Глава 4
Комната была тиха, как замкнутая рана - тусклый полумрак, затхлый воздух, смятые простыни и пульсирующее дыхание в глухой тишине. За окном колыхались тени - ветер гонял облака, и серое небо будто давило на крышу, как будто даже оно знало, что здесь кто-то болен.
Лу лежал на боку, прижавшись лбом к подушке. Веки налились тяжестью, дыхание было неглубоким и прерывистым. Всё тело казалось не своим - то ли обугленным, то ли чужим. Каждый вдох отдавался в рёбрах, как будто внутри царапало стекло. Ломота будто высекалась прямо из костей, с какой-то мрачной точностью, будто болезнь делала свою работу неторопливо и вдумчиво.
С тех пор как Мариус, с хищной сосредоточенностью, «учил» его стрелять, прошли двое суток. И всё же - что-то с той ночи оставалось в теле, помимо жара. Что-то незримо пульсировало под кожей, живя своей жизнью.
Родители уже вернулись - и, как обычно, разошлись каждый по своей орбите. Лу даже не знал, заметили ли они, что он валяется в этой комнате, обугленный температурой.
Вчера приходили друзья - Эви, Саар, Томас и Рей. Кто-то шутил, кто-то предлагал помочь донести поднос с фруктами. Эви накрыла его одеялом, как мать. Все они ушли, оставив после себя лёгкий запах мандаринов и тонкую пустоту, которая только усилила одиночество.
Он снова остался один. Он уже не чувствовал времени. Только глухую боль в затылке, жар под кожей и равнодушие ко всему.
Когда дверь распахнулась, он даже не поднял головы. Не было сил.
Тихо. Без стука.
Тёплый свет коридора упал в комнату, вытянулся тонкой полосой по полу. Вошёл Джул. В сером свитере, аккуратный, как всегда, будто сошёл со страниц семейного альбома. В руках дымился чайник, а в глазах - что-то почти трогающее.
— Я сделал тебе чай, - тихо сказал он и поставил чашку на тумбу, рядом с лампой.
Лу медленно перевернулся на спину, поморщившись. Плотно стиснул губы - движения отзывались болью, как будто кожа стала натянутой плёнкой, под которой бушевал жар.
Джул сел на край кровати. Осторожно, почти с детской нерешительностью, дотронулся до лба брата. Пальцы у него были холодные и сухие.
— Горишь, - проговорил он, как бы себе.
И вдруг, без наигранной нежности, без попытки сыграть хорошего брата, тихо добавил:
— Мне жаль, что ты заболел.
Лу чуть заметно поморщился. Не то от жара, не то от слов. Как будто они были лишними. Как будто в этот момент он предпочёл бы молчание.
Джул не стал настаивать. Только встал, поправил край одеяла и кивнул в сторону чашки:
— Выпей. Потом, если сможешь.
Он задержался на секунду. Взгляд - прямой, без осуждения, без тепла. Просто взгляд того, кто всё равно уйдёт.
И он ушёл.
Дверь закрылась. Снова - тишина. Только чай на тумбе, парящий в темноте, и чувство, будто весь мир чуть дрогнул - но остался прежним.
Всё вокруг Лу казалось неясным, размытым, как старый негатив - знакомые очертания вещей теряли чёткость, превращаясь в силуэты прошлого, которое уже не касалось его пальцев. Где-то вдали, внизу, шумела улица, гудели машины, кричали птицы - но всё это будто происходило не снаружи, а в другой жизни, где Лу был живее, легче, злее.
Он лежал под одеялом, спутавшись в собственном теле. Болезнь вязла в мышцах, как болото, стягивала суставы и кожу, ломала всё изнутри медленно, как будто с удовольствием. Попытка приподняться далась ему с усилием - в каждом движении сквозила серая боль, которая не кричала, а тихо грызла. Он застонал, не открывая рта, - глухо, сквозь зубы, словно признавался сам себе в слабости.
Дотянувшись до кружки, он взял её дрожащими пальцами. Горячий чай обжёг, обдал губы паром, но это ощущение было почти благом - он пил, как будто глотал само тепло. Горло благодарно приняло глотки - боль утихала, словно растворялась в этом обжигающем привкусе, оставляя после себя тёплую пустоту. Лу закрыл глаза. Чай казался единственным, что было живым в этой комнате.
