восстановления, его руки, словно палочка дирижера, указывающие направление работы, заставляли древний зал дышать новой жизнью.

— Отлично работаете! — прогремел его голос, эхом разлетаясь по залу, словно гром в горах. — Но отдыхать тоже нужно. Это не спринт, а марафон, в котором мы бежим не за наградой, а за памятью, за будущим. И память требует бережного отношения.

Вскоре работа забурлила во всех уголках зала, словно муравейник, наполненный энергией. В нишах, скрытых от глаз на протяжении веков, находили забытые инструменты – молчаливые свидетели чьей-то прежней работы, призрачные эхо прошлых мастеров. С каждым часом зал преображался, сбрасывая с себя тысячелетнюю пыль и усталость, раскрывая свои тайны, как распускающийся после долгого сна цветок. Открывались скрытые проходы, обнаруживались забытые комнаты, и с каждым таким открытием надежда на возрождение гильдии крепла, словно пламя в бушующем костре. Это была не просто работа, а волшебство, торжество надежды над забвением.

Солнце, подобное огромному, угасающему огненному сердцу, медленно опускалось за горизонт, выплескивая последние лучи багрового света на заснеженные вершины гор. Длинные, тянущиеся тени, словно призрачные щупальца, ползли по каменному полу древнего зала, напоминая о скоро наступающей ночи. Герои, измученные многочасовым трудом, собрались на обед, их тела ноют, а руки дрожат от усталости.

Трапеза была скромной, почти спартанской: жесткое, словно дерево, сушеное мясо, черствый, как старый камень, хлеб и несколько глотков воды из потрескавшейся фляги. Но голодающие тела с жадностью поглощали пищу, а усталость, приправленная чувством удовлетворения от проделанной работы, делала даже эту скудную еду необычайно вкусной. Они сидели, рассеянно переговариваясь, словно птицы на ветвях, обмениваясь короткими фразами, их голоса гулким эхом раздавались в обширном зале, приглушенные вековым пылью и тишиной. Усталость в их костях смягчалась чувством сообщности, той нерушимой связи, которая родилась из общей цели и совместных усилий.

Но Эдуард молчал. Он сидел, склонив голову, его взгляд был устремлен в землю, словно он пытался проникнуть вглубь каменного пола, искать ответы в его трещинах, в его забытых тайнах. Его молчание было не просто молчанием усталости, а глубоким погружением в себя, в лабиринт своих мыслей и нерешенных вопросов. Борис, мудрый и проницательный, как старый волк, заметил это изменение, это скрытое беспокойство в поведении молодого человека. Он знал Эдуарда достаточно долго, чтобы понять: молчание скрывало нечто больше, чем просто усталость. Это была тайна, тяжелый груз, который Эдуард носил в себе.

Борис медленно подошёл к Эдуарду, его шаги были тихими и осторожными, словно он боялся нарушить хрупкую тишину, окутывавшую их. Он присел рядом, его тело излучало спокойствие и тепло, словно старый, надежный камень. Воздух между ними наполнился невысказанными словами, невыраженными чувствами, словно застывший туман в предрассветные часы, тяжелый и прозрачный одновременно.

— Эдуард, — начал Борис, его голос был мягким, как прикосновение перьев к щеке, полным сочувствия и понимания, — что-то тебя тревожит?

Эдуард вздрогнул, словно от неожиданного прикосновения, его тело напряглось, а в его глазах мелькнула боль. Его взгляд, полный скрытой боли и отчаяния, встретился со взглядом Бориса, в нём читалось глубокое одиночество, разочарование и невысказанный вопрос, который он не мог сформулировать даже сам себе.

— Я... я думаю о своих родителях, — прошептал Эдуард, его голос был еле слышен, словно шелест опавших листьев под ногами, полный печали и беспокойства. — О том, чего я о них не знаю... О том, чего, возможно, никогда и не узнаю.

Борис кивнул, его взгляд был спокоен и понимающ. Он знал правду, тяжёлую и горькую правду, которую скрывали от Эдуарда все эти годы. Эдуард не был сыном Артеса, хоть и доброго эльфа, который  проявлял к нему настоящей отцовской любви, но видимо тот не хотел говорить , чтобы не огорчать Эдуарда. Эта невысказанная тайна, эта горькая истина, ложилась тяжким грузом на плечи молодого человека, подавляя его и окутывая тенью одиночества.

