Глава 3
Здание возвышалось над ночным городом, как каменный исполин - иссохшее, пустое, забытое. Оно казалось застывшим в вечности, словно вырванным из времени. Узкие чернеющие окна смотрели в темноту, как слепые глаза. Его бетонный остов торчал над горизонтом, словно игла, вонзившаяся в сердце уставшего мегаполиса. Над головой - чёрное, плотное небо без луны, только редкие звёзды проглядывали сквозь туманную пелену, и казалось, сама ночь навалилась сверху тяжестью.
Мариус шагал первым, не сбавляя темпа. Его фигура терялась в полумраке, словно часть этой тьмы. Лу шёл следом - медленно, руки в карманах, взгляд цеплялся то за рваные стены, то за реку, что текла в стороне, параллельно их пути. Вода была почти чёрной, но в ней отражались городские огни: мутные, тусклые, как забытые желания. Противоположный берег утопал в тумане, где свет фонарей расплывался, превращая всё в зыбкие очертания. И в этой призрачной красоте было что-то зловещее, как будто город знал, что за ними стоит смотреть.
— И всё-таки, - нарушил Лу тишину, голос звучал лениво, но в нём сквозила усмешка, — что ты тут забыл, сыночек Энтони? Неужели шикарных пентхаусов стало мало? Или просто решил поиграть в страдальца из серых подвалов?
Мариус усмехнулся, не оборачиваясь.
— Когда был ребёнком, часто приходил сюда. Здесь было..тише, чем дома. - он немного повернул голову через плечо. — Эти места не требуют объяснений.
Лу усмехнулся в ответ.
— Уютно, ничего не скажешь. - он пнул арматуру, обломок звякнул и скатился куда-то в темноту. — Прямо дышит теплом и заботой.
Их шаги отдавались глухо в ночной тишине. С обеих сторон - пустота и высота, и только река, неподвижная и чёрная, будто разделяла два мира. Где-то вдали мигнул маячок с крыши другого здания, как знак, как глаз.
— Смотри под ноги, - коротко бросил Мариус, когда они приблизились к обломанной лестнице, ведущей наверх.
— Спасибо, мамочка, - пробурчал Лу, — как-нибудь выживу. Не в первый раз, знаешь ли, шарахаюсь по местам, где можно улететь.
Лестница скрипела под ногами. Ветер усиливался с каждым шагом, пробираясь под воротник, забираясь в рукава. Наконец - крыша.
Они вышли в пустоту, наполненную ветром и шорохами ночи. Город раскинулся внизу - бескрайний, живой, мерцающий. Светофоры сменяли друг друга, окна тускло светились, где-то вдалеке ползли машины, казавшиеся игрушечными. С высоты всё это выглядело..нереально. Как будто они стояли над макетом, над всем этим шумным, бессмысленным миром.
Мариус подошёл к самому краю. Плитка у его ног потрескалась, а обломки перил торчали, как ржавые кости. Он стоял, глядя вдаль - молча, спокойно, словно мог бы шагнуть туда и не упасть.
Лу подошёл ближе. Волосы растрепал ветер. Он стоял сбоку, в полоборота, взгляд скользнул вниз - в темноту, где была только чёрная пропасть.
— Не боишься, что я тебя скину? - произнёс он тихо, почти весело, но голос дрогнул, будто сам не до конца верил в эту игру.
Мариус повернул голову. В глазах не было страха. — А ты?
Лу не успел ответить. Мариус резко схватил его за руку и толкнул в сторону.
Мир качнулся.
Лу рванулся, но не упал. Его ноги всё ещё стояли на крыше, но корпус резко ушёл вбок. Он навис над пропастью боком, в опасной дуге, и только рука Мариуса не дала ему окончательно сорваться. Один шаг - и всё. Город под ним растёкся светом, как море. Сердце бухнуло в груди, будто пробило плиты.
— Чёрт.. - только и выдохнул Лу, сжав зубы. Его рука вцепилась в запястье Мариуса, дрожь прошла по телу. Он смотрел вниз и не мог отвести взгляд - от высоты, от света, от пустоты.
— А ты не боишься? - прошептал Мариус, сжимая его руку крепче.
— Я.. - Лу всмотрелся в его лицо. Он хотел сказать, что нет. Что ему плевать. Но дыхание сбивалось, внутри всё скручивалось, и..было ощущение, будто на долю секунды кто-то стянул с него все маски.
Он резко схватился второй рукой, как будто этого касания было недостаточно. Мариус чуть потянул его назад - медленно, спокойно, с той жуткой уверенностью, как будто знал: Лу не отпустит. Лу скользнул обратно, и прежде чем успел остановить себя - прижался. Обе руки впились в рубашку Мариуса, голова уткнулась в его плечо. Дышал тяжело, нервно, будто пытался сдержать что-то большее, чем страх.
Ветер на крыше становился почти живым - он пронизывал кожу, полз вдоль шеи, забирался под ворот рубашки и нырял внутрь, туда, где стучало сердце. Город внизу казался чем-то далёким, недосягаемым, чужим. Как будто весь мир отступил, оставив только бетон под ногами, ржавые перила, обрывку неба над головой - и их двоих.
Сердце отбивало в груди гулкую, паническую дробь. Тело медленно догоняло случившееся - вспоминало, как он стоял на краю, как ноги дрожали над пустотой, как всё могло кончиться за одно неверное движение. И всё же он стоял. Потому что Мариус держал его. Потому что не дал упасть. Или потому что слишком точно знал, когда отпустить - и когда нет. Лу почти с яростью прижался к нему, как будто сам не заметил, как шагнул ближе, как ладони сжались в его рубашке, как лоб упёрся в плечо.
Хотел бы ударить - но не мог. Не сейчас. Не когда всё тело дрожит от пережитого, от злости, от чужого запаха, который проникает под кожу - табак, ночной воздух, что-то острое, металлическое. Рубашка Мариуса была тёплой от тела и шершавой от ветра, и в этой шероховатости, в этом чужом дыхании, уткнувшись лбом в его плечо, Лу ощущал странную, проклятую близость. И ненавидел себя за это.
— Не делай так больше, - выдохнул он глухо, почти в ухо, вжимаясь сильнее, как будто хотел раствориться, исчезнуть, стать чем-то бесформенным, лишь бы не чувствовать, как быстро бьётся сердце. В голосе - злость, но за ней - дрожь, глухое, почти детское: я же не справлюсь в другой раз.
Мариус не сразу ответил. Он будто ждал - давал Лу ещё немного времени, чтобы тот сам понял, как неловко, как странно он сейчас стоит. А потом, очень мягко, сдержанно, как будто боялся спугнуть, произнёс:
— Прости. - голос был не просто тихим - он был обёрнут в мягкий бархат сочувствия, почти сладкий, почти заботливый. Почти. — Знаешь, я не хотел тебя напугать. Это всё.. вышло импульсивно. - он чуть склонил голову, посмотрел снизу вверх, словно бы извиняясь - театрально, точно сдержанный актёр из хорошего спектакля. Но в уголках губ пряталась тень. Едва заметная. Как будто всё это ему..нравилось. И как будто он сейчас примерял, подойдёт ли Лу под его ладонь так же точно, как только что подходил под контроль.
Лу дёрнулся. Но не ушёл. Просто вцепился крепче, будто хватаясь за что-то, что вызывало отвращение и нужду одновременно.
— Ты держишься за меня так, будто всё остальное уже провалилось, - мягко заметил Мариус, и голос его был почти заботливым, почти шёпотом. Пальцы медленно скользнули по спине Лу, будто он невзначай проверял: где тот хрупче всего, где тоньше кожа, где проще всего надавить. — Забавно. Никогда бы не подумал, что ты можешь быть таким.
— Заткнись, - выдохнул Лу, но голос дрогнул. Не хватило сил. Не хватило яда. Он стиснул зубы, он хотел отстраниться, но тело снова выдало - оно оставалось, застывшее в близости, в тепле, в дрожи, в том, что должно было быть отвращением, но становилось чем-то пугающим.
