Глава 19
«ⲧⲁύⲏⲁя ⲧⲉⲣⲣυⲧⲟⲣυя ⲥⲧⲣⲁⲥⲧυ»
Поцелуй в темноте коридора был подобен вспышке молнии — ослепительной, жгучей и опаляющей все на своем пути. Разум Дианы кричал об осторожности, о том, что их могут увидеть, но тело отказывалось слушать. Оно отвечало Глебу с той же силой, с той же животной потребностью, которая неделями копилась под слоем условностей и страхов.
Его губы были требовательными, язык — властным и уверенным. Он не просил, он брал. И она с радостью отдавала, впиваясь пальцами в складки его дорогого пиджака, притягивая его ближе, боясь, что это снова мираж.
Когда у них закончилось дыхание, он оторвался, но лишь для того, чтобы прошептать ей в губы, горячие и влажные от поцелуя:
— Я украду тебя сегодня...
Его рука скользнула вниз, обхватила ее ладонь, и, не дав опомниться, он потянул ее за собой. Они двигались по лабиринту потайных коридоров, известных лишь членам семьи и самым доверенным слугам. Его шаги были быстрыми и уверенными, ее — спотыкающимися, но не от нежелания, а от головокружения, нахлынувшего как от вина.
Он не вел ее в ее покои. Он вел ее в свои.
Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Они остались одни в его личной вселенной. Воздух здесь был другим — густым, мужским, пахнущим кожей, дорогим парфюмом, древесиной и им. Гигантская кровать с темным деревянным изголовьем, тяжелые портьеры, приглушающие свет уличных фонарей, и ни единого намека на показную роскошь — только суровая, аскетичная элегантность.
Он отпустил ее руку и, не сводя с нее горящего взгляда, сбросил пиджак. Он упал на пол бесформенной темной массой. Потом его пальцы потянулись к пуговицам рубашки, и Диана замерла, завороженная этим простым действием. Каждая расстегнутая пуговица открывала новый участок загорелой кожи, рельефных мышц, шрама над ключицей — немого свидетельства бурного прошлого.
Он подошел к ней, и теперь в его глазах читалась не только страсть, но и нечто более глубокое, почти благоговейное.
— На этот раз все будет иначе, — пообещал он, его голос был низким и вибрирующим, словно басовые струны. — Медленно. Я хочу запомнить каждый миг.
Его руки поднялись к застежке ее блузки. Пальцы, такие сильные и уверенные на стройплощадке, сейчас дрожали. Шелк с шелестом соскользнул с ее плеч, упав на ковер к его пиджаку. Потом последовала юбка. Он раздевал ее не как слуга, а как исследователь, открывающий бесценный клад. Каждый новый открывшийся участок кожи он отмечал поцелуем — легким, как дуновение, на шее; влажным и горячим — на ключице; долгим и томным — на внутренней стороне запястья, где стучал ее пульс.
Она помогала ему, ее пальцы торопливо расстегивали его ремень, застежку на брюках. Ей не терпелось ощутить его кожу, его тепло, его силу. Когда они наконец оказались обнаженными друг перед другом в полумраке комнаты, дыхание перехватило у обоих.
Он был прекрасен, как классическая статуя, высеченная из мрамора, но живая, дышащая, вся состоящая из напряженных мышц и могучей силы, сдерживаемой железной волей. А она чувствовала себя одновременно уязвимой и могущественной под его пламенным взглядом, сжигающим последние остатки стыда и сомнений.
Он поднял ее на руки — легко, словно она была пухом, и перенес на кровать. Прохладный шелк простыни обжег кожу контрастом с жаром их тел. Он лег рядом, оперся на локоть и снова принялся исследовать ее ладонями и губами. Его прикосновения были на грани боли и наслаждения. Он находил потаенные места, о которых она и сама не знала, и заставлял их гореть.
— Ты так прекрасна, — прошептал он, и его губы опустились на ее грудь, заставляя ее выгнуться от нахлынувшего удовольствия.
Она не могла молчать. Его имя срывалось с ее губ в виде прерывистых стонов, мольб и одобрений. Ее руки скользили по его спине, ощущая игру мускулов, впивались в его волосы, прижимая его ближе, еще ближе.
Он был терпелив и безжалостен одновременно. Он доводил ее до самого края, заставляя тело трепетать в предвкушении, а потом отступал, давая передохнуть, лишь для того, чтобы начать новую, более изощренную атаку. Это была пытка и блаженство, от которого кружилась голова.
