Глава 20
«ⲡⲣυⳅⲙⲁ ⲡⲣⲉⲇⲁⲧⲉⲗьⲥⲧⲃⲁ»
Солнечный свет, заливавший кабинет Глеба, казался насмешкой. Воздух, еще недавно напоенный запахом старых книг и его собственной, новой решимостью, теперь был густым и тяжелым, как свинец. После ухода Елизаветы, чье появление было отточенным ударом ниже пояса, и молчаливого, но красноречивого давления отца, Глеб чувствовал себя загнанным в угол.
Он стоял у окна, сжимая в руке стакан с виски, который не пил. Образ Дианы — ее улыбка в солнечном коридоре, ее доверчивые глаза в полумраке его спальни — сталкивался в его сознании с ледяной маской Елизаветы и суровым взглядом отца. «Политический акт». «Стабильность». Эти слова звенели в ушах, как погребальный звон.
Он не сомневался в своих чувствах. Но он уже не был тем эгоистичным бунтарем, который мог позволить себе плюнуть на все. Теперь он понимал цену ответственности. Цену, которую, возможно, придется заплатить его сердцем.
Внезапно его смартфон, лежавший на столе, завибрировал, прерывая тягостные размышления. Он взглянул на экран. Сообщение было от неизвестного номера, но его содержание заставило кровь похолодеть в жилах.
«Проверь свою пресс-секретаршу, братец. Интересно, чьи интересы она действительно защищает? Кто платит за информацию о твоих слабостях? Прилагаю доказательства. Наслаждайся.»
К сообщению был прикреплен файл. Глеб с растущим ужасом открыл его. Это была серия скриншотов переписки. В одном углу — номер Дианы. В другом — зашифрованный, но явно не принадлежащий ей номер. Текст был отрывистым, но однозначным.
«Он стал уязвим. Привязан к девочке и ко мне. Доверяет.»
«Нужно больше. Его следующий шаг. Финансы проекта.»
«Я делаю, что могу. Это опасно.»
«Ты знаешь, что поставлено на карту. Не для тебя одной.»
Последнее сообщение от Дианы, датированное вчерашним вечером, уже после их страстной ночи, било под дых:
«Он объявил отцу о своих намерениях насчет трона. Полностью принял свою роль.»
Глеб отшатнулся от телефона, будто от раскаленного металла. Комната поплыла перед глазами. Каждая клетка его тела отказывалась верить. Это был подлог. Грязная подстава Феликса. Это должно было быть так!
Но рациональная часть мозга, вышколенная годами жизни в змеином клубке дворца, холодно анализировала факты. Время сообщений. Детали, которые знали лишь они двое. Ее внезапное появление в его жизни после скандала. Ее увольнение, такое удобное и своевременное. Ее доступ ко всей его частной информации, к чертежам, к финансовым отчетам по проекту.
«Он стал уязвим. Привязан... ко мне.»
Эти слова жгли его изнутра, как раскаленный штырь. Вся их близость, вся эта хрупкая нежность, эти поцелуи в темноте — все это была игра? Расчетливая, холодная игра, чтобы выведать его слабости и докопаться до его финансов?
Ярость, слепая и всепоглощающая, поднялась в нем, сметая все на своем пути. Он швырнул стакан об стену. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков, янтарная жидкость брызнула по стене, как кровь.
— АЛЕКСАНДР! — его рык эхом прокатился по кабинету.
Дверь распахнулась мгновенно. Помощник стоял на пороге, бледный, с глазами, полными тревоги.
— Ваше Высочество?!
— Найти ее! — прошипел Глеб, его лицо было искажено гримасой боли и гнева. Он схватил со стола планшет с открытой перепиской и швырнул его Александру. — Найти Орлову и доставить ее сюда. Сейчас же. И разбуди всех наших IT-специалистов. Я хочу, чтобы эта переписка была проверена на подлинность. Вчера. Я хочу знать, откуда пришло это сообщение!
Александр, поймав планшет, бегло взглянул на экран. Его лицо вытянулось. Он все понял без слов.
— Слушаюсь, Ваше Высочество.