— Ты правда такой - или это просто момент? - продолжал Мариус, и в голосе его слышалась ленивая, почти сонная насмешка. Он будто изучал. Щёлкал чужие слабости, как спички. — Страшно, Лу? Или просто одиноко?
Он чуть наклонился, губы почти коснулись щеки - не поцелуй, нет. Давление. Власть. И слова - обволакивающие, как яд:
— Мне не нравится, когда ты дрожишь..но мне нравится, что ты дрожишь из-за меня.
Лу затаил дыхание. Словно снова стоял над обрывом - только теперь без перил, без защиты. Только голос. Только тепло тела рядом. Только этот взгляд - спокойный, холодный, чуть насмешливый, почти нежный, если бы за ним не стояла пустота.
— Всё нормально, - продолжал Мариус. — Я рядом. Ты можешь злиться. Можешь даже ненавидеть. Я не обижусь. - он коснулся волос Лу, легко, как успокаивают пса. — Главное, не отпускай. Ещё чуть-чуть побудь здесь.
И всё - исчезло. Ветер растворился в звоне крови, город расплылся за краями зрения. Остались руки. Ткань. Чужое спокойствие.
***
Особняк будто провалился в сон - тяжёлый, вязкий, как болотная вода, в которой тонут и часы, и страх, и обиды. За окнами кабинет тонули в темноте садов, где деревья стояли, как безмолвные стражи, а их кроны шептались между собой на языке, понятном лишь ветру. Где-то вдалеке завыл автомобиль, но этот звук растаял в ночи, не долетев до тяжёлых штор.
Лампа на столе отбрасывала золотистый круг света, в котором Вито, сутулясь, просматривал бумаги. Его пальцы - крепкие, с широкими ногтями, чуть дрожали от напряжения. Лоб прорезали глубокие морщины. Он выглядел не как глава семьи, а как человек, уставший тянуть верёвки марионеток, которые уже давно режут ему руки.
Джул сидел на кожаном диване, сложив руки на коленях. Тень от его фигуры плавно расползалась по стене, будто в ней было больше силы, чем в самом молодом человеке. Он смотрел на отца с тихой прямотой, сдержанной, как острие ножа под рубашкой.
— Уже час ночи, - сказал он, и голос его разрезал тишину, как скальпель ткань. — А Лу до сих пор не вернулся. Он выдохнул, словно борясь с раздражением. — Сколько можно закрывать глаза? Хватит «ждать». Хватит «надеяться». Этот мальчишка делает, что хочет, и ни один ваш разговор не работает.
Вито поднял голову. Глаза у него были усталые, будто за эту жизнь он успел увидеть больше, чем хотелось бы. Он снял очки, положил их на стол и потер переносицу.
— Джул.. - начал он, медленно, почти по-больному. — Ты же видишь, он другой. Он всегда был другим. Как будто не отсюда. Ни тебя не слушает, ни меня. - он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. — Я не знаю, как с ним говорить. Я будто всё время бьюсь в запертую дверь. Мне остаётся только верить - что университет выровняет его. Расшатает броню. Научит чему-то. Даст цель.
— Цель? - Джул усмехнулся, коротко, как будто это слово обжигало ему рот. — Он не ищет цель. Он ищет, куда бы убежать. От нас. От дома. От самого себя.
Вито сжал подлокотник, и скрип кресла прозвучал, как крик. — Я попробую поговорить с ним снова. Предложу что-то. Отправлю за границу на время. Или попрошу Лео взять его на стажировку..Только бы он не соскользнул окончательно.
Джул выпрямился. Его голос стал жёстче - не от злости, а от безысходной ясности:
— Ты понимаешь, что вы вырастили кого-то, кто всегда стоял в тени? Не под защитой, не рядом - в стороне. Я был приоритетом. А он - ошибкой, которую не знали, как исправить.
Вито посмотрел на сына с тихим ужасом. Но не стал возражать.
— Мы слишком разные, - сказал Джул после паузы. — И знаешь..возможно, не потому что я старался быть лучше. А потому что Лу просто никогда не был кому-то нужен.
Сквозь стены дома, толстые, как броня, прошёл сквозняк. Окно, видимо, плохо прикрыли, и в щель проскользнул холод - едва ощутимый, но будто пробравшийся внутрь вместе с чем-то более хрупким и острым: настоящим разговором. Тишина в кабинете становилась напряжённой, как туго натянутый канат. Казалось, ещё секунда - и кто-то сорвётся вниз.
— Не был нужен? - Вито поднялся из кресла медленно, как старый зверь, просыпающийся от долгой спячки. Его голос глухо ударился в книжные полки. — Ты смеешь говорить мне это, сидя в моём доме, под моей крышей?
— Я говорю правду, - отрезал Джул. — Ту, которую ты сам годами не хотел видеть. Ты закопался в своих цифрах, сделках и планах. Лу рос в их тени. Ты думал, что пара разговоров между делом смогут заменить ему семью?
Вито резко подошёл ближе, склонившись над сыном. Его лицо налилось кровью - не от гнева даже, а от чувства, которое он давно разучился распознавать. Может, стыд. Может, отчаяние.
— Я делал всё, что мог, - прошипел он. — А ты? Что ты сделал, Джул? Ты следил за ним, как за испорченным проектом. Ты судишь его, не пытаясь понять. Потому что тебе удобно быть идеальным. Потому что в этой семье всегда должен быть кто-то, кто делает всё «правильно», да?
— Нет, - Джул встал, сжав кулаки, — я стал тем, кем должен был стать. Без твоих обещаний, без твоих «я надеюсь». Я держал себя в руках. Я был твоим голосом, когда ты молчал. А Лу? Лу, по-твоему, это буря, которую можно переждать. Но он тонет, отец. И ты либо дотянешься до него сейчас - либо потеряешь его.
— Он не хочет, чтобы я дотягивался! - крикнул Вито, и в кабинете задребезжала лампа, — Ты думаешь, я не пытался? Я предлагал ему всё, что у меня было - пусть не любовь, но возможность. А он сжигал каждую, с остервенением! Он не уважает ни меня, ни то, что мы строим!
— Потому что ты никогда не пытался быть отцом. Только управленцем. Только владельцем!
Воздух в комнате сгустился, будто стены отозвались эхом. Два мужчины стояли друг напротив друга, один - с глазами, полными разочарования, другой - с усталостью в каждом морщинистом изгибе лица.
Вито отвернулся, прошёл к окну и долго смотрел в ночь, где за деревьями где-то мог идти Лу, не спеша, с руками в карманах, такой же чужой в этом доме, как и в любой другой части мира.
— Я не знаю, как быть ему отцом, - наконец произнёс Вито, тихо. — Я всегда знал, как быть главой. Но не отцом.
Джул молчал. В груди всё жгло от противоречий - жалость, злость, бессилие. Но, возможно, хуже всего была правда: Лу действительно тонул. И никто не знал, как его вытащить.
Дверь распахнулась без стука - как будто тишина дома сама больше не могла сдерживать их голоса. Марго вошла, не торопясь, её босые шаги почти не слышались по дубовому полу. Тёмные волосы спутаны, халат небрежно запахнут, но во взгляде была та выверенная уравновешенность, которой не хватало обоим мужчинам. В этой комнате, пропахшей горьким табаком, кожей кресел и тягучей тяжестью старых решений, её присутствие звучало как пауза перед приговором.
— Вы разбудили весь дом, - сказала она спокойно, но с холодной ясностью. Ни упрёка, ни истерики - только сухой факт, как констатация болезни, которую давно не лечили.
Вито поднял голову. Его лицо оставалось строгим, непреклонным, будто за ночь стало резче. Он молчал, как молчат те, кто уже всё сказал - и никого не убедил. Джул шагнул в сторону, словно только теперь осознал, насколько громко звучал их спор. Но Марго не смотрела ни на одного с укором. Только усталость, сдержанная и красивая, жила в её глазах.