Когда ее тело уже готово было взорваться от напряжения, он накрыл ее собой. Его вес был тяжелым, желанным, утверждающим. Он вошел в нее не резко, а медленно, неотвратимо, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, заполняющему ее. В его глазах, заглядывающих в ее душу, она прочла не только голод, но и вопрос, и обещание.
И на этот раз она нашла в себе силы ответить. Не только телом, но и взглядом. Она обвила его ногами, принимая его полностью, и увидела, как в его глазах вспыхнула последняя искра сомнения, уступая место чистой, безудержной страсти.
Их ритм родился сам собой — неистовый, дикий, первобытный. Это не был танец, это была битва и слияние одновременно. Матрац прогибался под их напором, а за окном мир переставал существовать. Стирались границы между прошлым и будущим, между принцем и журналисткой, между правдой и ложью. Оставалась только эта комната, эта кровать, это тело, слившееся с ее телом в едином порыве.
Он искал ее губы, и их поцелуй стал глубже, отчаяннее. Вкус его был знаком спасения и гибели. Она чувствовала, как нарастает напряжение внизу живота, горячая волна, готовая вот-вот вырваться на свободу. Он, казалось, чувствовал это тоже, и его движения стали еще более точными, еще более неистовыми.
— Диана... — его голос прозвучал как рык, полный муки и восторга.
Это стало сигналом. Волна накрыла ее с такой силой, что ей показалось, будто ее тело разорвалось на миллионы сверкающих частиц. Глухой крик вырвался из ее груди, и она впилась зубами в его плечо, чтобы заглушить его. Ее спазмы разожгли его собственную кульминацию. Он с силой, почти болезненно, вогнал себя в нее в последний раз, и его собственный стон, низкий и сдавленный, потонул в ее гладких волосах.
Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Нарушаемая лишь их тяжелым, прерывистым дыханием, она была густой, как мед, и сладкой, как грех. Он не двигался, все еще находясь внутри нее, его лицо было запрятано в изгибе ее шеи. Она чувствовала бешеный стук его сердца, отдававшийся в такт ее собственному.
Он медленно, с видимым усилием, отстранился и перевернулся на спину, увлекая ее за собой. Она прильнула к нему, положив голову на его грудь, и его рука автоматически обвила ее плечи. Их кожа была немного влажной, воздух в комнате — спертым и насыщенным запахом секса и их обоих.
Он не говорил ничего. И ей не нужны были слова. Его пальцы, медленно и лениво водившие по ее спине, говорили красноречивее любых клятв. Это было не бегство, не забвение, как в их первую ночь. Это было прибытие. Это было начало.
И засыпая под мерный ритм его сердца, Диана знала — что бы ни готовил им завтрашний день, эта ночь, эта тайная территория их страсти, навсегда останется их крепостью. И она была готова защищать ее любой ценой.
* * *
Глубокое, насыщенное утро, наступившее после той страстной ночи, Глеб встречал с ощущением, будто в его душе наконец-то воцарился долгожданный мир. Это чувство было ему опорой во время напряженных занятий с отцом. Кабинет, некогда пыльный и безликий, теперь стал его командным центром. На столе, рядом с государственными документами, лежал тот самый детский рисунок Алисы.
Король Остап, отложив папку с гербом, с невольной гордостью наблюдал за сыном. Глеб впитывал знания с жадностью неофита, его вопросы становились все более точными, а решения — взвешенными. Он уже не спорил ради самого спора, а искал оптимальный путь.
— Хорошо, — Остап откинулся в кресле, с удовлетворением глядя на схемы торговых путей, которые они только что обсуждали. — Ты схватываешь быстрее, чем я ожидал. Чувствуется... целеустремленность.
— Когда видишь цель, отец, все остальное отходит на второй план, — спокойно ответил Глеб, проводя рукой по переносице. Усталость давала о себе знать, но она была приятной, созидательной.
Именно в эту минуту относительного покоя Остап и нанес свой удар. Не глядя на сына, он произнес как бы между прочим, вертя в руках массивную печать:
— Эта целеустремленность... Она, конечно, похвальна. Но важно, чтобы ее ничто не отвлекало. Особенно... мимолетные увлечения.
Глеб медленно поднял взгляд. Он понял, к чему клонит отец. Но вместо привычной вспышки гнева он ощутил лишь холодную, уверенную ярость.
— Если ты намекаешь на Диану Орлову, то это не мимолетное увлечение, — его голос был ровным, но в нем зазвучала сталь.
— Как бы ты это ни называл, — король нахмурился, встречая его взгляд. — Ты должен понимать, Глеб. Ты — наследник престола. А она... кто она? Девушка без рода, без титула, с репутацией, испачканной в грязи тех же таблоидов, что ты сейчас так яростно ненавидишь. Представь, что скажут, когда это станет известно? «Наследник связался с падальщицей, писавшей на него гадости». Это уничтожит все, чего ты добился!
