Глава 8
«ⲃыⳝⲟⲣ»
Строительство началось с невероятной скоростью, которую обеспечили щедрое финансирование и железная воля Глеба. Уже через неделю на выделенном участке на окраине города загудели бульдозеры и забили первые сваи. В газетах, рядом со скандальными заголовками о принце, теперь стали появляться снимки строительной техники и чертежи будущего «Дома Надежды-2», как уже окрестили его в народе.
Король Остап и королева Александра узнали об этом из сводки новостей, которую Остап просматривал за завтраком. Он отложил планшет, сдвинув брови.
— Александра, ты видела? — Он повернул экран к жене. — Наш сын... строит.
Королева, дочитывавшая утреннюю почту, подняла глаза. На ее лице отразилось легкое удивление, быстро сменившееся теплой, сдержанной улыбкой.
— Я слышала. От Александра. Он сказал, что Глеб выделил колоссальную сумму и лично утверждает каждый чертеж. — Она отпила глоток кофе. — Это прекрасно, не правда ли?
— Прекрасно? — Король фыркнул, отодвигая тарелку. — Или отчаянно? Это может быть блестящим пиар-ходом, чтобы отмыть репутацию после той ужасной статьи. Или... очередной его экстравагантной блажью, которая закончится так же быстро, как и началась. Почти 100 миллионов , Александра! Это не деньги на новую яхту, это ответственность.
— А может, это наконец-то тот самый зрелый поступок, которого мы от него ждали, — мягко возразила Александра. — Ты видел его с той девочкой? Алисой? Он смотрит на нее не как на пиар-ход. Он смотрит... как отец. Или старший брат. В его глазах появилась искра, Остап. Та, что гасла все эти годы.
Король тяжело вздохнул и подошел к окну, глядя на безупречный сад.
— Искра... Я боюсь, что это не искра, а вспышка. Яркая, но короткая. А когда она погаснет, разочарование будет куда хуже. И останется недостроенный дом и дети, которым вновь придется ждать чуда.
Он повернулся к жене, и в его глазах читалась не привычная суровость, а глубокая, отцовская тревога.
— Я не могу позволить ему снова всех подвести. И себя в первую очередь. Попроси его зайти ко мне.
* * *
Глеб вошел в кабинет отца, ожидая очередной бури. Вместо этого король Остап сидел за своим столом, и выражение у него было скорее задумчивое, чем гневное.
— Садись, — указал он на стул.
Глеб сел, сохраняя спокойную, но настороженную позу.
— Я видел отчеты о строительстве, — начал король, отодвигая в сторону папку с гербом. — 97 миллионов. Персональные комнаты, бассейн, научные лаборатории... Амбициозно. Очень.
— Это необходимый минимум, чтобы дети чувствовали себя желанными, — четко ответил Глеб. — Чтобы у них было пространство для роста и мечты.
Король внимательно посмотрел на сына, будто впервые видя его.
— Общественность, разумеется, в восторге. Даже твои... недоброжелатели пока притихли. — Он сделал паузу. — Именно это и заставляет меня нервничать. Это грандиозный жест, Глеб. И я хочу понять: это жест отчаяния, пытающегося заткнуть рты критикам? Или это... искреннее желание?
Глеб встретился с отцом взглядом. В его глазах не было ни вызова, ни подобострастия. Лишь твердая уверенность.
— Я не стану отрицать, что статья стала последней каплей, отец. Она показала мне, во что превратилась моя жизнь в глазах других. И в моих собственных. — Он облокотился на подлокотники. — Но я делаю это не для них. И даже не для вас. Я делаю это для них. Для Алисы. Для тех, у кого нет ничего. И... для себя.
— Для себя? — переспросил король.
— Да. Потому что когда я веду ее по дворцу, когда вижу, как ее глаза горят от того, что она катается на лошади, когда она доверчиво кладет свою руку в мою... — голос Глеба на секунду дрогнул, — я впервые за долгие годы чувствую, что моя жизнь имеет смысл. Не тот, что предписан титулом, а настоящий. Я нашел причину вставать по утрам. И это не бремя. Это привилегия.
Он говорил тихо, но каждое слово было выверено и честно. Король Остап слушал, не перебивая, и его суровые черты понемногу смягчались.
— Ты понимаешь, что, начав это, ты не можешь остановиться? — наконец произнес он. — Ты взял на себя колоссальную ответственность. Перед этими детьми, перед страной, которая теперь будет следить за твоим проектом. Если ты отступишь...