— Опять о Лу? - спросила она.
— Он теряет грань, - произнёс Джул. Голос жёсткий, как наждак. — Мы не знаем, где он шатается по ночам. Не знаем, с кем. А ты, - он глянул на Вито, — всё сидишь и ждёшь, что это как-то само разрешится.
Вито нахмурился. Тон Джула был для него недопустим. Он выпрямился, подбородок чуть выше - взгляд острый.
— Ты слишком многого от него хочешь, Джул. И слишком быстро. Он не ты. Он не будет по струнке. Но он - всё ещё мой сын. И я сам решу, как обращаться с ним. Без твоих нравоучений.
— А обращаться - это просто не вмешиваться? - вспыхнул Джул. — Закрывать глаза, надеяться на университет, на «пройдёт само»? Он теряется, отец. И если ты этого не видишь - ты его потеряешь.
Марго тихо шагнула ближе, становясь между ними. Не на чьей-то стороне - а посередине. Как будто если она уйдёт - эти двое разнесут всё к чёрту. Её голос прозвучал мягче, но сдержанно:
— Он не слушает тебя, Вито. Но это не значит, что ты можешь отступить. Он..один. Глубоко, под всей этой бравадой. И ты это знаешь.
— Я знаю, - выдохнул Вито. — Но я не собираюсь подлаживаться под его капризы. Мне не шестнадцать, чтобы бегать за мальчиком, который ни во что не ставит ни семью, ни себя.
Марго смотрела на него долго. Словно хотела что-то сказать, но передумала. Потом обернулась к Джулу.
— Ты - пример, Джул. И он это знает. Но ты с ним говоришь так, будто он провал, которого надо бояться. Не каждый день ему нужен контроль. Иногда - просто понимание.
— Я пытаюсь понять, - устало проговорил Джул. — Но, может, ему нужно не понимание, а чёткая граница. А ты, мама..ты его тоже слишком жалеешь.
Марго не ответила. Она повернулась к Вито, тихо спросила:
— Ты говорил с ним? Не как отец. Как человек.
— Я говорил, - тихо, хмуро отозвался он. — Он смотрит сквозь меня. Словно давно уже всё решил.
— И ты позволишь ему уйти? - Марго пристально вгляделась в мужа. — В темноту, просто так?
Вито не ответил сразу. Глаза его были стальные, с потемневшими зрачками. Наконец он глухо бросил:
— Если я потяну - он сорвётся окончательно. Он уже живёт где-то вне этой семьи. Всё, что я могу - держать дистанцию и молиться, что его не проглотит то, что он ищет.
Молчание. Глухое, холодное. Джул опустил взгляд. А Марго кивнула. Словно признала - всё гораздо глубже, чем кажется.
— Тогда держи, - сказала она. — Но не отталкивай. Он всё ещё здесь. Пока. И каждый день он выбирает, уйти ли навсегда.
Она ушла. Остался только слабый запах её духов, как след тёплого воспоминания о доме, которого здесь, похоже, больше не было. Вито опустился обратно в кресло, сжав виски. Бумаги на столе не имели смысла. А за окнами всё так же горел безжизненный город, в котором его сын мог сейчас стоять на краю - и никто бы этого не знал.
***
Машина стояла у тротуара, затаившись, будто в ожидании - ни одного звука, ни движения. За окнами - ночь, вязкая, как мёд, только горький, - она обволакивала улицы, дома, светофоры с их усталым миганием, сиротливо отражавшимся в каплях на лобовом стекле. Воздух в салоне был натянут, как струна. Ни музыка, ни фоновый шум не мешали этой безмолвной паузе.
Лу сидел, откинувшись в кресло, уставившись в окно. Его подбородок почти касался плеча, глаза блуждали по ночному городу, будто ища там что-то, чего не мог найти в себе. Он молчал - не потому, что не знал, что сказать, а потому, что любое слово показалось бы неуместным. Он чувствовал кожей, как рядом - Мариус, как его взгляд иногда касается его профиля, но сам не поворачивался. Не хотел давать ему повод.
Слева раздался едва слышный щелчок - Мариус приоткрыл окно. Ветер ворвался внутрь - холодный, пахнущий мокрым асфальтом и чужими историями. Мариус прикурил, прищурившись от огонька, и хмуро выдохнул дым, смотря в пустоту перед собой. Он казался странно заторможенным - будто в его голове что-то заклинило, и теперь каждое движение требовало усилия. В этой тишине он вдруг ощущался особенно живым - тревожным, сдержанным, будто под кожей у него копошилось нечто беспокойное и необъяснимое.
Внутри машины было душно. Не от погоды - вечер был прохладным, за окнами уже ползли полосы тьмы, фонари бросали неуверенные отблески на стекло, как будто колебались, стоит ли освещать происходящее. Душно было от них. От того, что закипало в воздухе между взглядами, прикосновениями, заминками в разговоре. Лу сидел, будто под прицелом. Скулой ощущал напряжённый взгляд Мариуса, и каждый нерв в его теле отзывался на это молчаливое внимание - злое, плотоядное, хищное.
Мариус потушил сигарету с ленцой, будто дотушивал время, выбросив окурок в приоткрытое окно. Затем повернулся к Лу, склонив голову чуть вбок, наблюдая, как тот отчаянно делает вид, что смотрит в никуда.
— Ну и сколько ты ещё будешь дуться? - спросил он, и голос его был слишком мягким. В нём чувствовалась насмешка, но под ней - угроза. Та, что скользит под кожей лезвием, даже когда кажется шёлком.
Лу дернул плечом, не оборачиваясь.
— Я не дуюсь.
Коротко. Жестко. Сухо, как щелчок замка.
Мариус усмехнулся. В следующую секунду он оказался ближе - так быстро, что Лу дёрнулся. Тёплые, чуть шершавые пальцы легли под его подбородок, поднимая лицо вверх. Он не сопротивлялся, но и не помогал. Глаза встретились, и в Лу что-то сжалось. Мариус смотрел на него с той самой безжалостной уверенностью, с которой палачи встречают взгляд своих жертв перед выстрелом.
— Тогда что же это? - выдохнул он почти неслышно, прищурив глаза. Его пальцы скользнули выше, прижались к губам - и Лу ощутил, как рот невольно складывается в глупую «трубочку». Словно он снова ребёнок, которого дразнят.
— Врёшь. У тебя такие губы, когда обижаешься. Твоя жалкая, дешёвая маска. Не сработало.
— Отвали, - резко выдохнул Лу, отдернувшись и убирая руку Мариуса прочь. В голосе дрожала злость, та самая, что накапливалась давно, и которую он так боялся показать. — Я не вру. И не обижаюсь. Хватит играть со мной, Мариус.
Тот откинулся на сиденье с видом человека, которому только что сказали «нет» - но он всё равно уверен, что получит «да». Пальцы его лениво скользнули к бардачку. Он открыл его, ковыряясь внутри с каким-то праздным спокойствием, вытаскивая старые чеки, мелочь и наконец - золотистую конфету. Но Лу увидел не это.
Он увидел пистолет.
Между бумагами, между обёртками, будто затаился, чернея, молча угрожая. Сердце Лу ухнуло куда-то вниз. Холод облизал позвоночник.
— Это зачем? - спросил он тихо, но каждое слово било точно. — Пушка. Зачем она тебе?
Мариус мельком глянул в бардачок, словно только сейчас вспомнил о её существовании. И так же легко, как машет рукой на комара, произнёс:
— Не настоящая. Макет. Просто лежит.
Ложь была слишком чистой. Слишком гладкой. Настолько, что хотелось кричать. Лу сжал пальцы на коленях, ногти впились в кожу. — Честно? Я всё больше начинаю бояться, когда нахожусь рядом с тобой.
И вот тут Мариус посмотрел на него по-другому. Прямо. Осторожно. В этом взгляде было что-то жадное. Что-то голодное. И, кажется..одержимое. Он развернул конфету, медленно, как будто разворачивал Лу.
