Глава 4
«цⲉⲏⲁ ⲥⲉⲏⲥⲁцυυ»
Редакция «Скандал ТВ» погрузилась в вечернюю прохладу. За окнами зажигались огни, а в кабинете Дианы царил хаос, идеально отражавший состояние ее души. На столе лежал распечатанный черновик статьи. Заголовок бил в глаза кричащим шрифтом: «НАСЛЕДНИК СКАНДАЛА: Тайные сделки и порочные связи принца Глеба».
Диана откинулась на спинку кресла, чувствуя себя абсолютно опустошенной. Она проделала работу. Большую, грязную, но профессиональную. Она собрала воедино все «факты» из таинственного конверта, опустив лишь один, самый страшный пункт — неподтвержденные обвинения в наркотиках. Ее рука не поднялась напечатать это. Не из-за жалости, убеждала она себя, а из-за профессиональной этики. «Нет доказательств», — вот и все.
Но остального было более чем достаточно. Офшорный фонд «Корона-7», намеки на связи с игорным бизнесом, раздутые до небес истории о его кутежах, поданные как систематическое пренебрежение долгом. Она написала жестко, ядовито, с расчетом на скандал. Это была та самая статья, о которой она мечтала, отправляясь на то роковое задание.
Почему же теперь ей хотелось взять этот листок и разорвать его в клочья?
Перед ее глазами вновь встал он. Не принц с газетной полосы, а Глеб. Настоящий. Усталый, язвительный, с болью в глазах, которую он пытался затопить виски. Его горькие шутки о «марионеточном театре». Его отчаянная, почти животная страсть в тех апартаментах. Его молчаливый уход утром, который теперь казался ей не столько оскорблением, сколько проявлением той же слабости и бегства, которые она сама сейчас испытывала.
«Он использовал тебя, и ты хочешь ему отомстить. Это справедливо», — шептал один внутренний голос, холодный и циничный.
«Но ты делаешь хуже. Ты не мстишь, ты уничтожаешь. И тебя используют так же, как и его», — возражал другой, тихий и полный сомнений.
Она сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из головы его образ. Он был принцем. Он родился в золотой клетке и имел право на свои капризы. А она была журналисткой, которая пробивалась сама. Эта статья — ее шанс. Ее пропуск из мира желтой прессы в мир серьезной журналистики. Разве не этого она хотела?
С решимостью, от которой заходилось ходуном сердце, она схватила распечатку и вышла из кабинета. Ее каблуки отстукивали дробь по линолеуму, словно отсчитывая последние секунды до точки невозврата.
Дверь в кабинет главного редактора была приоткрыта. Диана постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.
Рината Евгеньевна, женщина с пронзительным взглядом и седыми прядями в строгой темной прическе, подняла на нее глаза. В свои 38 лет она держала все нити редакции в своих руках с железной хваткой. Ее уважали и боялись.
— Диана? Что-то случилось?
— Статья. Про принца Глеба, — голос Дианы прозвучал хрипло. Она положила листы на стол. — Я думаю, это то, что мы искали.
Рината Евгеньевна молча взяла распечатку. Она читала не спеша, перелистывая страницы. Диана наблюдала, как лицо шефа постепенно менялось. Легкое любопытство сменилось сосредоточенностью, а затем на ее губах появилась тонкая, но безошибочно узнаваемая улыбка удовлетворения. Это была улыбка хищницы, учуявшей кровь.
Минута тянулась как вечность. Наконец, Рината Евгеньевна отложила распечатку в сторону.
— Орлова, — протянула она, и в ее голосе звучала редкая похвала. — Это... серьезная работа. Глубже и основательнее, чем я ожидала. Финансовые махинации, связи, систематическое пренебрежение долгом... Фактура собрана отлично. Подача — бескомпромиссная.
Она откинулась в кресле, снова глядя на Диану, но теперь ее взгляд был оценивающим, полным нового уважения.
— Я даю добро. Выпускаем завтра утром, на первую полосу и главную страницу сайта. Это будет самая громкая история сезона. Возможно, года.
Рината Евгеньевна встала и обошла стол, приблизившись к Диане.
— Ты сделала рывок. Доказала, что можешь не просто пересказывать слухи, а работать с серьезными материалами, копать глубже. С понедельника твоя должность — старший корреспондент. И я повышаю тебе оклад на сорок процентов. Поздравляю. Ты это заслужила.
Она протянула руку для рукопожатия. Диана автоматически пожала ее. Пальцы у Ринаты Евгеньевны были сухими и сильными.
«Старший корреспондент. Повышение оклада. Карьерный взлет». Слова отскакивали от сознания Дианы, как горох от стены. Она должна была ликовать. Она должна была чувствовать триумф. Вместо этого внутри была лишь ледяная пустота и тяжелый, давящий груз. И странное чувство вины — не только перед Глебом, но и перед Ринатой Евгеньевной, которой она не донесла всю информацию. Ту самую, самую грязную ее часть.