— Я не отступлю, — твердо заявил Глеб. — Это не вечеринка, с которой можно уйти, когда надоест. Это мой долг. Но на этот раз — долг, который я выбрал сам. И я его доведу до конца.
В кабинете повисла тишина. Король медленно кивнул. В его глазах читалось сложное чувство — остатки скепсиса, капля надежды и, возможно, даже гордости.
— Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было ни одобрения, ни осуждения. Было принятие. — Действуй. Но помни: с этого момента любая твоя ошибка будет стоить дороже, чем когда-либо. Ты больше не просто бунтующий наследник. Ты — лицо этого проекта. И я буду следить за ним так же пристально, как и ты.
— Я жду не дождусь, — ответил Глеб, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки.
Когда он вышел из кабинета, король Остап еще долго сидел в раздумьях. Он подошел к портрету своего отца, сурового военачальника, висевшего на стене.
— Ну что, отец, — тихо произнес он. — Похоже, наш бунтарь нашел свою войну. И свое оружие. Теперь посмотрим, хватит ли у него мужества не бросить его при первом же залпе.
В его словах все еще звучала настороженность, но впервые за много лет к ней примешивалось нечто новое — уважение.
* * *
Тем временем в редакции «Скандал ТВ» царила вечерняя тишина, нарушаемая лишь мерным гулом компьютеров и нервным стуком каблуков Ринаты Евгеньевны, изредка выходившей из своего кабинета. Диана сидела за своим столом, уткнувшись в мерцающий экран. Перед ней был открыт документ с новым черновиком.
Заголовок кричал жирным шрифтом:
«Благотворительность преступного принца: кто стоит за кровавым проектом?»
Текст был еще хуже. Она, пользуясь данными из того же анонимного конверта и своими собственными наблюдениями, выстраивала теорию о том, что строительство детского дома — лишь прикрытие для отмывания денег через подрядчиков, связанных с тем самым офшорным фондом «Корона-7». Она намекала, что «личная гостья» принца, Алиса, — лишь часть пиар-кампании, живой щит от критики. Каждое слово давалось ей с трудом, будто она вырезала его из собственной плоти. Она печатала, стиснув зубы, чувствуя, как с каждой строчкой ее душа покрывается липкой, отвратительной грязью.
«...нельзя доверять человеку, чья репутация построена на лжи и разврате...»
«...дети становятся разменной монетой в грязных играх сильных мира сего...»
«...источники, близкие к дворцу, подтверждают, что проект вызывает вопросы у финансовых контролирующих органов...»
Она допечатала последний абзац и откинулась на спинку кресла, чувствуя тошнотворную пустоту. Перед глазами снова встало лицо Глеба — не искаженное гневом, как в коридоре редакции, а спокойное и умиротворенное, каким она видела его утром в тех апартаментах. А потом — его образ с Алисой на руках, в конюшне. Та сцена, свидетелем которой она случайно стала, подкарауливая его у дворца для «сбора информации», обожгла ее стыдом. Она следила за ними с помощью Феликса, который тайно пропустил её во дворец.
«Шакал». Его слово эхом отдавалось в ее сознании.
С решимостью, граничащей с отчаянием, она нажала кнопку печати. Принтер с тихим жужжанием выдал несколько листов. Она взяла их. Бумага была теплой, почти живой, и от этого было еще противнее.
Она перечитала написанное. И поняла, что не может этого сделать. Не может стать соавтором этой лжи. Не может позволить, чтобы ее перо, которое должно было искать правду, использовали как отравленный клинок для удара в спину.
Ее пальцы сжали края листов. Сначала медленно, потом все быстрее, с нарастающей яростью, она стала рвать их. Рвать на мелкие, неровные клочья. Звук рвущейся бумаги был похож на хруст ломающихся костей — костей ее карьеры, ее амбиций, ее прежней жизни.
Она встала, подошла к мусорной корзине и высыпала в нее белую «метель». Уродливые слова исчезли в пластиковой пасти.
Затем она села обратно, открыла новый документ и начала печатать. На этот раз быстро, почти не задумываясь.
«Заявление об увольнении по собственному желанию.
Я, Орлова Диана Сергеевна, прошу уволить меня с должности старшего корреспондента по собственному желанию с 25.04.2025 г. Причина: несогласие с редакционной политикой и этическими принципами издания».
Она распечатала и его. Листок с заявлением казался невероятно легким после той тяжести, что она только что уничтожила.
С этим листком в руке она вышла из-за стола и направилась к кабинету главного редактора. Ее шаги были твердыми, а подбородок высоко поднят. Она не знала, что ждет ее завтра. Но она точно знала, что сегодня она перестала быть «шакалом».