И в следующий миг - резко потянулся вперёд, накрывая его губы своими.
Лу не успел отшатнуться. Поцелуй обрушился, как шторм. Горячий, властный, хищный. Мариус целовал не мягко, не прося - он брал. Захватывал. Заставлял. Его губы были жаркими, движения требовательными. Он ловил дыхание Лу, вжимался телом, запирал его между собой и дверцей, не давая отступить ни на сантиметр. Лу задохнулся - от неожиданности, от жара, от паники. И в этом паническом дрожании он чувствовал, как теряет почву под ногами.
Мариус целовал, как будто хотел стереть все воспоминания, сжечь сомнения. Язык скользнул внутрь - сладкий вкус конфеты вплёлся в поцелуй, как яд, как ловушка. Лу застонал, в гневе и отчаянии, и упёрся ладонями в грудь Мариуса, пытаясь оттолкнуть, но тот только сильнее прижал его к себе, глубже, ближе, до тех пор, пока Лу не задрожал всем телом. Он ненавидел то, как сердце его билось, ненавидел, как лёгкие горели от нехватки воздуха, но ещё больше он ненавидел, что не мог остановиться сразу.
Когда Мариус наконец отстранился, Лу смотрел на него с яростью. С губ сорвался глухой выдох - губы вспухшие, красные, дыхание сбивчивое. И вдруг..он почувствовал.
Во рту - что-то. Сладкое. Маленькое. Круглое.
Конфета.
Он вытащил её двумя пальцами, потрясённо глядя на неё, как будто держал в руках предательство. — Ты..серьёзно? Ты с ума сошёл? Что за хрень ты творишь, Мариус?
Тот просто усмехнулся и провёл рукой по волосам, возвращая себе ленивую, почти наглую ухмылку. — Просто погрызи её. Тебе полезно. Сладкое поднимает настроение.
Лу смотрел на него. Сердце билось, как птица в клетке. Он чувствовал, как покраснел до ушей, как горит кожа. Он хотел кинуть конфету в него, выйти из машины, хлопнуть дверью, но..Он положил её обратно в рот. Медленно. С вызовом. Он глянул Мариусу прямо в глаза.
— В другой раз я тебе в глотку что-нибудь другое засуну, - процедил он сквозь зубы.
Мариус усмехнулся. Низко. Удовлетворённо. И не сводил с него взгляда. — Обещаешь?
Внутри было жарко. Воздух стал вязким, электрическим. Между ними не было больше границ. Только конфликт. Страсть. И опасная игра, где Лу уже давно не знал, кто в ней - охотник. А кто - добыча.
Лу всё ещё чувствовал прикосновение - не на коже, а глубже, будто под ногтями, в крови. Внутри. Губы пульсировали тонкой, раздражающей памятью, и даже конфета во рту не перебивала этот вкус - чужой, нахальный, тёплый. Сладость сливалась с горечью.
Машина замерла у ворот, будто сама не хотела отпускать. Мягкое рычание мотора стихло, и в наступившей тишине всё вокруг стало казаться отдалённым, нереальным. Ночь обняла особняк плотным покрывалом - глубоким, бархатным, почти чернильным. Только слабый свет от уличных фонарей очерчивал линии дома, как на старой гравюре.
Мариус не смотрел на Лу. Глаза его были направлены вперёд, в темноту, где за коваными воротами терялась дорога.
— Можешь покидать карету, Лу, - произнёс он ровно, с лёгкой усмешкой в голосе. — Возвращайся в свои покои.
Лу фыркнул, хмыкнув коротко, но не без вызова:
— Если ты ещё хоть раз поведёшь себя как идиот - я больше никуда с тобой не поеду. Запомни это, Мариус.
Сказал - и вышел, не дав ни секунды для ответа. Захлопнул дверь, будто ставил точку. Ни «пока», ни взгляда через плечо. Тишина, лишь прокатившаяся по улице раскатами далёкого ветра.
Мариус проводил его взглядом и усмехнулся - коротко, чуть ли не с удовольствием.
— Всё равно у тебя не будет выбора, - тихо бросил он, и его голос растворился в гуле уходящего мотора и тишине ночи.
Дом встретил Лу странным спокойствием, непривычной пустотой. Он стоял в темноте, будто забыл, как дышать. Ни света. Ни звука. Ни Джула, ни шорохов в коридорах. Всё вымерло. Пространство казалось застывшим, замершим в ожидании, как сцена до поднятия занавеса. Лу прошёл внутрь, скинув обувь, босые ноги мягко ступали по холодному полу, отдавая в позвоночник прохладой.
Коридоры были темны и длинны, как тоннели в старом замке. Дом, казалось, спал. Или делал вид. Стены, обычно живые от эха шагов и голосов, теперь молчали, и даже воздух был густым - словно от сна, словно от дождя. Лу шагал медленно, будто боялся потревожить это хрупкое затишье.
Он добрался до своей комнаты и, не включая света, рухнул на кровать. Не снимая одежды, даже не раздеваясь. Просто упал лицом в подушку, как в спасение. Глаза щипало - от усталости, от перенасыщения, от чего-то внутри, что требовало выхода.
Мариус. Этот чёртов Мариус.
Он не знает границ. Он нарушает всё - тишину, расстояние, грани дозволенного. Врывается в чужие миры, как буря в тихую гавань.
Лу зарывался лицом глубже, будто пытался спрятаться от себя самого. Но тело помнило - каждую ноту его голоса, каждое прикосновение, каждый взгляд, который казался слишком долгим. Это раздражало. Это смущало. Это сжигало изнутри.
Щёки вспыхнули, как от стыда, как от жара. Всё, что было между ними сегодня, было невыносимо близко. Почти..опасно. И Лу не знал, как теперь дышать - чтобы не вспоминать.
***
Лето в доме Энтони было особым - не тёплым и разболтанным, как на улицах города, а выстроенным, как всё, что касалось этой семьи. Даже солнечный свет здесь был дисциплинирован - он ложился на пол ровными, прямыми полосами, пробиваясь сквозь идеально вымытые стекла. Ни пылинки, ни лишнего шума. Всё, что должно было быть живым, существовало по правилам: цветы цвели строго по рядам, птицы пели за закрытыми окнами, и даже ветер в саду казался дрессированным.
Завтракали в зимнем саду - огромной стеклянной комнате, залитой мягким утренним светом. Снаружи пышно зеленели деревья, свежесть раннего лета ещё не уступила место жаре, и лёгкий запах мокрой листвы проникал сквозь приоткрытую дверь, смешиваясь с ароматами свежего хлеба, цитрусов и кофе.
Энтони сидел во главе стола, безупречно одетый даже в это ленивое утро - лёгкая сорочка, манжеты застёгнуты, запонки тускло поблёскивают. Он медленно перелистывал газету, не спеша читать, скорее впитывая воздух, день, обстановку. Рядом, через два стула, Мариус - всё ещё сонный, но собранный. Рубашка расстёгнута на вороте, пальцы чуть касаются чашки, в которой остыл уже второй кофе. Его волосы растрёпаны после сна, но лицо - внимательное. Что-то в нём напряжено с самого утра.
Энтони, не отрывая взгляда от страницы, произнёс ровно, почти лениво:
— Как продвигается с Лу?
Вопрос прозвучал, как выстрел по стеклу. Слишком точно. Слишком остро для утра, в котором пока не было даже злобы.
Мариус отставил чашку, провёл ладонью по лицу и ответил спокойно, но с хрипотцой в голосе:
— Терпимо. Он держится. Не сдаёт позиции. Ни сантиметра назад.
Энтони медленно сложил газету, положил её на стол. Взгляд его стал прямым, холодным, как поверхность зеркала.
— Он держится - потому что думает, что может. Думает, что ещё свободен. И это его иллюзия, которую ты должен сохранить ровно настолько, чтобы он сам в неё поверил. Пусть думает, что выбирает. Это самый надёжный способ посадить на цепь.