Борис положил руку на плечо Эдуарда, его жест был полн тепла и сочувствия, полн того глубокого понимания, которое можно найти только в сердце истинного друга.

— Некоторые ответы приходят не сразу, Эдуард, — сказал Борис, его голос был спокоен и уверен, словно голос старого, мудрого дерева, которое пережило многие бури и видало много несчастий, — важно не то, кто тебя породил, а то, кто тебя окружает, кто тебя любит, кто всегда будет рядом. И поверь мне, ты не один. У тебя есть мы. И это намного больше, чем любая кровь.

Слёзы навернулись на глаза Эдуарда, но это были не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения, слёзы признания любви и поддержки, слёзы того глубокого удовлетворения, которое находит уставшее сердце, наконец-то найдя приют и утешение.

— Спасибо, Борис, — прошептал Эдуард, его голос был задушен комком в горле, полным эмоций, — я... я действительно ценю это.

Борис улыбнулся, его взгляд был полон доброты и тепла, взгляд человека, который видит больше, чем другие, и чувствует больше, чем другие.

— Не за что, сынок, — сказал он, сжимая плечо Эдуарда, — помни: семья — это не только кровь, это те, кто тебя любят, кто тебя поддерживает, кто идёт рядом с тобой, через любые бури и несчастья. Это те, кто всегда будет рядом, кто всегда будет твоей опорой и надеждой.

Ночь, тяжёлая и безмолвная, опустилась на горные вершины, словно бархатное покрывало, застилая снежным покровом и густой тьмой всё вокруг. Внутри же древнего зала царила напряженная тишина, прерываемая лишь ритмичным стуком молотов и скрежетом инструментов, звуками труда, которые продолжались даже после обеда. Усталость, похожая на лианы, обвивала плечи героев, тяжелела в мышцах, туманила сознание, но они не сдавались. Общая цель – возрождение гильдии, оживление забытого святилища – была сильнее любой физической боли. Это была цель, которая объединяла их, делала их сильнее, заставляла их двигаться вперед, несмотря на усталость и трудности.

Каждый взмах молотка, каждый удар кирки, каждый отбитый от камня осколок были шагами к этой цели, каждый звук был ближе к пробуждению забытого мира. Они работали в полумраке, освещая себе путь дрожащим светом факелов, лишь изредка прерываемые измученными вздохами и короткими передышками. Воздух наполнялся запахом камня, пыли и усталости, но вместе с этим и надеждой, той неугасимой надеждой, которая горела в их сердцах, как пламя в бушующем костре.

Наконец, когда последние лучи заката погасли, погрузив зал в глубокую темноту, они остановились. Усталость, наконец, взяла верх, свалив их на кучи мягких шкур и старых одеял. Лилу, Эдуард и Гронжас, измученные, но удовлетворенные, почти мгновенно заснули, их ровное и глубокое дыхание согревало холодный каменный пол. Только их ровное дыхание нарушало тишину, погрузив зал в мир глубокого сна.

Только Борис продолжал сидеть, его фигура, освещенная мерцающим пламенем факела, выглядела как статуя, высеченная из камня и упрямства. Он оглядел спящих спутников, его взгляд был задумчив, полон тихой грусти и неослабевающей надежды. В тишине, нарушаемой лишь треском факелов и глубоким дыханием спящих, он продолжал работать, словно выполняя ритуал, священный обряд возрождения, не останавливаясь перед лицом наступающей ночи. Ночь была его союзником, его свидетелем, и только рассвет увидит плоды его неутомимого труда, плоды его веры и надежды.

Борис продолжал работать, словно пытался перегнать время. Каждое движение его руки было выверено и аккуратно, будто он боялся нарушить хрупкую гармонию, которая начала пробуждаться в этих древних стенах. Его молоток бил ровно, с ритмом сердца, глухо отдаваясь в камне. В свете дрожащего пламени факела его лицо казалось одновременно уставшим и вдохновленным. Годы опыта, каждое мгновение жизни, оставили свой след на этом лице, но его глаза, горящие, как звезды в безлунную ночь, рассказывали о том, что внутри него горела неугасимая энергия.