Она постучала в знакомую дверь. Внутри послышался раздраженный голос:
— Войдите.
Диана вошла. Рината Евгеньевна сидела за своим столом, уткнувшись в монитор. Она подняла глаза, и ее взгляд, привыкший к подчинению, сразу же насторожился. Она увидела не растерянную девочку, а решительную девушку с горящими глазами.
— Диана? Статья готова? — спросила она, откидываясь в кресле.
— Нет, Рината Евгеньевна. Статьи не будет, — голос Дианы был ровным и спокойным. Она положила заявление на стол перед главным редактором. — Я ухожу.
В кабинете повисла гробовая тишина, которую нарушало лишь яростное тиканье настенных часов.
— Ты... что? — Рината Евгеньевна медленно выпрямилась в кресле, ее пальцы сомкнулись на краю стола. Она смотрела на заявление, будто видела не листок бумаги, а нечто неприличное. — Объяснись. Немедленно.
— Я все объяснила в заявлении, — Диана не отводила взгляда. Внутри все сжималось в тугой комок, но она не дрогнула. — Я не могу больше писать то, во что не верю. Я не могу участвовать в целенаправленном уничтожении человека на основе анонимных, непроверенных данных.
— Непроверенных?! — Голос женщины стал опасным, шепотом, полным яда. — Милая моя, ты сама была тем самым «проверяющим». Ты провела с ним ночь! Ты видела его настоящим! И именно твой материал стал самым убедительным доказательством его морального разложения. А теперь ты внезапно прозрела?
— Я увидела не то, что вы хотите преподнести, — парировала Диана, чувствуя, как жар стыда подступает к ее щекам. — Я увидела сложного человека, а не монстра. И его проект с детским домом... это не пиар. Я видела его с той девочкой. Это по-настоящему.
— Ах, вот как! — Рината Евгеньевна резко встала, ее тень упала на Диану. — Наш ценный сотрудник не просто прозрел, она влюбилась в объект расследования! В принца-бунтаря! Как банально, Диана. Как пошло и непрофессионально.
— Это не имеет отношения к моим чувствам! — выкрикнула Диана, теряя самообладание. — Это имеет отношение к правде! А вы... вы просто хотите крови. Вам все равно, что там на самом деле. Лишь бы были клики и скандал.
— Не смей учить меня моей работе! — Рината Евгеньевна ударила ладонью по столу. Зазвенели стеклянные пресс-папье. — Я делаю из тебя звезду журналистики! Даю тебе шанс, о котором другие могут только мечтать! А ты плюешь на все это из-за какого-то сомнительного порыва совести? Совести, которой у тебя не было, когда ты писала первую статью!
— Именно потому, что я ее написала, я и ухожу, — тихо, но четко сказала Диана. — Чтобы не повторять этой ошибки. Я не хочу быть «звездой» такой ценой. Мое решение окончательно. Я отработаю две недели, если это требуется по закону. Но писать про принца Глеба я больше не буду. Ничего.
Рината Евгеньевна медленно села обратно. Ее лицо стало маской холодной ярости. Она взяла заявление, пробежалась по нему глазами и, не глядя на Диану, швырнула его в тот же ящик стола, где лежали черновики и анонимные конверты.
— Хорошо, — ее голос стал ледяным и ровным. — Получишь расчет. Выйди и отправь заявление на почту в отдел кадров. Отрабатывать две недели не нужно. Ты уволена. С этого момента. Охрана проводит тебя до твоего стола и далее к выходу. Сдать бейдж и пропуск.
Она нажала кнопку домофона.
— Иван, проводи Диану и выведи её из офиса.
Диана почувствовала, как по спине пробежал холодок, но кивнула.
— Я поняла.
Она развернулась и вышла из кабинета, не оглядываясь. Ее ждал суровый охранник. Под его присмотром она собрала свои личные вещи с рабочего стола — кружку, несколько книг, фотографию с мамой. Она чувствовала на себе десятки колючих взглядов коллег. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то со злорадством.
Сдав бейдж и пропуск на проходной, она вышла на улицу. Вечерний воздух показался ей невероятно свежим и свободным. У нее не было работы, не было планов, не было карьеры, о которой она так мечтала. Но зато впервые за долгое время у нее была чистая совесть.
Она не знала, что ее уход и уничтожение статьи не останутся тайной. И что очень скоро об этом узнает тот, ради кого она совершила этот безрассудный поступок.
Продолжение следует...