Мариус помолчал. Сквозь стеклянные стены проглядывал сад: там, где вьющийся виноград плёлся по решёткам, на дорожке лежали тени, и в утренней тишине всё казалось на редкость безмятежным. Будто где-то в другом мире. Будто не шла внутренняя игра за человеческие судьбы.
— Лу не дурак, - сказал он, тихо. — Он слишком чуткий. Он всё чувствует. Даже когда не хочет. Особенно - когда не хочет.
Энтони кивнул, будто именно этого и ждал.
— Чувствительность - это не щит. Это уязвимость. А уязвимость - это рычаг. Ты знаешь, что Вито почти не занимается Лу. Мы оба знаем. Он отдал его нам, сам того не осознавая. Но мальчишка для него всё ещё слабое место. Не потому что он рядом, а потому что жив. Потому что существует. Потому что есть.
Мариус отвёл взгляд. Жаркое летнее солнце уже начинало поднимать пар над листьями. Вдалеке лениво жужжала пчела. Всё жило, дышало, казалось, даже земля под ногами слышала этот разговор.
— Если ты получишь Лу.. - продолжал Энтони, голосом почти нежным, как если бы говорил о чём-то хрупком, изящном, — тогда мы получим Вито. Не через угрозу. Через боль. Через страх потерять то единственное, что он когда-то назвал своим.
— Ты хочешь использовать его как наживку, - сказал Мариус медленно. В этом не было удивления. Только странная тень.
Энтони усмехнулся, тонко, без радости.
— Я хочу, чтобы Лу оказался в наших руках. Чтобы он не знал, где заканчивается страх и начинается привязанность. Пусть он выберет тебя. Пусть он сам поставит на себе клеймо. Тогда нам не придётся удерживать его силой. Он сам будет просить остаться.
Он встал из-за стола, подошёл к двери, ведущей в сад, открыл её. Летний воздух ворвался в комнату - тёплый, живой, густой от запаха травы и пыльцы. На мгновение тишина заполнила всё.
— У тебя есть все инструменты, Мариус. - он бросил взгляд через плечо. — Просто сыграй красиво.
И ушёл, оставив за собой распахнутую дверь и ощущение, будто в комнате вдруг стало тесно. Слишком много воздуха. Слишком мало пространства, чтобы дышать.
В саду всё ещё стояла летняя тишина - такая, которая бывает только утром, когда жара ещё не набрала силу, и время тянется вязко, будто смола на солнце. Листья лениво шелестели, переливаясь под мягким светом, и птицы в ветвях, как по сценарию, постепенно сменяли друг друга, заполняя собой воздушное пространство.
Мариус стоял у балюстрады, лениво покручивая кольцо на пальце, когда где-то позади, за стеклянной перегородкой зимнего сада, открылась дверь. Он даже не обернулся - шаги были тихими, выверенными, как у всех, кто работал в этом доме.
— Господин, - вежливо, с поклоном, проговорил один из их людей, молодой, щеголеватый, в безупречно сидящей форме. — К вам прибыли гости.
Мариус не спросил, кто. Он уже знал.
Усмешка едва тронула угол его губ.
Он оставил недопитый кофе на кованом столике и, не говоря ни слова, направился в сторону главного здания. Солнце скользило по его спине, дорожка под ногами становилась всё теплее, и в этом ритме движения чувствовалась привычная цельность - как будто каждое утро должно было быть именно таким. Только вот гость - явно нет.
Внутри особняка прохлада встретила его сдержанным шелестом кондиционированного воздуха. Стены, затянутые в тёплый оттенок серо-бежевого, книги, стоящие рядами от пола до потолка, мягкий свет из высоких окон - всё здесь выглядело как живая библиотека, в которой даже воздух пах пылью страниц и кожей обложек.
В центре просторной гостиной, где в полголоса играла старая инструментальная пластинка, стоял Джона - как всегда, чуть небрежный, чуть вызывающий, но, как обычно, удивительно уместный в любой обстановке. Он осматривал полки, одним пальцем скользя по корешкам, будто оценивая не книги, а вкус хозяина.
Мариус не стал поднимать голос. Его шаги и так уже известили о приближении.
— Что ты здесь забыл? - бросил он лениво, в голосе скользнула тень иронии.
Джона обернулся и расплылся в своей фирменной, нагловатой усмешке.
— А тебя нигде нет. В клубе не появляешься почти. Будто исчез. Люди начинают волноваться. Или начинают сплетничать. Зависит от степени интереса.
— Появились дела, - коротко ответил Мариус, останавливаясь в центре комнаты, сложив руки за спиной.
— О, да, - протянул Джона, делая шаг вперёд. — Делишки. Обязанности. Сложные лица и длинные тени. А я вот, представь себе, соскучился. По своему другу. - последнее слово он произнёс с лёгкой, едва уловимой насмешкой.
Мариус тихо усмехнулся, качнув головой, и наконец опустился на мягкий тёмный диван у окна, закинув ногу на ногу.
— В этом я не сомневался. Всегда чувствовал себя объектом трогательной привязанности.
Джона с удовольствием плюхнулся рядом, раскинув руки по спинке дивана так, будто был здесь не в первый раз - а может, и был. В этом доме, в этих стенах - он вёл себя легко, будто играл в неофициальные правила этой официальной игры.
— Ты знаешь, - начал он, поправляя ворот, — тебе бы не помешало немного оторваться. Вернуться в мир, где алкоголь, громкая музыка и полураздетые люди. Удивительно целебная штука, если правильно дозировать. Поехали со мной куда-нибудь на выходных? Потусим. Как в старые добрые. Ты - забываешь, как это делается.
Мариус, не открывая глаз, откинулся на спинку и тихо выдохнул сквозь нос.
— Знаешь, звучит..чертовски неплохо.
Комната на мгновение наполнилась этой легкой, почти летней тишиной между двумя друзьями, из которой, возможно, начинались самые странные приключения. Лёгкий ветерок с улицы тронул занавески, в щель окна проник запах садовой лаванды. А пластинка, будто зная, что никто её не слушает всерьёз, продолжала играть дальше, разливаясь по книгам, коже, стеклу и лету.
— Рад видеть рядом старого Мариуса, - сказал Джона негромко, почти в сторону, глядя на солнечные блики, скользящие по лакированному полу. В его голосе впервые за весь разговор не было ни насмешки, ни бравады - только лёгкая, настоящая ностальгия.
Мариус чуть склонил голову, не сразу отвечая. Воздух в комнате был наполнен лавандой и теплом, солнечные лучи резали пространство под острыми углами, скользя по книгам, мебели, по лицам. Он знал, о чём говорит Джона - не нужно было пояснений. Старый Мариус - тот, кто жил быстрее, смеялся громче, не ставил паузы между действиями и решениями.
— Кажется, я просто научился делать шаг назад, прежде чем выстрелить, - отозвался он с лёгкой усмешкой.
— Нет, ты просто стал..другим, - фыркнул Джона. — Раньше ты дрался с судьбой голыми руками, сейчас - с перчатками. Как будто у тебя появился кто-то, ради кого ты не хочешь испачкаться лишний раз.
Мариус уселся глубже в кресло, откинулся на спинку, глядя в потолок. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах проскользнуло то напряжение, что появляется, когда разговор приближается слишком близко к истине.
— В этом доме много людей, Джона. Каждый день я делаю выбор, кому дать дышать, а кому - нет. Тут легко потерять лёгкость.
— Ага. Но всё же, - Джона лениво закинул ногу на ногу, откинувшись рядом, — ты стал странно внимателен. Как будто кто-то ходит слишком близко к твоей слепой зоне, и ты вместо того, чтобы оттолкнуть - смотришь, наблюдаешь. Это не твой стиль. Раньше ты давил сразу.
Мариус тихо усмехнулся.
— Внимательность - не слабость.