Телефон зазвонил внезапно.
Звук был резким, как хлыст.
Как крик из мира, от которого он давно отвернулся.
Он даже не посмотрел. Не было ни сил, ни желания.
Плевать. На всех.
Он был здесь, в теле, которое трещало от жара, и мир - с его звонками, словами, вопросами - не имел к нему сейчас никакого отношения.
Он снова лёг. Одеяло мягко коснулось лица, и, уплывая в сон, Лу чувствовал, как тьма тянет его к себе. Тьма была добрее людей. Тьма не задавала вопросов.
Он провалился.
***
Парень сидел в глубоком кожаном кресле, как хищник в засаде - расслабленный на первый взгляд, но напряжённый в мелочах. Пальцы продолжали ритмично постукивать по мягким подлокотникам, обитым тёмной тканью, вытертой на сгибах. Лёгкий, отстранённый ритм - но в нём угадывалась нетерпеливая энергия, та самая, что копится внутри, когда цель уже близко. Когда охота вот-вот начнётся.
На экране ноутбука, стоящего на коленях, светилось фото. Не постановочное, не глянцевое - будто выдернутое из жизни, пойманное с расстояния. Светлые волосы, чуть растрёпанные, насупленный взгляд. Лу Гуссенс. Такой живой, такой недосягаемый и упрямый. Наивный, слишком молодой. Слишком уверенный в своей защищённости.
Парень разглядывал фото долго, как будто изучал каждую черту, каждый изгиб лица, что уже давно врезался в память. В уголках губ заиграла ухмылка - медленная, опасная, с привкусом игры. Он медленно закрыл ноутбук, придавив крышку ладонью, и отложил его на боковой столик, как что-то ненужное. Уже не интересное. Уже недостаточное.
Он потянулся к тумбе рядом, взяв высокий бокал с остатками рубиново-красного вина. Сделал глоток - вино было тёплым, обволакивающим, с горечью и сладостью в равной мере. Он позволил вкусу задержаться на языке, а затем проглотил, будто в этом глотке - терпение и предвкушение одновременно.
Поставив бокал обратно, он не торопясь поднялся с кресла. Тело двигалось с ленивой грацией, как у крупной кошки, чей каждый шаг - продуман, выверен, неспешен. Он прошёл к двери, толкнул створку балкона и вышел наружу.
Ночной воздух был плотным, пахнул дождём и дорогим табаком с соседнего этажа. Мёртвый город раскинулся внизу, весь в неоне и чёрных провалах улиц. Он опёрся ладонями о холодный парапет, вдохнул глубоко и прищурился, словно мог сквозь этот мрак увидеть того самого мальчика, что был сейчас где-то далеко. Один. Болен. Слаб.
— Надеюсь, малыш Лу скучал, - прошептал он, и на его лице расцвела ухмылка - не просто хищная, а почти любовная. Как у охотника, что наконец уловил запах крови.
Дверь за его спиной отворилась бесшумно - словно подчиняясь интуиции, а не приказу. Мягкий свет из коридора вырезал силуэт - молодой человек, коротко стриженный, в простом, но хорошо сидящем тёмном пиджаке, шагнул внутрь, не глядя по сторонам. В руках - конверт. Плотный, тёмно-серый, с лёгкой глянцевой полосой по краю.
— Всё, как вы просили, - сказал он спокойно, подойдя ближе. — Здесь вся информация.
Парень даже не обернулся сразу - продолжал смотреть вниз, туда, где ночь стелилась по городу, будто чёрное покрывало. Лишь после короткой паузы повернул голову на пол-оборота, скользнув взглядом по конверту.
— Можешь идти.
Тот кивнул, оставил конверт на столике и вышел, так же тихо, как вошёл. Словно знал: нельзя задерживаться в комнате, где воздух уже натянут, как тетива.
Парень вернулся внутрь. Сел обратно в кресло, неторопливо - будто всё происходящее не имело значения. Взял конверт, разорвал его пальцами, не утруждая себя аккуратностью.