Тишина зала была почти абсолютной, но в этой тишине скрывались звуки, которых никто не замечал: тихий шепот ветра, проникающего сквозь трещины в камне, далекий плеск воды в одном из старых источников и гулкие отзвуки, приходящие из глубоких туннелей, оставшихся нетронутыми. Эти звуки создавали музыку прошлого, которую Борис слушал с вниманием.

Подняв голову, он посмотрел на высокие своды зала. Казалось, что они все ещё хранят воспоминания о временах, когда здесь кипела жизнь. Здесь звучали голоса мастеров, песни их труда и слова, наполненные надеждой и верой в будущее. Теперь же камень зала молчал, но Борис знал: стоит им закончить работу, как эти стены снова наполнятся звуками жизни.

Когда последние тени растворились в ночной темноте, а звуки трудового дня улеглись, Борис медленно поднялся на ноги. Глубокий вздох разорвал тишину кузни — не столько от усталости, сколько от удовлетворения. Он всегда любил эти ночные часы, когда всё вокруг замолкало, уступая место мерцанию звёзд и треску пламени в горне. Это было время, когда мысли становились яснее, а руки находили уверенность, недоступную в суете дня.

Горн, наконец-то оживший, горел ярким пламенем, озаряя кузню теплом и светом. Борис провёл рукой по нагретому воздуху, чувствуя, как тепло струится по коже, и вгляделся в отблески огня, которые играли на стенах. «Сколько лет ты простояла без дела здесь? Десять? Больше? И ведь не надоело... Кажется, наоборот, я только теперь начинаю понимать, как правильно обращаться с металлом...» — пронеслось у него в голове.

Он поправил кожаный фартук, потёр слегка затёкшую спину и оглядел инструменты, лежавшие на верстаке. Глаза задержались на молотке, который он только что починил. Борис взял его в руки, оценивающе повертел и улыбнулся, чувствуя привычную тяжесть. «Старый друг, сколько ты пережил. Сколько ударов выдержал. А ведь каждый из них — это шаг к чему-то новому, созданному из груды бесполезного железа. Сейчас ты готов снова служить... И я тоже.»

Борис провёл пальцами по гладкой деревянной рукоятке, проверяя, насколько надёжно она сидит в оправе. Затем он поставил молоток на место, словно давая ему минуту отдыха перед следующей работой. В тишине кузни раздавался только треск углей и тихий гул ночного ветра за окном.

Борис подошёл к горну и бросил в огонь ещё несколько углей. Огонь вспыхнул ярче, заплясал, словно радуясь новому топливу. «Этот огонь — как жизнь. Чем больше отдаёшь ему, тем ярче он горит. Только не переусердствуй, иначе всё превратится в пепел...» — с этой мыслью он усмехнулся и принялся готовить металл для утренней работы.

Когда его руки принялись за ковку меча, Борис на мгновение замер, глядя, как раскалённый металл принимает форму под ударами. Картины прошлого всплыли в его памяти, будто отражение в воде. Когда-то эта кузня гудела от жизни: молодые и старые искатели приключений, бойцы и мастера стекались сюда. Эти стены слышали смех, крики, рассказы о героических подвигах и тосты за будущее. Здесь рождались легенды, ковали не только оружие, но и дружбу.

Его сердце сжалось от тёплой грусти. Он вспомнил своих товарищей, таких разных, но объединённых общей целью. Как они вместе начинали: строили гильдию, собирали ресурсы, развивали ремёсла. Воспоминания заполнили кузню, словно призраки прошлого, но Борис не испытывал печали, лишь благодарность за те времена. Металл в его руках становился символом возрождения этой эпохи.

Каждый удар молота по раскалённому металлу отдавался эхом не только в стенах кузни, но и в его сердце. Борис вдруг подумал: «Почему всё это закончилось? Неужели люди потеряли интерес к приключениям, к мечтам?» Но тут же он одёрнул себя. «Нет, ничего не заканчивается. Всё лишь меняется. Новые поколения приходят, чтобы рассказать свои истории, а я — чтобы дать им инструмент для этого.»

Его руки,  двигались с уверенностью мастера, будто сами знали, что делать. Каждый изгиб, каждый изгиб клинка оживал под его пальцами. Он задумался о том, что не просто кует меч, а вкладывает в него душу. «Может, этот меч станет частью чьей-то судьбы. Может, он спасёт жизнь или станет ключом к великой победе. Это не просто работа, это искусство...»