Джона наклонился вперёд, глаза его лукаво блестели, как всегда, когда он подбирался к сути. Он говорил почти небрежно, но под словами ощущалась пружина - туго сжатая, натянутая любопытством.
— Ну, кто она? - бросил он, будто в шутку, но слишком прямо, чтобы не почувствовать - за этим скрыт реальный интерес.
Мариус не сдвинулся ни на миллиметр. Его взгляд остался устремлённым в окно, но угол губ чуть дёрнулся, будто от чего-то горького. Он медленно повернулся к Джона и спокойно, даже чуть хищно, уточнил:
— Почему ты решил, что это она?
Тон не поднимался, но в нём что-то глухо щёлкнуло. Не угроза, не раздражение - граница. Тонкая, но непереходимая.
Джона на мгновение потерял лёгкость. Присел ровнее, взгляд чуть сузился. Он знал этот голос - тот, за которым начинаются настоящие вещи, о которых лучше не болтать вслух.
— О.. - тихо сказал он, откинувшись обратно, — значит, не она.
Он провёл рукой по затылку, усмехаясь уже осторожнее, - не потому, что боялся, а потому что чувствовал вес этого разговора.
— Признаюсь, это..неожиданно. Даже для тебя.
Мариус не ответил сразу. Он смотрел, как ветер шевелит шторы, как солнечные блики ползут по полу. Было ощущение, что он на мгновение куда-то ушёл - в другую реальность, где всё проще. Или сложнее.
А потом спокойно сказал:
— Это не обсуждается.
И в этих трёх словах было всё: железо, огонь, граница, которую нельзя и не стоит пересекать.
Джона помолчал. Его пальцы барабанили по подлокотнику дивана - лёгкий, почти ритмичный звук. И всё же он заговорил, теперь гораздо тише:
— Секрет, значит. Понял. Не дурак. Но, Мар..такие секреты редко остаются тайной. Особенно в твоей жизни. Особенно в этом мире.
— Это - мой секрет, - Мариус повернул голову, и взгляд его был прямым, острым, но не враждебным. — И я сам решу, что с ним делать. Не ты. Не они. Никто.
— Ну что ж, - Джона мягко рассмеялся и снова устроился поудобнее, — похоже, я всё-таки скучал по этому Мариусу. Тому, у которого в глазах - не только холод, но и пламя.
— Пламя легко обжигает, - спокойно заметил Мариус.
— Ага. Но и освещает. Особенно в темноте, - добавил Джона, снова глядя на него в упор. — Береги это. Даже если оно - опаснее, чем ты думаешь.
Они снова замолчали, но теперь комната словно поменяла оттенок. В воздухе повисла тишина - не пустая, а наполненная. Летняя, жаркая, как в полдень перед ливнем. И где-то в этой тишине, за границами слов, пульсировала правда: у Мариуса появился секрет, который мог изменить всё.
***
Утро тянулось неторопливо, как ленивый поток реки, медленно отражающий первые лучи солнца, которые, несмотря на утренний туман, пробивались сквозь окна, наполняя столовую мягким светом. Воздух ещё держал запах ночной прохлады, но уже в самом сердце дома начинало царить утреннее тепло - аромат свежеиспечённого хлеба, горького кофе и нежных яиц, жарящихся на сковороде.
Все были за столом, но каждый, казалось, был поглощён собственными мыслями, мыслями, которые никогда не пересекались. Лу, отставив чашку, задумчиво рассматривал свою тарелку, слегка ковыряя вилкой в безжизненно лежащей на ней еде. Он ощущал эту тишину - не обычную, не спокойную. Она была тяжёлой, как взгляд из-под лба, давящей, оставляющей след в воздухе. Люди молчали, но в этом молчании было что-то большее. Всё как будто ждалось, но не проговаривалось.
— Какие вы сегодня молчаливые, - тихо сказал Лу, почти механически, взгляд не поднимая. Он сам удивился, что сказал это вслух, но слова вырвались, как если бы они всё время клокотали внутри. Молчание сразу же стало ещё гуще.
Вито и Джул переглянулись. Не спеша, без слов. В этом взгляде было что-то неуловимо знакомое - они давно не нуждались в словах, чтобы понять друг друга. Но, всё-таки, Вито отложил ложку и заговорил, его голос был глубоким и спокойным, словно облако, набирающее вес:
— Просто никто не хочет рушить тишину. - Его слова падали в пространство, словно утренний дождь, медленно, но точно в цель.
Марго, сидящая напротив Лу, взглянула на сына с легкой тревогой. Её голос был мягким, но твёрдым, как всегда, когда она говорила о заботе:
— Лу, хорошо поешь, - её тон был не просто просьбой, а настоящим требованием. — Ты то и делаешь,что ковыряешься в тарелке. Это не твой стиль.
От этих слов Лу почувствовал легкое напряжение, как будто напряжённая струна прошла через него. Он сдержал взгляд, чувствуя, как на сердце становится немного тяжелее. Понимание того, что он снова становится объектом заботы, раздражало, но он не мог проигнорировать её слова.
— Я поем, мама, не переживай, - произнёс Лу, сдерживая нервозность в голосе, но в глубине души ощущая всю безвыходность ситуации. Он сам не понимал, почему всё так сложно.
Джул, не отводя взгляда, хмыкнул. Это было не просто замечание, это был взгляд, который мог разрушить, если бы Лу не знал, как с ним справляться. Словно говорил ему: «Ты уже не тот». Но Лу этого не сказал, предпочитая заново взглянуть на свою тарелку.
Вито, в свою очередь, как будто возвращался в свои привычные рамки - тот спокойный, уверенный человек, который не привык оставлять ни одну деталь на волю случая. Он тихо, но властно сказал, что-то, что всегда звучало как решение, не требующее возражений:
— Нам с матерью нужно уехать на пару дней. Важная сделка.
Его слова пронеслись по комнате, как легкая молния, оставив след в воздухе. Далеко не все могли понять, что значили эти два простых предложения. Это было не просто уезд по делам, это было решение, от которого зависело всё - дом, работа, власть.
Джул поднял бровь, но оставался молчаливым. Он был готов взять на себя роль старшего. Он был всегда готов, всегда держал под контролем те нити, которые ускользали от всех остальных.
Лу не мог не почувствовать, как внутри всё затихло, как он сам сжался, но при этом попытался скрыть свою усталость. Его взгляд упал на руки, лежащие на столе. Тяжёлые, почти неживые от того, сколько всё тянулось, сколько было сказано и не сказано. Он выдохнул, и, поддавшись какому-то автоматическому порыву, сказал:
— Другого и не ожидал.
В эти слова вложено было всё - и затаённое раздражение, и давно ставшая привычной безысходность. Потому что он знал: всё снова решат за него.
После того как чёрные машины увезли Вито и Марго за ворота, дом будто опустел - не физически, нет. Людей в нём оставалось достаточно: охрана, повара, горничные, управляющие. Всё продолжало работать, как часы. Но в воздухе вдруг стало..легче. Словно натянутый канат немного ослабили, давая возможность вдохнуть чуть глубже, чуть свободнее.
Но тишина, что осталась после родителей, не стала уютной. Она была гулкой, расползающейся по пустым коридорам, скользящей по холодному мрамору, и в каждом отражении Лу видел, как будто этот дом теперь смотрит только на него.
Он ушёл во двор. На задний, где редкие клумбы в летнем цветении щедро отдавали ароматы в ленивый, густой воздух. Лето обрушилось жарой, не давая ни тени, ни покоя. Он лёг прямо на траву, не заботясь о мокрой от росы рубашке, вытянулся на спине и уставился в бледно-голубое небо, где белёсые облака медленно ползли, как будто и у них сегодня не было желания спешить.
Он смотрел в небо, будто искал в нём ответы, которых не получал здесь, внизу. Хотелось отрешиться, отключиться, хотя бы на мгновение стать кем-то другим, где-то в другом месте. Где воздух не пахнет деньгами и угрозами, где каждое движение не оценивают десятки глаз, где никто не ждёт, что ты сломаешься или подчинишься.