Внутри - несколько фотографий. Бумаги с базовыми анкетными сведениями. Мариус Де Загер. Имя и фамилия, чётко отпечатанные на верхушке листа, словно заголовок будущей главы. Несколько заметок, почти формальных: развивается в сфере бизнеса, следует по стопам отца, Энтони Де Загера. Ни тебе резких углов, ни грязных пятен - всё чисто, слишком чисто. Как будто подчищено. Как будто кто-то хотел, чтобы он знал ровно столько - и ни каплей больше.
Парень пролистал страницу. Перевернул. Ничего. Ни школ, ни слабостей, ни следов - только контуры, силуэт, без деталей. Лишь фотографии были живыми: один кадр - Мариус выходит из машины в солнцезащитных очках, другой - сидит за столом, что-то говорит, полуулыбка вырезает скулу, третий - смотрит прямо в объектив, нахально и свободно, как будто сам выбрал, чтобы его сняли. Как будто знал.
Парень усмехнулся. Медленно, почти ласково.
— Мариус, значит..Забавно, - произнёс он вслух, будто пробуя имя на вкус. И в этом имени уже слышалась игра. Уже жил интерес.
Он откинулся в кресле, снова принял ту самую позу - расслабленную лишь на первый взгляд. В пальцах снова ожил лёгкий ритм - как отсчёт, как преддверие чего-то большого. Вино всё ещё стояло рядом, но он к нему не притронулся. Теперь ему нужно было другое опьянение. Больше. Глубже.
Интерес - вот что пахло, как кровь.
***
Гостиная была наполнена тишиной, тяжёлой, вязкой, как сироп. За окнами сгущался вечер - медленно, неумолимо, будто на город опускалась тёмная завеса, скрывая всё лишнее, оставляя лишь самое настоящее. Дом казался отрезанным от мира - крепость без света, без жизни, с тихими голосами, словно затерянными в огромных комнатах.
Лу сидел, вжавшись в угол большого дивана, обмотанный пледом, как в кокон. Его тело будто провалилось в обивку, а лицо - бледное, с покрасневшими веками и вялым взглядом - терялось на фоне приглушённого света. Он выглядел не столько больным, сколько истончившимся. Как будто болезнь выцарапывала из него что-то важное - тепло, голос, присутствие.
Марго сидела рядом, чуть подальше, словно не решаясь приблизиться ближе. Она казалась чужой в собственном доме - хрупкая, тонкая фигура в дорогом, но бесцветном платье, с лицом, на котором усталость стояла рядом с заботой. Она скрестила пальцы, сжимая их так крепко, будто пыталась остановить собственные мысли.
— Тебе лучше? - её голос прозвучал, как будто кто-то шептал сквозь сон. — Жар прошёл?
Лу кивнул. Медленно. Тело откликалось с запозданием, как будто он двигался в воде.
— Уже лучше, - прохрипел он. Голос был низким, с хрипотцой, словно обугленный. В нём не было жизни - только след от неё.
Джул стоял чуть поодаль, у высокого книжного шкафа. Он держал в руках раскрытую книгу, но глаза в неё не смотрели - только скользили по Лу и Марго, оценивающе, тяжело. В этом взгляде было напряжение, привычное и почти окаменелое.
Он выдохнул, коротко, почти с упрёком:
— Он должен лежать в постели. А не таскаться по дому, как привидение.
Лу повернул голову, медленно, и его взгляд стал чуть резче, чуть ярче.
— Мне надоело лежать, - голос звучал с трудом, но в нём уже была злость. — Один, в комнате. Как в изоляции. Ни книг, ни людей, ни черта. Я что, заключённый здесь?
Марго потянулась вперёд, медленно, как будто боялась спугнуть или ранить. Осторожно убрала прядь с его лба - жест простой, материнский, но от него пахло чем-то несвоевременным. Слишком поздним. Слишком выученным.
— Так ты нас всех заразишь.. - сказала она, почти виновато.
Лу смотрел на неё с минуту, будто вглядываясь в лицо, которое знал, но уже не узнавал. Потом медленно встал, сбросив плед, словно избавляясь от лишней тяжести.