Борис бросил взгляд на полку с инструментами. Там лежали молоты, щипцы, ножницы — все они носили следы времени, но были по-прежнему надёжны. «Старые товарищи... Сколько мы пережили вместе. Эти инструменты знают истории не хуже меня. Им бы говорить, они бы рассказали о тех, кто приходил в кузню, о тех, кто уходил с оружием, в которое я вложил частицу себя.»

Он снова ударил по металлу, и искры разлетелись по сторонам. В их пляске он увидел мгновения прошлого — молодого себя, первого клиента, первую выковку, первое оружие, которое он отдал с гордостью. «И это пройдёт, но пока я здесь, пока горн горит, пока молот поднимается, я буду ковать. Для тех, кто ещё придёт.»

Закончив с ремонтом последнего инструмента, Борис облокотился на наковальню. Его тело устало, но душа горела желанием продолжать. Он посмотрел на горн, который всё ещё сиял ярким светом, и подумал: «Интересно, сколько ещё историй начнётся здесь, в этих стенах? Сколько судеб сплетутся вокруг оружия, созданного мной?»

Внезапно воздух в коридоре наполнился странным гулом. Пламя факелов задрожало, а затем погасло, оставив кузню во мгле, нарушаемой лишь трепещущими отблесками углей. Борис напрягся, его рука невольно потянулась к тяжёлому дворфийскому молоту, лежащему рядом. «Что за чертовщина?» — подумал он, чувствуя, как его сердце учащённо забилось. Звук, будто трещина молнии, прокатился по коридорам, и Борис почувствовал, как вокруг заплясали всполохи магической энергии.

Не теряя времени, он схватил молот и поспешил к источнику звука. Его шаги эхом разносились по каменным стенам, пока он не добрался до пересечения коридоров. Там, в разрыве реальности, из вспышки ослепительного света появился массивный силуэт. Борис прищурился, готовясь к возможной угрозе. Его мышцы напряглись, а мысли вихрем пронеслись в голове: «Демон? Враг? Или...»

Вскоре его лицо озарила улыбка: перед ним стоял Бьёрк, орк по прозвищу "Стальной Бык". Огромный, как гора, с кожей цвета зелёного мха и глазами, полными решимости, он раскинул руки и, с громким смехом, заключил Бориса в медвежьи объятия.

— Старина Борис! — голос Бьёрка был громогласен, как раскаты грома, а его смех разнёсся по коридорам, словно колокольный звон.
 — Бьёрк! Ты-то откуда? — Борис слегка откашлялся после столь бурного приветствия, его глаза блестели от радости.
 — Великий Черепах. Он сказал, что ты тут снова собираешь нашу компанию. Я не мог не откликнуться—  ответил ему Бьёрк.

Они рассмеялись, и их смех будто вернул тепло в опустевшие коридоры. Сидя на скамье возле горна, они обменялись воспоминаниями о прошлом. Борис рассказывал о своих буднях , о том, как снова оживляет место, когда-то бывшее центром приключений. Бьёрк, в свою очередь, делился историями о странствиях, битвах . Однако его слова всё больше крутились вокруг старой команды, их общей истории, которая навсегда связала их жизни.

Для обоих этот вечер стал как глоток свежего воздуха, словно сама судьба дала им возможность вернуться к тому, что они ценили больше всего. 

Не успели они окончить разговор, как в дальнем конце зала вновь мелькнула яркая вспышка. Сначала это было лишь дрожащее свечение, потом оно разрослось, словно трещина в ткани реальности, и из него шагнул ещё один давний друг. Антонио, ящеролюд-маг, появился в зале с грацией и усталостью путника, прошедшего долгий путь. Его чешуйчатая кожа переливалась в мерцающем свете магического портала, отбрасывая на стены мягкие зелёные отблески. Борис прищурился, разглядывая старого друга: мантия Антонио была порвана, будто изодрана когтями, а его взгляд, обычно полный хитрого огонька, был тяжелым и усталым.

— Антонио! —  тихо хором сказали Борис и Бьёрк. Голоса их разнеслись эхом под высоким каменным сводом.