Но он не успел дойти до тишины внутри.
— Вставай, - услышал он голос, и тут же почувствовал лёгкий толчок в бок. Нога, обутый в дорогой ботинок, чуть задела его - не сильно, но явно не случайно.
Лу нахмурился, медленно поднялся на локтях и прищурился от солнца, глядя вверх.
— Что тебе надо? - в голосе его звучала хрипотца, раздражение, что будто впиталось в него с жарой этого утра.
Джул стоял перед ним, руки в карманах, поза расслабленная, но в его взгляде читалась постоянная сосредоточенность, как у охотника, что даже на отдыхе замечает малейшее движение в траве. Он не улыбался.
— Отец велел.
Надо навестить старого «друга», - Джул сказал это, словно слово друг было чужим, неестественным, — Без меня там не обойдётся, ты же знаешь. Так что я скоро уеду. Вернусь..может, к вечеру, если повезёт.
Он немного помолчал, затем чуть наклонился вперёд, прищурившись:
— А ты сиди дома.
Без самодеятельности.
Это прозвучало спокойно, но внутри этих слов прятался стальной каркас. Джул умел говорить так, будто шёл по грани между заботой и приказом. И хуже всего было то, что Лу даже не знал, какой из тонов слышит сейчас.
Он резко поднялся на ноги. Челюсть сжата, плечи напряжены. Он уже знал, что скажет, знал это с первых слов Джула, просто ждал, когда можно будет выдохнуть:
— Мне уже до чёртиков надоели ваши нравоучения. То «не высовывайся», то «не суйся», - и, проходя мимо, толкнул Джула плечом, не сильно, но вызывающе.
Джул не остановил его. Не схватил, не окликнул. Только качнул головой, фыркнув себе под нос - с тем снисходительным раздражением, с каким старшие смотрят на упрямых младших.
Лу не обернулся. Он шагал в сторону дома, босые ступни чуть прилипали к прогретой плитке, волосы путал слабый ветер. Перед ним был тот же самый дом - роскошный, тёплый, ухоженный.
И всё же каждый его шаг звучал так, будто он идёт по пустынной клетке, где за каждой стеной кто-то смотрит.
later
Вечер опускался на дом, как бархатное покрывало - мягко, но с тяжестью. Лето за окнами догорало золотыми отблесками на стекле, где закат, ленивый и растянутый, соскальзывал по стенам, тонул в тенях. Внутри было тихо, слишком тихо. Дом, будто затаил дыхание вместе с Лу.
Он провёл целый день, будто в затопленном пространстве. В этой тишине не было покоя - только раздражающая пустота. Ни звуков, ни движения. Только медленно ползущие стрелки часов и ощущение, что в каждой комнате его кто-то ждёт - не с добром, а с осуждением. Или с равнодушием, которое хуже.
Он пытался читать - не пошло. Пытался заснуть - лишь крутился на простынях. Пытался убедить себя, что ему комфортно в одиночестве - и провалился с треском.
Джул так и не вернулся. Ни звонка, ни весточки. Как будто забыл.
И в тот момент, когда скука уже почти превратилась в глухую злость, телефон завибрировал. Лу вздрогнул, сорвался с дивана и схватил его со столика. На экране высветился контакт, от которого сердце ухнуло вниз.
«Мариус»
Он нажал «ответить», ещё не зная, зачем. Просто..чтобы что-то изменилось.
— Что тебе? - голос его прозвучал резко, как выстрел, но Мариуса это не смутило.
— Соскучился, - лениво, вкрадчиво, будто мурлычет. Затем пауза. Лу уже собирался бросить трубку, когда услышал:
— Не хочешь прогуляться?
Лу дернул уголком губ - то ли в усмешке, то ли в усмешливом скрежете зубов.
— Опять будет как в прошлый раз? - в голове промелькнули фары, ночные улицы, крепкая хватка и..этот поцелуй, как пощёчина. — Я не могу. Джул ещё не вернулся. Не хочу, чтобы потом опять..
Он не успел договорить - Мариус перебил, мягко, но с весом:
— А раньше тебя это не особо останавливало.
Он говорил спокойно, но в каждом слове было давление - медленное, хищное, как лапы кошки на груди.
— Ладно, раз уж ты стал таким паинькой. Оставайся. Только не жалуйся потом, что вечер потрачен впустую.
Это было не предложение. Это был вызов, ловушка, игра - и Лу сам в неё шагнул.
Он выдохнул. Резко, раздражённо, почти со злостью:
— Хорошо. Я иду.
Глупо. Импульсивно. И всё же - как будто правильно. Хотя бы потому, что что-то будет происходить.
На том конце послышался короткий смех, хрипловатый, довольный.
— Скоро буду, bambolina,( куколка ) - добавил Мариус, почти шепотом, и связь оборвалась.
Лу застыл с телефоном в руке, потом медленно опустил его на колени и откинулся назад, уставившись в потолок. Свет лампы в комнате был тёплым, но он чувствовал только жар под кожей.
Он бы не сказал, что Мариус - приятный. Нет. Он умел выводить из себя. Он знал, как наступать на нервы, с каким наклоном головы смотреть, чтобы это бесило.
Но с ним, чёрт возьми, не было скучно.
***
Через некоторое время с тихим гулом вдалеке показалась машина. Пыль поднялась над дорогой, как лёгкая завеса - и Лу узнал знакомые фары. Мариус ехал не спеша, будто совсем не торопился, как будто знал: Лу дождётся. Машина остановилась рядом, и, не дожидаясь приглашения, Лу открыл дверцу и сел в салон.
Первое, что бросилось в глаза - Мариус выглядел иначе. Совсем иначе. Не в строгой рубашке, не в идеальных брюках, будто сошёл со страниц дорогого журнала. Нет. Сегодня на нём была обычная чёрная футболка, серые спортивные штаны, а волосы - мягкие, немного взъерошенные - будто он провёл рукой по ним всего раз и решил, что и так сойдёт. И это - почему-то - смотрелось слишком хорошо.
— Выглядишь сегодня..неофициально, - сказал Лу, пристёгивая ремень, и уголки губ его дрогнули в лёгкой, непроизвольной усмешке.
Мариус посмотрел на него краем глаза, и в этом взгляде будто мелькнуло что-то - довольное, живое.
— Приятно, что ты заметил, - сказал он, с той самой полуулыбкой, что никогда не доходит до глаз, но почему-то всегда трогает.
Они больше не говорили. И в этой тишине было нечто крепкое, спокойное. Машина тронулась и покатилась по пыльной дороге, за окнами начали мелькать поля, кустарники, пустые холмы. Шум города остался где-то позади, и его место заняло небо - большое, бесконечное, и ветер, гуляющий по земле.
Мариус свернул на заброшенную просёлочную дорогу, где даже птицы казались чужими. Через несколько минут они въехали на просторное, выжженное солнцем поле - без признаков жизни, без намёка на движение. Просто земля и небо. И они вдвоём.
— Можешь выходить, - сказал Мариус, заглушая двигатель.
Лу вылез, медленно прикрыв дверь, с интересом и лёгким напряжением осматриваясь. Место было..странным. Пустым. И в этом - слишком много воздуха, слишком мало безопасных границ.
Он уже собирался спросить, зачем они здесь, как заметил, что Мариус потянулся к бардачку. Щёлкнула крышка - и в его руке появился пистолет. Небольшой, чёрный, с матовым блеском, он словно впитывал солнечный свет.
— Мариус.. - Лу напрягся, — ты не собрался меня, случайно, убить?
Мариус молча посмотрел на него, чуть склонив голову, как будто оценивая. А потом, медленно, на его губах появилась ухмылка - почти беззвучная, спокойная, тёплая..но с намёком на нечто совсем другое.
— Было бы жалко, - произнёс он, будто между прочим. — Идём.