— Конечно, - сказал он. Голос дрогнул, и всё же в нём зазвенела обида - сухая, прямая, оголённая. — Вам ведь лишь бы избавиться от меня.
Он ушёл. Спокойно. Не разозлённо, не в истерике. Просто вышел, как человек, которому больше нечего сказать, потому что всё уже понято.
Тишина осталась после него, будто потолок обрушился. Джул закрыл книгу, не глядя, и повернулся к матери.
— Молодец, мама, бросил он с горечью.
Марго не ответила сразу. Она продолжала смотреть на дверь, за которой исчез младший сын, будто надеялась, что он вернётся. Или хотя бы - что что-то вернётся.
— Я просто.. - её голос был неуверенным, словно сломанный. — Я просто волнуюсь за него.
Но в этой тревоге уже не было силы. Только тень - памяти о материнстве, которое всё никак не удавалось удержать в руках.
Лу поднимался по лестнице молча, шаг за шагом, с тем напряжением в теле, которое появляется не от усталости, а от внутреннего отказа. Каждое движение было собранным, отточенным - не спешил, не плыл, просто шел. Спокойно. Отстранённо. Как будто уже мысленно оказался у себя за закрытой дверью.
Комната встретила его полумраком и тишиной. Всё было по-прежнему - аккуратные книги на полке, телефон на тумбочке, заправленная кровать, плед, чуть сбившийся на краю. Привычная сцена. Только сам Лу ощущался в ней чужим - словно был здесь проездом, случайно, ненадолго.
Он прошёл внутрь, и почти сразу опустился на кровать - небрежно, всем телом, словно хотел провалиться сквозь матрас. Подушка приняла его молча, прохладная ткань коснулась щеки, и в эту секунду будто что-то отпустило. Горло саднило - сухо, колко, но это ощущение было даже в чём-то утешительным. Знакомым. Оно не требовало объяснений, в отличие от всего остального.
Лу вытянул руку, нащупал телефон на краю тумбочки. Экран загорелся, отразился в глазах.
Два пропущенных.
Имя: Мариус.
Лу всмотрелся в эти две строчки.
— Всего два? - пробормотал он, не без лёгкой насмешки. Удивление скользнуло по лицу, не задержавшись. Внутри что-то дрогнуло - не то разочарование, не то ожидание, которое сам себе не признал. Может, просто глупая надежда, что кто-то будет настаивать, тревожиться, стучаться. Что кому-то действительно нужно знать, как он.
Он положил телефон обратно, не читая, не отвечая. Пальцы задержались на корпусе, но потом разжались. Он развернулся, свернувшись на боку, медленно, как зверёк, инстинктивно подтянув ноги к груди. Плед так и остался в ногах, не тронутый. Было не холодно. Просто пусто.
Он лежал тихо, не моргая, вглядываясь в серый просвет между шторами. Там не было ни неба, ни города. Только тусклый вечер, в котором ничего не случалось.
Он не знал, чего хотел сейчас. Ни от себя, ни от Мариуса. Но имя всё равно крутилось в голове. И оставалось там, как привкус после слова, которое не успел сказать.
***
Мариус вёл машину быстро, но не нервно — его пальцы лежали на руле с тем холодным спокойствием, что всегда предшествовало вспышке. Асфальт уходил под колёсами безукоризненно гладкой лентой, выжатой из темноты. Влажный воздух делал ночь вязкой, густой - как масло, как кровь, как напряжение, что нависло над салоном, тихо, но неотвратимо. Изредка фары машин на встречке вырывали из мрака контуры трассы, а в салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и упрямством.
— Он не отвечает, - голос Мариуса был ровным, но раздражение сквозило под кожей, как сдавленный ток. — Два пропущенных. Даже не перезвонил. Игнорирует.
В динамике послышался короткий вдох, затем - сухой голос Энтони. Не упрёк, не совет - что-то между:
— Лу - не из тех, кто слабеет от внимания. Ты либо окажешься нужным, либо вторгнешься. Тут нельзя посредине.