— Спасибо, Рината Евгеньевна, — выдавила она, чувствуя, как губы деревенеют. — Я... я рада.
— Иди, отдохни, — благосклонно кивнула главный редактор, возвращаясь за свой стол. — Завтра тебя ждет слава. Правда, не самая приятная со стороны дворца, но с этим мы справимся.
Диана вышла из кабинета, словно в тумане. Она вернулась к своему столу и опустилась в кресло, глядя на мерцающий экран компьютера.
Она сделала это. Она добилась всего, чего хотела. Так почему же ей казалось, что она только что подписала чей-то приговор и продала за карьерный рост часть собственной души? Она не мстила Глебу. Она стала пешкой в чужой игре, и ее ход только что поставил под удар жизнь человека, который, вопреки всему, не казался ей ужасным. Он казался ей потерянным. А она, вместо того чтобы бросить ему спасательный круг, сама толкнула его в пучину, при этом утаив от своего редактора самое страшное оружие, которое ей подбросили. И этот поступок был трусливым и двойственным, что заставляло ее чувствовать себя еще более грязно и беспомощно.
Ощущение ледяной пустоты не покидало Диану даже тогда, когда она вышла из здания редакции и вдохнула прохладный ночной воздух. Слова Ринаты Евгеньевны звенели в ушах навязчивым, но пустым звоном. «Старший корреспондент». Казалось, весь город сиял огнями в честь ее «успеха», но внутри была лишь одна сплошная чернота.
* * *
А в это время в самом сердце королевской власти, в Бальном зале Викторовского дворца, царила атмосфера, диаметрально противоположная ее состоянию. Здесь, под сиянием хрустальных люстр, отражающихся в отполированном до зеркального блеска паркете, проходил ежегодный благотворительный аукцион в пользу «Дома Надежды». Воздух был густ от аромата старинных книг из дворцовой библиотеки, дорогих духов и роскоши, на этот раз направленной в благое русло.
Королевская семья находилась в центре внимания. Король Остап и королева Александра, восседая на своих почетных местах, излучали спокойное достоинство, принимая почтительные поклоны гостей. Рядом с ними, словно отполированный до блеска алмаз в изысканной оправе, сиял принц Феликс. Он легко вступал в беседы, жертвовал щедрые суммы с обаятельной улыбкой, и каждый его жест был выверен и идеален для фотокамер, тихо щелкавших в отдалении.
И был Глеб.
Он стоял у одной из высоких мраморных колонн, в своем безупречном смокинге, чувствуя себя заложником в собственном доме. Его взгляд скользил по знакомым с детства портретам предков, по золоченой лепнине, и все это давило на него невыносимой тяжестью вековых традиций. Внутри все сжималось от тошнотворной фальши, которую, как ему казалось, он слышал в каждом звоне бокала, в каждом сдержанном смехе. Он мысленно проклинал себя за слабость, за то, что поддался на уговоры матери.
«Сиди с каменным лицом и кивай», — напоминал он себе, чувствуя, как воротничок рубашки душит его.
Аукционист, расположившийся у главного камина, зачитывал лоты: фамильные реликвии, не имеющие исторической ценности, но обладающие статусом «принадлежавших королевскому дому», право на охоту в королевских лесах, приватный ужин с членом семьи. Феликс активно участвовал в торгах, ловко поднимая табличку с фамильным гербом и кидая взгляды на отца, словно ожидая одобрения. Глеб лишь глубже уходил в себя, наблюдая, как его наследство превращается в разменную монету для поддержания того самого фасада, который он ненавидел.
Все изменилось, когда слово взяла королева Александра. Ее голос, обычно тихий и мягкий, в гулкой акустике зала зазвучал с новой, проникновенной силой. Она говорила не о суммах и не о статистике. Она пригласила на импровизированную сцену худенькую женщину с седыми волосами — директора «Дома Надежды». И та, робея перед блестящей публикой, начала рассказывать истории. Не о благотворительности, а о детях. О тех, для кого самые простые вещи — личная игрушка, книга, адресованное именно ему слово — становились чудом.
И тогда на большой экран, спущенный между портьерами, стали проецироваться фотографии. Не постановочные, а живые, сделанные волонтерами. Дети в простых комнатах, за рисованием, за игрой. И среди них — одна девочка. С огромными, слишком серьезными для ее возраста серыми глазами и двумя непослушными светлыми косичками. В ее взгляде была не детская обида, а какая-то глубокая, тихая печаль, которая резанула Глеба острее любого упрека отца.
— Это Алиса, — голос директора дрогнул. — Ей шесть лет. Она родилась здесь, в столице, в городской больнице номер 4. Мама оставила ее в роддоме. Об отце и других родственниках сведений нет. Она очень тихая и умная девочка. Любит читать и рисует удивительные истории про летающих слонов, которые, как она верит, когда-нибудь заберут ее в страну, где все дети имеют семью.