Он развернулся и почти выбежал из кабинета. Глеб остался один среди осколков своего недолгого счастья. Он смотрел на рисунок Алисы, и ему было физически больно. Он доверил этой девушке самое дорогое — ребенка, который стал ему близким. И она использовала это. Использовала их всех.
* * *
Диана сидела в своем кабинете, допивая утренний кофе и с удовлетворением просматривая итоги вчерашней медиа-кампании. Все шло по плану. Репутация Глеба крепла с каждым днем. Впереди было важное совещание по финансированию нового корпуса. Она собирала папку с документами, мысленно репетируя аргументы, когда дверь с силой распахнулась.
В проеме стояли два суровых человека в темной униформе службы безопасности дворца. Не Александр. Охранники.
— Госпожа Орлова, — голос одного из них был безжизненным и не терпящим возражений. — Его Высочество приказал немедленно доставить вас в его кабинет.
Диана замерла, кофейная чашка застыла в воздухе. Сердце ушло в пятки. Что-то случилось. С Глебом? С Алисой?
— Что произошло? — спросила она, вставая, ее голос дрогнул.
— Нам не сообщали. Пожалуйста, проследуйте с нами.
Охранники подошли с двух сторон, их позы говорили о том, что сопротивление бесполезно. По пути по коридорам, которые всего несколько часов назад были наполнены для нее светом и надеждой, Диана чувствовала на себе колючие, осуждающие взгляды слуг. Шепоты за спиной стали громче. Что-то пошло не так. Очень не так.
Ее втолкнули в кабинет Глеба. Первое, что она увидела, — разбитый хрусталь на полу и темное пятно на стене. И его. Он стоял спиной к ней, у окна, но по напряжению его плеч и сжатым кулакам она поняла — буря.
— Глеб? — тихо позвала она. — Что случилось? С Алисой все в порядке?
Он медленно, очень медленно повернулся. И она увидела его лицо. Того самого, старого Глеба. Того, что ненавидел весь мир. Только сейчас эта ненависть была направлена на нее. Его глаза были пустыми и ледяными.
— Заткнись, — его голос был тихим и шипящим, как у змеи. — Не смей даже произносить это имя. Алиса. Ты думаешь, упоминанием ее ты вызовешь у меня жалость?
Он резким движением швырнул на стол перед ней свой смартфон с открытой перепиской.
— Объяснись. Если сможешь.
Диана подошла ближе, ее ноги были ватными. Она наклонилась, чтобы разглядеть экран. Сначала она не поняла. Потом прочла первое сообщение. Потом второе. Кровь отхлынула от ее лица. Мир поплыл.
— Это... это ложь, — прошептала она, поднимая на него умоляющий взгляд. — Я никогда... Я не отправляла этого! Клянусь!
— Клянешься? — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что ее будто ошпарили. — Чем? Своей журналистской честью? Или своей преданностью, которую так щедро оплачивают?
Он подошел к ней вплотную, и она невольно отступила.
— Вся эта история... от первой статьи до вчерашней ночи... это все была игра? Феликс заплатил тебе? Или кто-то другой? Ты должна была втереться ко мне в доверие, выведать все, что можно, и сливать ему? — он ткнул пальцем в экран телефона.
— НЕТ! — крикнула она, и слезы наконец хлынули из ее глаз. — Глеб, ты должен мне верить! Это подстава! Феликс! Это же очевидно!
— Очевидно? — он рассмеялся, коротко и горько. — Что очевидно? То, что ты, авторка самой грязной статьи в моей жизни, внезапно прониклась ко мне симпатией? То, что ты уволилась с работы, чтобы прийти ко мне? То, что у тебя есть доступ к каждому моему шагу, к каждому документу? И что вся эта информация немедленно утекает к моему врагу? Да, это очевидно! Очевидно, что я был слепым идиотом, который поверил в сказку!
Его слова резали ее, как ножи. Она пыталась поймать его взгляд, найти в его глазах хоть каплю того тепла, что было там вчера, но видела только сталь.
— Я люблю тебя, — выдохнула она, последнее, что у нее оставалось.
Это была ошибка.
Его лицо исказилось от ярости. Он схватил ее за плечи, сжимая так, что ей стало больно.
— НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ ЭТОГО! — зарычал он ей в лицо. — Не смей осквернять эти слова! Ты не знаешь, что такое любовь! Ты знаешь только цену! Так вот получи же свою плату!