— Я и не пытаюсь вторгаться, - тихо бросил Мариус. — Я просто не хочу играть в молчанку.
— Тогда не играй. Но не забывай, кто он. Он зол, он тонет, он осторожен. И если ты не дашь ему место - он сожжёт мост и уйдёт. Навсегда.
Мариус провёл ладонью по подбородку, стиснув зубы. — Если он сожжёт мост, я вытащу его на руках через воду, - сказал он, почти в полголоса. — Или утоплю с собой.
Энтони замолчал. Лишь на пару секунд.
— Звучит как угроза. Мне нравится.
И именно тогда - движение. Лёгкий отблеск в зеркале. Мариус прищурился, медленно взглянув в боковое. Там - тень. Машина. Плавно, слишком аккуратно держалась за ним. И чуть сбоку - мотоцикл, вынырнувший из темноты, как зуб из пасти.
Без габаритов. Без номеров. Без предупреждений.
— У меня хвост, - глухо сказал он. — Машина и байк. Тримаются плотно. Профессионально. Не просто туристы.
Секунда тишины.
— Уходи, - спокойно отозвался Энтони. — Без шансов. Без артистизма. Прямо и жёстко. У них нет причин оставлять тебя живым.
Мариус надавил на газ, и машина отозвалась мгновенно - рёв двигателя стал плотнее, как рычание зверя. Кузов чуть накренился - и рванул вперёд.
Но было поздно.
Хлопки.
Точные, резкие. Выстрелы.
— Отлично, - процедил он сквозь зубы.
— Не геройствуй, Мариус! — голос Энтони сорвался с хрипотцой.
Дорога стала ареной - гладкой, чёрной, блестящей от ночной влаги. Мариус танцевал на ней, как в дуэли: короткие, молниеносные движения, рваный ритм. Машина петляла, уходя из прицела. Байк приближался, как акула к раненому.
Рывок. Тормоз. Уход влево. Обман. Разворот.
Очередной выстрел.
И звон. Хрустящий, срывающийся, как стекло в храме. Заднее стекло лопнуло, как льдинка, осыпав салон градом осколков. Один из них чиркнул по щеке. Мариус моргнул - только раз.
— Дышите глубже, ублюдки, - прошипел он и вывернул руль, резко уходя вправо.
Трасса осталась позади - он влетел на узкую, второстепенную дорогу, почти неприметную. Фонари исчезли. Тьма прижалась к лобовому стеклу. Сбоку - лес. Густой, чёрный, дрожащий от ветра. Дорога вела вглубь, к тишине. В ту самую тишину, где слышно каждый шаг смерти.
Машина, словно зверь, влетела между деревья и остановилась рывком. Двигатель заглох. Оставалась только тишина - хриплое дыхание Мариуса, тикание приборной панели и пульс в висках.
Он открыл бардачок. Пистолет. Чёрный, холодный, с тяжестью обещания. Заряжен. Надёжно.
— Если вы пришли за мной, - сказал он, глядя вперёд, в темноту, — Могли бы хотя бы сделать это красиво.
Щелчок - затвор. Плавное движение - дверь. В лицо ударил влажный ветер. Он шагнул наружу.
Деревья качнулись, будто узнали его. Он ушёл в лес, растворяясь в тенях, где не было правил, только дыхание, только движение. Машина осталась стоять, как наживка.
Темнота леса будто сгустилась вокруг него, тяжёлая, дышащая, тянущаяся к телу, как тень пламени к сухой ветке. Мариус стоял между деревьями - полупрофиль, спина напряжена, но взгляд оставался ясным, точным. Он слышал, как остыл мотоцикл, как остывают тела. Металл щёлкнул где-то вдалеке, потом - тишина. Такая, что даже собственное дыхание казалось чужим.
Мариус сделал шаг вперёд, на опушку, и в тот же миг - еле слышный хруст ветки. Он замер, улыбка скользнула по губам, кривоватая, как у волка, учуявшего кровь.
— Люблю, когда вы думаете, что охотитесь, - тихо, почти ласково сказал он себе, проверяя, как удобно лежит пистолет в руке.