Что-то в Глебе дрогнуло. Это не была жалость. Это было что-то иное, острое и знакомое. Ощущение брошенности. Одиночества, которое не зависит от высоты потолков и богатства интерьеров. Он смотрел на эти глаза на экране и видел в них отражение собственной боли, той самой, которую он годами пытался затопить в виски и шуме ночных клубов. Его собственная «золотая клетка» вдруг показалась ему смехотворной и эгоистичной по сравнению с холодными стенами казенного учреждения, которые были единственным домом для этого ребенка.
В тот вечер королевская семья выставила необычный лот — «День принца». Пожертвовавший крупную сумму мог провести день с одним из наследников престола, посетив проект, которому был посвящен аукцион. Лот был скорее символическим, данью традиции.
И когда аукционист объявил торги открытыми, первым, раньше Феликса, поднял свою табличку с гербом Глеб.
— Пятьдесят тысяч, — сказал он тихо, но его голос, глухой и неожиданный, прозвучал в наступившей тишине как выстрел.
Все головы повернулись к нему. На лице Феликса на мгновение мелькнуло неподдельное изумление, быстро сменившееся привычной маской. Король Остап смотрел на старшего сына с тяжелым, неверящим взглядом. Королева Александра прикрыла рот рукой, в ее глазах блеснула надежда.
Больше за лот не торговались.
После официальной части, когда гости переместились в Стеклянную галерею для фуршета, Глеб не стоял в стороне. Он подошел к директору «Дома Надежды» и попросил познакомить его с детьми, которых специально привезли во дворец для участия в мероприятии. Он двигался почти как автомат, не отдавая себе отчета в своих действиях, ведомый лишь глухим импульсом, идущим из самого сердца.
И вот он оказался в Малой гостиной, где несколько воспитанников детского дома с робким любопытством смотрели на роскошь, их окружавшую. Его взгляд сразу нашел ее. Алису. Она сидела в углу на бархатном диване, подобрав ноги, и читала потрепанную книжку со сказками, казавшуюся особенно уязвимой в этом великолепии.
Глеб медленно подошел и присел на корточки перед ней, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Его смокинг вдруг показался ему нелепым и громоздким.
— Привет, — сказал он, и его голос, обычно полный сарказма или скуки, теперь был просто мягким. — Меня зовут Глеб.
Девочка подняла на него свои огромные серые глаза. Она не испугалась, не застеснялась. Она просто смотрела.
— Я знаю. Ты принц, — тихо ответила она.
— Иногда, — он усмехнулся, и это была не та кривая, горькая усмешка, что была всегда, а что-то новое, неуверенное. — А что ты читаешь?
— Про Дюймовочку. Ее тоже никто не хотел. Пока не появилась ласточка.
Глеб почувствовал, как в горле застревает ком. Он посмотрел на рисунок, лежавший рядом с ней. На нем был неуклюжий, но полный грации розовый слон с большими крыльями.
— Это тот самый, который улетит в страну, где у всех детей есть семья? — спросил Глеб.
Алиса кивнула, удивленная, что он знает.
— Он придет. Просто путь туда очень долгий.
В этот момент Глеб забыл о фальшивом блеске зала за спиной, о Феликсе, о давящем взгляде отца, о своем бунте и даже о Диане. Он видел только эту маленькую, бесстрашную девочку, которая в своих фантазиях создавала себе спасителя, потому что в реальности его не нашлось.
— Знаешь, Алиса, — сказал он очень серьезно, глядя ей прямо в глаза. — Иногда, чтобы найти свой дом, не обязательно улетать далеко. Иногда он может найти тебя сам. Нужно только очень сильно верить и немножко подождать.
Он не знал, откуда взялись эти слова. Они пришли сами. И в них не было ни капли фальши.
Алиса внимательно посмотрела на него, словно проверяя его на искренность. Потом медленно, доверчиво, положила свою маленькую ладошку ему на руку.
— Хорошо, — просто сказала она. — Я подожду.
Это прикосновение, легкое и горячее, как слеза, пронзило Глеба с невероятной силой. Оно перевернуло в нем все. Внезапно его бунт, его отрицание, его побеги в ночные клубы показались ему детским, эгоцентричным капризом. Здесь, перед ним, в стенах его собственного дворца, была настоящая боль, настоящее одиночество, и оно не требовало разрушения, оно ждало помощи.
Он сидел с ней еще десять минут, слушая ее тихий рассказ о летающих слонах, и чувствовал, как каменная скорлупа вокруг его сердца по крошечным кусочкам начинает трескаться и осыпаться. Он нашел не отдушину, а причину. Причину, ради которой, возможно, стоило перестать быть «диким зверем» и попробовать стать тем, кем он рожден — человеком, способным что-то изменить.
Он еще не знал, что в этот самый момент в типографии уже пахло свежей краской и готовился к печати очередной номер «Скандал ТВ» с заголовком, который должен был разнести в клочья его едва зародившуюся надежду. А его брат, принц Феликс, наблюдавший за этой сценой из дальнего угла галереи с бокалом шампанского в руке, уже обдумывал, как можно использовать эту новую, внезапно вспыхнувшую слабость старшего брата.
Продолжение следует...