Лу послушно пошёл за ним, чувствуя, как воздух становится плотнее. Как будто само место было чужим и диким. Через пару сотен метров, за холмом, показались деревянные фигуры - манекены, расставленные на разной дистанции. Некоторые были уже пробиты - в центре груди, в лбу. Чужие попадания. Или..старые мариусовские.
— Что мы тут делаем? - спросил Лу, и голос его прозвучал громче, чем хотелось бы.
— Учим тебя стрелять, - спокойно ответил Мариус, не оборачиваясь.
— Затея странная, - отозвался Лу. — И..зачем мне вообще уметь стрелять?
— Не задавай лишних вопросов, - бросил Мариус. — Просто подойди ближе.
Он шагнул вперёд, поставил ноги, выпрямился, как по инструкции, и одним точным движением выстрелил. Хлопок разнёсся над полем, гулкий и резкий. Пуля угодила точно в центр головы деревянного манекена. Без поправок, без заминки.
— Твоя очередь, - сказал Мариус и протянул ему пистолет.
Лу взял оружие осторожно, почти неуверенно, будто боялся, что оно прочитает его мысли. Металл был прохладным, тяжёлым, чужим. Он поднял руку, как видел у Мариуса, прицелился, задержал дыхание - и нажал на курок.
Промах.
— Для первого раза.. - Мариус усмехнулся, — неплохо.
Ветер плоско расстилался по полю, поднимая сухую пыль, и солнце, опускаясь к горизонту, окрашивало небо в медный, тлеющий оттенок. Всё вокруг будто затаилось, замерло - без звуков, без присутствия жизни. Только они вдвоём, среди деревянных мишеней и выстрелов, гремящих в чересчур открытом воздухе.
После второго выстрела Лу всё ещё стоял с вытянутыми руками, будто не был до конца уверен - попал или нет. Плечи его были напряжены, пальцы слишком крепко вжимали рукоять пистолета. Он старался - слишком старался. И Мариус это видел.
— Расслабься, - сказал он, подойдя ближе, почти вплотную.
Лу среагировал на шаг - непроизвольно чуть дёрнулся, но не обернулся. Он чувствовал, как Мариус оказался прямо за его спиной, и это ощущение было слишком явным, слишком..осязаемым. Тепло, исходящее от него, смешивалось с вечерним холодком и будто прорывалось сквозь одежду.
— Ты слишком сильно сжимаешь руки, - спокойно добавил Мариус. Его голос был мягким, как шаг по гравию. Уверенный. Почти заботливый.
Он вытянул руки и медленно скользнул ими по Лу - от плеч к локтям, затем ниже, к запястьям. Пальцы слегка касались, поправляя, направляя. Всё было точно. Без намёка на лишнее. И всё же у Лу перехватило дыхание. Губы Мариуса оказались опасно близко к уху, дыхание тёплым, обжигающим.
— Не сжимай вот так, - прошептал он, задержав пальцы на его кисти. — Оружие - не дубина. Здесь не сила важна, а точность. Чувствуй вес, чувствуй себя. Остальное - шум.
У Лу по спине прошёл едва уловимый озноб. Он сглотнул, взгляд его стал чуть расфокусированным. Смущение вспыхнуло где-то в груди и тут же поползло вверх, к шее, к щекам. Он не понимал - чего больше в этом: контроля или намерения? И сам Мариус будто бы ничего не навязывал, просто был. Просто касался.
— Готов? - прошептал Мариус. Его голос стал ниже, а пальцы чуть сжали руки Лу, подсказывая. — Вместе.
Лу кивнул, даже не успев осознать, что сделал это. Его руки - уже выставленные верно - чуть подрагивали. Он нажал на спуск. Выстрел. Манекен дёрнулся. Почти в цель.
Он выдохнул, резко, как будто держал воздух слишком долго. И в тот же миг руки Мариуса плавно соскользнули вниз - мимо локтей, по бокам, к талии. Пальцы коснулись мягко, как ветер касается травы. Не крепко, но с чётким пониманием, где Лу заканчивается. И где начинается кто-то другой.
Он приобнял его со спины - не так, чтобы сжать, а скорее..чтобы почувствовать. Как будто подтверждая для себя, что Лу здесь. Что он - живой.
Лу застыл. Всё внутри сжалось в непонятной смеси неловкости и странного жара. Это было не то чтобы плохо - просто неожиданно. Слишком близко. Слишком лично. Мариус касался его будто между делом, не спрашивая, не объясняя. Просто делал. Как дышал.
— Перестань, - сказал Лу негромко. Его голос чуть дрогнул, как и рука, опустившаяся с пистолетом.
На это Мариус не ответил сразу. Он только приблизился ещё немного, и в его дыхании был тёплый вечер и что-то древнее, усталое.
— Ты приятно пахнешь, - сказал он наконец, будто это было не признание, а простое наблюдение.
— И у тебя хорошо получается, - продолжил Мариус у самого уха. Голос был почти ленивым. Почти нежным. Но в этой лени жила сила. Что-то от волка, который не спешит, потому что уже поймал.
— Что? - выдохнул Лу, не повернув головы.
— Я не только про стрельбу, - продолжил Мариус. Его подбородок почти коснулся шеи Лу.
Секунда тянулась, как нить. Лу чувствовал - он не понимает, о чём тот. Не просто слова. Смысл. Цель. Всё это казалось частью какой-то другой игры, куда его пустили в роли пешки.
— Про что тогда? - спросил он, глухо, пытаясь держать голос ровным.
Мариус не ответил сразу. Он провёл носом рядом с его виском, не касаясь, только дразня воздух.
Потом сказал:
— Ti sento sotto la pelle.
( Я чувствую тебя под кожей.)
Лу вздрогнул.
— Что? - голос оборвался. Он не понял. Он не знал, что это значит.
— Non importa, — шепнул Мариус.
(Это не важно.)
Лу попытался отстраниться. Он даже не был уверен, от чего именно - от языка, от прикосновений, от голоса, от всего сразу. Но шаг назад не получился. Ноги не слушались.
— Я не говорю на твоём, - сказал он резко. — Переведи, если хочешь, чтобы я понял.
Мариус не переводил. Только усмехнулся. Мягко, глубоко, почти с нежностью. Но в этой нежности что-то звенело. Острое. Уверенное. Далёкое.
— И не надо понимать, - сказал он наконец. — Я говорю не для ума. Я говорю туда, где ты дрожишь.
Лу сжал челюсть. Он снова ничего не понял. Слова будто шли сквозь него, как сквозняк — оставляя только мурашки на коже и странную пустоту внутри.
— Может, мне не нравится, когда ко мне так близко, - сказал он тихо.
Мариус не сдвинулся. Только крепче сомкнул руки.
— Если бы не нравилось - ты бы ушёл, - ответил он. — А ты стоишь.
Ты даже не просишь меня отойти.
Пауза. Слишком долгая. Лу слышал своё дыхание. Слышал, как сердце бьётся в груди - не от страха. От чего-то другого. От невозможности понять, где начинается он сам, а где уже - чужая воля.
— Ты ошибаешься, - выдохнул он. Слабо. Неуверенно.
— Sei bellissimo quando menti, - сказал Мариус. Голос его был шёлковый, низкий, почти сонный. (Ты прекрасен, когда врёшь.)
Лу закрыл глаза. Он не понимал. И от этого было хуже. Мариус словно говорил с кем-то, кого Лу не знал. Будто видел в нём что-то, до чего сам Лу ещё не добрался. Не признал. Не понял.
— Перестань, - попросил он. Почти шёпотом.
— Уже поздно, - прошептал Мариус. — Ты уже здесь. Ты уже дрожишь.
Ветер прошёл по полю, как шаг чего-то древнего. Тени вытянулись. Воздух сгустился.
А Лу стоял - внутри объятий, внутри чужих слов, внутри собственной растерянности.
Он больше не понимал, где границы.
Он только чувствовал.
И этого было слишком много.