Звук снова - ближе. Он чувствовал его спинным мозгом, не ушами. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Кто-то приближался. Осторожно, профессионально. Значит, не зевакa. Значит - угроза.
Фигура вынырнула из тьмы медленно, как будто была частью леса. Мужчина, молод, одет просто, но с точностью. В руках - оружие, тело держит низко, как зверь.
Мариус двинулся молниеносно.
Всё произошло за долю секунды - удар рукоятью пистолета в висок, сухой звук, парень падает, земля глушит его рывок, оружие вылетает в сторону. Мариус тут же наваливается сверху, прижимает, колено давит в рёбра, пистолет упирается прямо в лоб.
— Кто тебя послал? - тихо, почти беззвучно.
Парень дышит тяжело. Но молчит. Потеет. Взгляд - ядовитый. Презрение, ненависть, упрямство - всё перемешано. Он молчит. Даже когда металл чуть сильнее вдавливается в его кожу.
— Понимаешь, если ты сейчас не заговоришь - я не начну с выстрела, - говорит Мариус. — Я начну с пальцев. Один за другим. И если очень повезёт - доживёшь до языка.
Тишина. Потом - короткий, хриплый смешок от лежащего.
— Ты..слишком много думаешь о себе, - выдавливает он, и в этот миг левая рука, незаметно отведённая вбок, делает рывок.
Нож. Короткий, будто самодельный. Лезвие впивается в бедро Мариуса, разрывая ткань, плоть, вгрызаясь туда, где всё живое.
— Блядство! - рявкает Мариус, инстинктивно дёргаясь, но пистолет не выпускает. Парень, воспользовавшись моментом, резко сбрасывает его, и оба катятся по земле.
Всё могло бы перевернуться.
Но не успело.
Противник едва начал подниматься, только попытался упереться в землю руками - и тут же получил пулю. Выстрел был точный, сухой, без эмоций. Лоб. Центр. Глаз даже дёрнуться не успел.
Тело рухнуло на спину, как будто всё внутри в нём выключили.
Мариус тяжело дышал, пистолет всё ещё сжат в руке. Боль в бедре пульсировала, пронзая всё тело, но мозг работал чётко. Он смотрел на тело перед собой, и внутри не было ни страха, ни сожаления. Только одна мысль - кто послал? Почему? Почему сейчас?
Он медленно подошёл, осмотрел карманы. Рации - нет. Бумаг - нет. Только нож, пистолет, тёмная куртка без нашивок и телефон без сим-карты. Профессионал. Или кто-то, кто хотел казаться им.
Он выпрямился, глядя в темноту леса.
— Ну что ж, - произнёс он тихо. — Значит, первый пошёл. Кто будет следующим?
Мариус вышел из леса с той же холодной решимостью, с какой когда-то смотрел в лицо отцу, бросая вызов без слов. В темноте фигура его казалась тенью на фоне фар, а походка - хищной, пружинистой, будто каждый шаг давался через усилие, но не терял ритма. В правой руке - пистолет, в левой - скомканная тьма боли, гнездившаяся в бедре. Нож он выдернул ещё там, у мёртвого тела, с тихим шипением боли, и с тех пор кровь стекала по ноге, горячая, липкая, чертовски живая.
— Что за чёрт, - выдохнул он, опускаясь за руль, и в этот раз дыхание несло в себе напряжение, как будто организм вот-вот начнёт биться в перегреве.
Он щёлкнул замок, закрылся изнутри и бросил пистолет на соседнее сиденье. Движение было резким, но уже не таким уверенным. Адреналин начал спадать, и его место занимала ноющая, тупая боль. Он стянул с себя рубашку, отбросил окровавленные лоскуты в сторону, а затем разорвал её прямо на коленях - хватка пальцев была ещё крепка, ткань поддалась со скрипом.
— Отлично, - пробормотал он сквозь зубы, заматывая бедро как мог. Узел вышел тугой, неаккуратный, но держал. — Просто заехал в клуб. Посмотреть, как дела. Убедиться, что касса цела, девочки на месте, музыка играет. А оказался в ебучем лесу с ножом в ноге. Гениально, Мариус.