Ящеролюд ответил едва заметной улыбкой, его тонкие губы чуть приподнялись, обнажив острые зубы. Он кивнул, не спеша двигаясь к друзьям.

— Рад вас видеть, друзья, — тихо произнёс он, голос был хриплым, словно от долгого молчания. — Только что освободился от проблем... Благодаря адвокатам.

Борис и Бьёрк переглянулись. Адвокаты? Что за странности? Но вопросы они оставили на потом, слишком уж измождённым выглядел Антонио. Он почти рухнул на каменный пол у очага, свернувшись клубком, как настоящий ящер. Его длинный хвост, покрытый мелкими серебристыми чешуйками, обвил тело, а глаза моментально закрылись.

Борис смотрел на спящего друга с лёгкой улыбкой. Антонио был таким же, каким он запомнился: странным, загадочным, но каким-то по-своему уютным, как редкая книга, которую держишь в руках только ты. Магия и трудности всегда ходили за ним по пятам. Борис вздохнул и шагнул к ящеру, снял со стены старую шерстяную накидку и аккуратно накрыл друга, стараясь не потревожить его сон.

— Всё тот же Антонио, — пробормотал он себе под нос. — Усталый, но упрямый.

Глядя на него, Борис невольно вспомнил, как они впервые встретились. Это было на ярмарке магии в одном из крупных городов. Антонио тогда выглядел так же странно: он стоял у прилавка с магическими артефактами и спорил с торговцем о цене какого-то медного амулета. Но даже тогда в его манерах ощущалась надёжность, которая позже стала незаменимой в их путешествиях.

Борис повернулся к Бьёрку, который, скрестив руки на груди, наблюдал за этой сценой с широкой ухмылкой.

— Он был одним из лучших магов, которых я знал, — тихо произнёс Борис, не отрывая взгляда от спящего ящера. — А теперь, глядя на него, кажется, что мир раздавил его.

— Мир всех нас давит, — пробурчал Бьёрк, прислоняясь к стене. — Но разве мы не для того и собрались снова, чтобы напомнить друг другу, что мы всё ещё можем сопротивляться?

Борис на мгновение задержал взгляд на лице орка. В его словах была правда, но и горечь. Все они пережили слишком многое, но всё равно оставались теми, кто способен подняться, даже если мир будет раз за разом пытаться сбить их с ног.

— Ты прав, — сказал Борис и улыбнулся. — Но, может, для начала дадим ему хотя бы выспаться.

Они засмеялись, тихо, чтобы не разбудить друга. Борис, подходя к горну, задумался. Если судьба свела их снова, то что ждёт впереди? Антонио был прав — проблемы всегда находили их. Но сейчас, смотря на горящий огонь и друзей, Борис чувствовал, что они готовы встретить любую бурю.

Зал вновь погрузился в глубокую тишину, нарушаемую лишь треском углей и мерным стуком молотка. Огонь горна, словно живое существо, плясал в своём каменном очаге, бросая теплые, мерцающие отблески на стены. Воздух был насыщен запахом горячего металла и угля, а свет и тени, танцующие по стенам, придавали залу почти мифический облик. Борис, сосредоточенный на своей работе, едва замечал происходящее вокруг. Его руки привычно управляли инструментами, и в каждом ударе молотка ощущалась внутренняя сила, накопленная годами. Это был труд, который он знал до мельчайших деталей, и в эти моменты он чувствовал себя частью чего-то большего — частью древнего искусства, передаваемого из поколения в поколение.

Он работал не просто над металлом. В каждой детали, которая оживала под его руками, была душа, словно он вкладывал в своё ремесло частицу самого себя. Каждый удар молотка был полон смысла, превращая мёртвую руду в нечто, что могло изменить судьбу.

Бьёрк, стоявший неподалёку, с интересом наблюдал за другом. Ему нравилось смотреть, как Борис трудится. Орк сам был мастером своего дела, но в кузнечном ремесле видел нечто почти магическое. Временами он поднимался с места, чтобы поднести угли, заточить старый клинок или просто что-нибудь пошутить, заставляя Бориса усмехнуться. Это было их неписаным правилом — поддерживать друг друга даже в самые мрачные времена.

— Ты никогда не отдыхаешь, да? — вкрадчиво произнёс орк, скрестив руки на мощной груди.

Борис не ответил, лишь слегка усмехнулся, не отрывая взгляда от металла.