Он оттолкнул ее, и она едва удержалась на ногах, наткнувшись на край стола.
— Ты уволена. — Его голос снова стал ледяным и официальным. — Ты покидаешь дворец в течение часа. Твои вещи уже собирают. Охрана проследит, чтобы ты не взяла ничего, что тебе не принадлежит. И если ты когда-нибудь попытаешься приблизиться ко мне, к Алисе или к этому проекту, я уничтожу тебя. Не как принц. Как человек. Поняла?
Диана стояла, опустив голову, слезы капали на дорогой ковер. Она была разбита. Унижена. Предана. И самое ужасное — он поверил. Поверил в эту грязную ложь.
— Я... я докажу, — прошептала она, почти не надеясь, что он услышит. — Я докажу тебе, что это неправда.
— Убирайся, — просто сказал он и повернулся к окну, отрезав ее от себя окончательно.
Охранники взяли ее под руки и повели к выходу. Последнее, что она увидела, прежде чем дверь закрылась, — его спину, неподвижную и неприступную, как стена, и осколки хрусталя на полу, блестящие на солнце, как ее разбитые надежды.
* * *
В это время в своем кабинете Феликс с наслаждением наблюдал за ходом операции на нескольких мониторах. На одном — запись с камеры наблюдения в коридоре у кабинета Глеба, где охранники уводили бледную как смерть Диану. На другом — отчет его хакера:
«Сообщение доставлено. Подлог безупречен. Обратной трассировки не будет.»
Он взял со стола другой, «чистый» телефон и набрал номер.
— Говори, — послышался голос на том конце.
— Фаза первая завершена, — без эмоций доложил Феликс. — Поле очищено от фигуры. Готовьтесь к фазе два. Как только она останется без защиты, наносите удар. Я хочу, чтобы к вечеру у нее не осталось ни единого шанса на оправдание.
Он положил трубку и подошел к бару. Налил себе виски. На этот раз он сделал глоток. Напиток обжег горло, но это было сладкое жжение победы.
Он смотрел на экран, где замерцала новая запись — король Остап принимал в тронном зале Елизавету. Улыбка на лице отца была самой широкой за последние месяцы.
«Разрушай свои мосты, братец, — мысленно произнес Феликс. — Останься в одиночестве. А я буду ждать, когда ты сам передашь мне корону. Или когда отец выбросит тебя вон, как ты выбросил свою пассию.»
Он был так близок к цели, что почти чувствовал тяжесть короны на своей голове. Оставалось лишь дождаться, когда последние опоры, державшие Глеба на плаву, рухнут. И он позаботился о том, чтобы это произошло очень скоро.
* * *
Дверь в скромную квартиру на окраине города открылась почти мгновенно, будто за ней стояли и ждали. На пороге возникла Оксана Владимировна, мать Дианы. Ее лицо, обычно озабоченное и уставшее после рабочего дня, сейчас выражало лишь одно — безотчетный материнский страх. Она увидела дочь: бледную, с опухшими от слез глазами, в измятой офисной блузке, стоящую под холодным дождем, без зонта и без чемодана.
— Дианочка! Господи, что случилось?!
Диана не смогла вымолвить ни слова. Она шагнула через порог, и с нее хлынуло, словно прорвало плотину. Глухие, надрывные рыдания сотрясали ее тело. Она просто стояла в прихожей, уткнувшись лицом в плечо матери, и плакала, плакала так, как не плакала с детства — безнадежно и горько.
— Мама... мамочка... — это было все, что она могла выжать сквозь спазмы в горле.
Оксана Владимировна, не задавая больше вопросов, обняла ее крепко, по-матерински, и повела в гостиную, усадила на старый, но уютный диван. Она садилась рядом, не отпуская ее руки, и гладила по спине, по волосам, тихо причитая:
— Тихо, доченька, тихо... Я тут. Мама с тобой. Все будет хорошо, все пройдет...
Но Диану било еще сильнее. Слова утешения лишь сильнее расковыривали свежую, кровоточащую рану. Она пыталась что-то объяснить, но получались лишь обрывки фраз, перемешанные с рыданиями.
— Он... он поверил... эта переписка... я не... Феликс... выгнал... назвал...