Он хлопнул ладонью по рулю и выдохнул, запрокинув голову на спинку. Лоб был влажный, тело уже начинало лихорадить. Температура поднималась - чувствовалось по тому, как пульсировал виск, как кожа то бросалась в жар, то покрывалась мурашками.
Рука дотянулась до ключа, двигатель ожил с хрипом - тот самый, после долгой драки. Заднее стекло было разбито, ветер рвал волосы, и где-то в салоне ещё лежал осколок, от которого он даже не успел избавиться. Запах крови смешался с парфюмом, и этот коктейль был чем-то странно родным.
— Домой, - сказал он себе вслух, как будто пытался убедить не тело - разум. — Точно не в больницу. Не сейчас. Не к чужим. Только домой. И быстро.
Машина рванула вперёд, разрывая ночь, как стрела, пущенная наудачу - туда, где ещё оставалась его территория.
Туда, где он мог затаиться.
И где, возможно, его уже ждали.
***
Мариус ввалился в дом, как человек, у которого под ногами только что трещала земля. Дверь он распахнул плечом, тяжело перешагнув порог, и едва не рухнул - лишь силой воли удержался на ногах. Всё тело ныло, шаги давались с трудом: как будто каждое движение отдавалось эхом внутри черепа, вбитым туда выстрелами, погони и болью. Рубашка была разорвана, повязка на бедре уже напиталась кровью - алый проступал сквозь ткань, медленно, но неизбежно.
В холле мгновенно зашевелились люди. Двое, может трое - те, кто следил за домом, держал порядок, знал распорядок каждого часа. Они заметили Мариуса, бросились к нему, подхватывая под руки. Один из них что-то спросил, другой уже тянул за аптечку, третий - звонил кому-то в панике.
Мариус стиснул зубы, вырываясь:
— Сделайте уже что-нибудь с этой чёртовой раной! - выдохнул он хрипло, но с нажимом. Его голос был как стекло: тонкий, но острый, и в нём слышалась усталость, пропитанная злостью.
На шум вышел Энтони. Тихий, собранный, как всегда, с чашкой кофе в руке - чёрным, как его глаза. Он остановился у перил, не спускаясь сразу, и только молча смотрел на сына. Хмуро, напряжённо, внимательно. Мариус выглядел дерьмово. Мокрые волосы прилипли к вискам, лицо было бледным, губы сжаты в линию, и весь он будто трещал по швам, но держался. Пока ещё держался.
— В его комнату, - коротко бросил Энтони. — Быстро.
Сотрудники подчинились сразу. Мариуса повели по лестнице, придерживая, хотя он и пытался оттолкнуться, отстоять остатки достоинства, не в силах даже как следует разогнуться. Он шёл, как человек, возвращающийся с войны, которая ещё не закончилась.
Энтони остался внизу. Он поставил чашку на ближайший столик, достал из внутреннего кармана телефон. Пальцы набирали номер автоматически - его не было в контактах, он был в памяти, в той её части, что не стирается временем.
Звонок пошёл. Энтони выдохнул - тяжело, глухо.
— Это я. Приезжай. Сейчас.
Пауза.
— Да, он.
Пауза длиннее.
— Вопрос жизни. Не спрашивай - просто едь.
И он отключился, стоя в полутени холла, в том самом доме, где рождались и гибли планы. А наверху, в комнате, его сын сидел на грани - израненный, злой, несломленный.
В комнате пахло йодом, металлом и потом - запахи усталости, крови и врачебной аккуратности. Свет был приглушён, но достаточный, чтобы видеть всё: вскрытую кожу, запекшуюся кровь, бледность лица Мариуса, лежащего на спине, со сбившимся дыханием и глазами, затуманенными жаром.
Медик приехал спустя тридцать с небольшим минут - то ли сразу выехал, то ли знал, что вызов этот не терпит промедления. Высокий, с поседевшими висками, в кожаной куртке поверх белой рубашки, он почти не говорил, только кивнул Энтони при входе и сразу занялся делом. Действовал быстро и без суеты - как те, кто не спасает, а возвращает к жизни молча.