Борис мельком посмотрел на Бьёрка. Сколько же испытаний они прошли вместе. Он знал, что этот могучий орк всегда будет стоять рядом, даже если весь мир рухнет. 

«Он всегда рядом, как скала», — подумал Борис, сжимая молот крепче. В его руках металл оживал, но именно благодаря друзьям он чувствовал себя по-настоящему живым.

Антонио, даже во сне, выглядел усталым. Его чешуйчатая кожа блестела в отблесках горна, а дыхание было тихим и размеренным. Это был не просто сон, а словно вынужденное бегство от реальности.

Борис опустил молот, ненадолго остановившись. Его взгляд вновь задержался на огне. «Почему Великий Черепах снова собрал нас?» Вопрос не давал покоя, пульсировал в мыслях, как невыносимая заноза. Черепах редко вмешивался в их судьбы без веской причины, и Борис это прекрасно понимал.

«Что-то назревает. Неизвестное и пугающее», — подумал он, чувствуя, как в груди растёт тревога.

Он снова вспомнил слова Черепаха. Глубокий, размеренный голос, который, казалось, звучал не только в ушах, но и в самой душе: "Вам предстоит путь, который изменит не только вас, но и саму ткань этого мира." Борис покачал головой, отгоняя мысли. Будущее всегда приносило испытания, но пока они вместе, он был уверен, что справятся.

— Слишком тихо, — неожиданно произнёс Бьёрк, его голос эхом отозвался в зале.

— Что? — Борис встрепенулся, не сразу сообразив, о чём идёт речь.

— Тихо, говорю. Такие ночи всегда приносят неприятности, — повторил орк, всматриваясь в темноту.

Борис усмехнулся, но в словах друга была странная истина. Даже огонь в горне казался чуть более мерным, чем обычно. Вскинув глаза к каменному потолку, он отметил, что ночные звуки, которые обычно доносились снаружи, — вой ветра, шум снежной вьюги— как будто полностью стихли.

— Может, это просто редкий случай, когда нас оставили в покое, — попытался пошутить Борис, хотя сам в это не верил.

Бьёрк окинул его недоверчивым взглядом, но ничего не ответил. Его пристальный взгляд был прикован к двери, будто он ожидал, что оттуда появится что-то внезапное.

Тишину вновь нарушил шорох — мягкий, едва уловимый. Борис и Бьёрк одновременно замерли, настороженно всматриваясь в темноту. Антонио, до этого неподвижный, вдруг дёрнул хвостом. Его чешуйчатая кожа, обычно такой неподвижной, мельком заскользила в отблесках пламени.

Ноздри ящера раздулись, словно он ощутил что-то, что ускользало от внимания остальных. Из груди вырвалось низкое шипение, глухое и продолжительное.

— Он чувствует, — тихо сказал Бьёрк, его голос был напряжённым.

Борис молча кивнул, наблюдая за Антонио. Ящер, казалось, не мог бы расслабиться, даже во сне. Его глаза были полузакрыты, но выражение лица говорило о том, что он настроен на что-то более важное, чем простое дремота. Если даже Антонио, обладающий магическим чутьём, был встревожен, значит, что-то действительно приближалось.

Борис глубоко вздохнул, стараясь обуздать разрастающееся беспокойство. Но в этот момент он почувствовал странное спокойствие, словно вместе с тревогой приходило осознание того, что они не одиноки. Он посмотрел на своих друзей, стоящих в свете горна, окружённых тишиной. Зал, в котором они находились, древний и величественный, казался почти живым. Высокие своды, увенчанные тусклыми узорами древних времён, были залиты тёплым светом, который отражался от стен и медленно угасал в углах. Воздух был влажным и пропитан запахом ржавого металла и костра. Борис видел разломанные кувалды и полки с забытыми инструментами, всё покрытое пылью и временем. Всё, что их окружало, говорило о древнем ремесле — древней кузнице, в которой история оставила свои отпечатки. Ещё недавно Борис работал здесь, оживляя металл, и теперь это место стало их убежищем.

«Мы справимся», — думал Борис, возвращаясь к своей работе. Пусть ночь хранит свои тайны, пусть будущее несёт испытания. В этом зале, в кругу друзей, он знал одно: никакие тени не поглотят их, пока они вместе.