Глеб отодвинул стул и встал. Он не хотел вести этот разговор сидя, как провинившийся школяр.
— Я уже не мальчик, отец, чтобы ты указывал мне, с кем мне общаться. А что касается ее «репутации»... — он усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Она была орудием в чужих руках. Так же, как и я. И она нашла в себе силы признать ошибку и измениться. Ценой своей карьеры. Такая сила характера стоит десятка безупречных, но пустых титулов.
— Сила характера? — Остап фыркнул, тоже поднимаясь. Напряжение в комнате нарастало. — Ты думаешь о своем характере, а я должен думать о характере монархии! О стабильности! Брак наследника — это политический акт! Союз, скрепляющий договоры, а не... не порыв ветреного юноши!
— Я не ветреный юноша! — голос Глеба впервые за вечер повысился, но он тут же взял себя в руки. Он подошел к отцу вплотную, и его взгляд стал прямым и честным. — Я двадцать девять лет прожил, отказываясь от всего, что ты считал важным. Потому что не видел в этом смысла. Сейчас я вижу. И в моей жизни появился смысл. Не только в долге, но и в простом человеческом счастье. И она — часть этого смысла. Ее титул — ее честность. Ее род — ее стойкость. И мне этого достаточно.
— Глеб... — начал король, но сын перебил его. Тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика.
— Я люблю ее, отец.
В кабинете повисла оглушительная тишина. Остап Викторов смотрел на сына, и в его глазах читалась сложная гамма чувств: гнев, разочарование, страх и... щемящее понимание. Он видел в его взгляде не упрямство, а ту самую зрелую, взрослую решимость, которую он ждал от него годами. Просто она была направлена не туда, куда он хотел.
Остап открыл рот, чтобы найти новые аргументы, но в этот самый момент дверь в кабинет распахнулась без стука.
В проеме, залитая светом из коридора, стояла она. Елизавета.
Принцесса из другого королевства была воплощением всего, о чем только что говорил король. Безупречная, как фарфоровая кукла, в платье от кутюр, с осанкой, от которой веяло столетиями голубой крови. Ее светлые волосы были убраны в элегантную прическу, а в голубых глазах играла подобранная до миллиметра улыбка.
— Глеб! Ваше Величество! Какая радость застать вас обоих! — ее голос был мелодичным и уверенным. Она легко пересекла комнату, словно не замечая напряженной атмосферы, и протянула руку Глебу для поцелуя. — Простите за вторжение, меня провели без доклада. Я только что прилетела и не могла не навестить старых друзей.
Глеб, все еще опьяненный собственным признанием и гневом, машинально поднес ее пальцы к губам. Его мозг лихорадочно работал. Елизавета. Их помолвка, расторгнутая несколько лет назад по его же инициативе, когда он пустился во все тяжкие. Она всегда была правильным, удобным выбором. И сейчас ее появление здесь, в этот конкретный момент, было слишком уж своевременным.
— Лиза, — его голос прозвучал напряженно. — Это... неожиданно.
— Надеюсь, приятно? — она улыбнулась еще шире, переводя взгляд на короля. — Ваше Величество, вы прекрасно выглядите.
Остап, быстро оправившись, принял свой самый официальный вид.
— Дорогая Елизавета, ты, как всегда, освещаешь все вокруг собой. Рад тебя видеть.
Елизавета снова посмотрела на Глеб, и ее взгляд стал томным, полным намеков на общее прошлое.
— Я много слышала о твоих... новых проектах, Глеб. Благотворительность, детские дома. Это так благородно. И так не похоже на тебя прежнего. — Она сделала паузу, давая словам просочиться. — Может, нам стоит поужинать? Вспомнить старые времена? У меня есть кое-какие мысли, которые могут быть интересны.
Глеб стоял, чувствуя, как только что обретенный хрупкий мир рушится под натиском прошлого, интриг и холодной, расчетливой политики. Он посмотрел на отца и увидел в его глазах молчаливое, но красноречивое одобрение. Елизавета — это правильный выбор. Удобный. Безопасный.
А затем его взгляд упал на рисунок Алисы на столе. На три фигурки, держащиеся за руки. И он понял, что самая сложная битва в его жизни только начинается. И на кону в ней будет не трон, а его сердце.
— Извини, Елизавета, — сказал он, и его голос вновь обрел твердость. — Но мои вечера сейчас расписаны. На недели вперед.
Продолжение следует...