Оксана Владимировна слушала, и ее лицо становилось все суровее. Она не до конца понимала суть интриг, но ядро трагедии схватывала с материнской интуицией.
— Он тебя выгнал? — тихо уточнила она, и в ее голосе прозвучала не столько ярость, сколько горькая, знакомая усталость. — Поверил какой-то лжи и выгнал?
Диана лишь кивнула, снова захлебнувшись слезами.
— Я же говорила, доча... — голос Оксаны Владимировны дрогнул. Она обняла Диану еще крепче, прижимая к себе, будто пытаясь защитить от всего жестокого мира. — Я же говорила, что там, наверху, у этих... королей и принцев, нет места простым чувствам. Там одни интриги. Сплошные заговоры и подставы. Ты думала, твоя искренность что-то изменит? Для них все мы — пешки. Пешки, которые нужны, пока удобны, и которые выбрасывают за ненадобностью.
Она вытерла слезу с щеки дочери своим платочком, грубым и простым, пахнущим домашним уютом.
— Ты ему верила. А он... он первым же шквалом тебя и сломал. Не разобравшись, не дав слова сказать. Потому что для них наша правда — ничего не стоит. Наша любовь — слабость. Наша преданность — инструмент.
— Но я люблю его, мама... — прошептала Диана, и это признание сейчас звучало как приговор. — И он... он говорил...
— Говорить они все мастера, детка, — с горечью покачала головой мать. — Слова для них — как монеты. Кинул и забыл. А ты поймала и в сердце положила. Вот она, вся разница.
Она встала, подошла к столу и налила дочери крепкого, сладкого чая из старого заварочного чайника.
— Пей. Согрейся. Ты вся ледяная.
Диана машинально взяла кружку, пальцы дрожали, заставляя чай расплескиваться. Горячая жидкость обожгла губы, но она почти не чувствовала боли. Внутри была одна сплошная, леденящая пустота.
— Что мне теперь делать? — спросила она, глядя на мать потерянным, детским взглядом. — Он... он сказал, что уничтожит меня, если я приближусь...
— Будешь жить, — твердо сказала Оксана Владимировна, садясь обратно. Ее глаза, обычно добрые, сейчас стали жесткими. — Будешь жить, как жила до него. Мы справимся. Устроишься на другую работу. Все забудется. Сердце... сердце, конечно, болит. Оно еще долго будет болеть. Но заживет. Не так мое дитя, чтобы сломаться из-за какого-то... принца.
Она произнесла последнее слово с такой нескрываемой презрительной горечью, что Диана впервые за этот вечер почувствовала не боль, а что-то другое — крошечную искорку сопротивления.
— Но он поверил, — снова простонала она. — Он посмотрел на меня так... как будто я грязь.
— А ты и докажи, что ты не грязь! — вдруг вспылила мать, хлопнув ладонью по столу. — Но не ему! Докажи себе! Встань, отряхнись и живи! Он не стоит твоих слез, Диана. Ни один мужчина, который так легко отворачивается, не стоит их.
Она снова обняла ее, и теперь в ее объятиях была не только жалость, но и суровая, настоящая сила.
— Все, хватит реветь. Поплакала — и будет. Завтра новый день. Мы с тобой, дочка. Мы всегда справлялись. И сейчас справимся.
Диана прижалась к материнскому плечу, вдыхая знакомый, успокаивающий запах домашнего супа и простого мыла. За окном стучал дождь, заливая грязью и холодом весь город, а в этой маленькой, тесной квартире было ее единственное пристанище. Здесь не было золоченых стен и хрустальных люстр. Здесь были стены, помнившие ее детский смех, и мама, которая, несмотря на все свои «я же говорила», не оттолкнула ее, а приняла со всей ее болью и разбитым сердцем.
Она не знала, как жить дальше. Не знала, как дышать, когда каждое воспоминание о Глебе, о его прикосновениях, о его улыбке, причиняло физическую боль. Но под суровыми, полными любви словами матери лед в ее душе начал понемногу таять, сменяясь не надеждой, а чем-то более важным в данный момент — простой, животной волей к выживанию.
Она осталась одна. Но не совсем. И в этой мысли была ее первая, шаткая опора в рухнувшем мире.
Продолжение следует...