Рану на бедре он обработал спиртом, сняв пропитавшуюся повязку с лёгким цоканьем языка. Мариус вздрогнул, но не издал ни звука. Веки были полуприкрыты, на лбу блестели капли пота. Лихорадило, но без дрожи - температура росла медленно, и это давало надежду.
Затем врач наложил свежую повязку, аккуратно, как на автомате. Шов был чистый, работа чёткая, профессиональная. Он даже не оборачивался - только бросил, вполголоса, будто самому себе:
— Ему повезло. Совсем рядом с артерией. На пару сантиметров влево - и было бы куда веселее.
Энтони стоял всё это время в дверях, не вмешиваясь, только наблюдая. Его взгляд задержался на лице сына - бледном, упрямом, измученном, но по-прежнему несломленном. Затем - на повязке, белой, но уже впитавшей немного алого. И снова - на лице. Он молчал. Только дыхание выдало напряжение, став чуть глубже.
— Отдыхай, - сказал он, наконец, ровно, но без холода, сдерживая что-то в голосе. Мариус не ответил - может, не слышал, а может, просто устал.
Тони перевёл взгляд на медика, коротко кивнул, и тот понял: нужно выйти.
Они покинули комнату, прикрыв за собой дверь. Коридор встретил их тишиной, прохладой и пустотой. Врач откашлялся, проверяя, нет ли за дверью ушей, и только после этого заговорил:
— Рана не критичная, но глубокая. Немного заденет, потом заживёт. Нож был чистый - уже хорошо. Слёгкий жар - нормально, к утру спадёт. Отлежится пару дней - и будет как новый.
Он сделал паузу, глядя Энтони прямо в глаза:
— Но если бы вошёл глубже..ты знаешь.
Тони кивнул.
— Знаю.
Его голос был тихим, но в нём не было растерянности. Только благодарность.
— Спасибо, что приехал. Без вопросов.
— Я знал, что если ты позовёшь - будет по-настоящему, - усмехнулся врач, но без веселья. Он затянул молнию на сумке, будто подводя черту.
— Береги его, Тони. У него ещё лицо, будто всё только начинается.
Энтони ничего не ответил. Только смотрел в темноту коридора, туда, где за закрытой дверью дышал его сын. И знал - это действительно только начало.
Когда шаги медика растворились в глубине коридора, и тишина окончательно накрыла дом, Энтони остался стоять у окна в одном из залов, скрестив руки на груди. За окном плавилась ночь - сырая, вязкая, будто сама дышала в стекло, застыв в напряжённом ожидании. Внутри было тепло, почти душно, но холод подбирался изнутри. Он не торопился уходить.
Мысли вернулись к тому, что только что произошло. Нападение. Погоня. Выстрелы. Рана. Мариус. Его сын. Тот, кто никогда не позволяет себе быть слабым - и тем не менее сегодня оказался сражён. И кто-то за этим стоял.
Энтони прошёлся по комнате, как по карте, вглядываясь в невидимые маршруты логики. Он никому не угрожал в последние месяцы. Не давал приказов. Не заключал сделок. Он отступил - настолько, насколько мог позволить себе человек с его именем. Он наблюдал, держал дистанцию, позволял новому миру думать, что старый ушёл в тень. И всё же - кто-то рискнул.
«Это не был случайный удар», - подумал он. Слишком выверено. Не спонтанно. Работали в паре, грамотно, с позиции. Не отморозки. Не зеваки. Значит, следили. Энтони нахмурился, пальцы машинально сжались. Он не привык к тому, что следят за его сыном. Не привык к тому, что в него стреляют, словно это просто мишень на трассе.
— Кто ты такой? - выдохнул он вслух, глядя в темноту за стеклом. — И кто тебя послал?
Ответа, разумеется, не последовало. Только дерево за окном чуть качнулось на ветру, словно в знак того, что всё это - ещё не конец. И кто бы ни стоял за выстрелом в Мариуса, он точно знал, куда бить.
Энтони провёл рукой по лицу, потом - по седым вискам. Спокойствие было, как всегда, обманчивым. Глубоко внутри начинало закипать то, что он годами держал под контролем. То, что когда-то сделало его Энтони Де Загером. Он ещё не знал, кто. Но он узнает.