Обречённая на выживание

Скрип пола отзывался в моих ушах болезненным скрежетом, словно разрывая тишину на клочья. Он медленно ступал вперед, будто намеренно вдавливая подошвы в эти гнилые доски. Я не могла точно разглядеть, насколько он близко.

Это пугало.

Мрак и искаженный свет мешали сосредоточиться, превращая пространство в зыбкое марево. Но я прекрасно осознавала одно:

я в чертовой опасности.

Обычно я бы уже сорвалась с места, начала разбрасывать руки, но сейчас мое тело застыло, словно парализованное. Дыхание еще не сбилось, и я старалась удержать рассудок, но руки и ноги предательски не слушались.

Мою челюсть сводило судорогами, казалось, каждая мышца кричала о готовности к бегству. Но тело упорно отказывалось повиноваться. Его ладонь легла мне на плечо неторопливо, почти ласково, скользя по коже. А потом внезапно, с безжалостной силой, сдавил.

Скрежет зубов вырвался из моих стиснутых губ. Его большой палец врезался в конец ключицы, отправляя по телу вспышку острой боли, такую резкую, что в животе сразу стало мерзко и тошно.

— Сука... — вырвалось у меня сквозь напряженные зубы, голос сорвался на шепот.

Я ощутила, как по ноге медленно течет маленькая капля крови. Теплая, почти неощутимая вначале, но такая обжигающе болезненная.

— А теперь посмотри на меня... и скажи еще раз, кем ты меня считаешь, — его голос прозвучал спокойно, но угрожающе.

Он убрал руку, словно давая мне шанс, хотя мы оба знали, что его власть никуда не делась.

Ему нравилось это.

Нравилось, как безысходность вгрызалась в чужое сознание, ломая волю. Нравилось, как дрожь пробирала кости, а страх вытеснял остатки здравого смысла. И больше всего ему нравилось, что в этот момент его имя звучало в чужих жилах, словно яд.

Я медленно подняла глаза. Мне казалось, что мой зрачок увеличился в несколько раз, не давая мне сфокусироваться. Свет из окна падал прямо на меня, окутывая тусклым ореолом, но он оставался в тени.

Когда он сделал еще один шаг, переступая в этот свет, я наконец увидела его мерзкое лицо. Самодовольная ухмылка искривила его губы, и от этого мне захотелось зажмуриться.

— Ты сук...!

Не успела я закончить, как холодная ладонь с размаху врезалась в мое лицо.

Вот же хрень.

Голову дернуло в сторону, кожа горела от удара. Я рефлекторно прижала руку к скуле и, шатаясь, все же вернулась в вертикальное положени.

— Если тебе так важно причинить мне боль, почему ты не сделал это раньше? — возмущенно выпалила я.

Голос звучал дрожащим и немного невнятным, как будто слова теряли силу еще до того, как достигали его ушей. Мне казалось, что в его глазах я выгляжу неуверенной и

жалкой...

Ненавижу это чувство.

— Я причинял, — медленно произнес он, слегка улыбнувшись. — Но не так быстро, как бы тебе того хотелось, Амая.

Его рука медленно поднялась, забирая мою ладонь с поврежденной щеки. Пальцами он коснулся кожи, внимательно изучая ее, словно рассматривая созданное им произведение искусства. Тонкие движения, намеренно аккуратные, придавали всему происходящему еще большую жуткость.

— Ты начала бояться меня еще с нашей первой встречи. Ты уже тогда знала, в чем суть всего этого, разве не так? — он сделал паузу, его глаза скользнули по моему лицу с ленивым, хищным интересом.

Но уже через несколько секунд он медленно приблизился ко мне, и я почувствовала его дыхание на коже. Будто плевок мне в душу.

Так мерзко было его прикосновение.

Его гнилой, холодный язык коснулся раны на моей щеке, облизывая кровь, слизывая боль, которую он сам и причинил. Я попыталась отодвинуться, но он тянулся за мной, снова и снова, словно голодный зверь.

Проклятый ублюдок.

Когда он закончил, то медленно отстранился. Грудь сдавило от отвращения.

Какая мерзость...

Я потянулась рукой, чтобы стереть с кожи его слюну, но он резко перехватил мою руку, отдернув ее прочь.

— Оставь, — уже более агрессивно произнес он, голос срывался на звериный рык.

— Нахрена?! — выкрикнула я, дрожа от ярости и брезгливости. Но он вдруг закричал громче, размахивая руками, будто захлебываясь собственным безумием.

— Страх, Амая! Твой страх питает меня! — его глаза сверкали зловещим блеском. — Мне нравится смотреть, как тебе до изнурения противно от меня, от моих прикосновений.

Что. За. Черт?

Его поведение изменилось резко, будто кто-то дёрнул скрытую нить. Взгляд потяжелел, в нём появилось что-то тревожно чужое... не злость, не ярость.

Хуже.

Это было нечто безжизненное.
От этого взгляда не трясло, а дрожь казалась избавлением. Вместо неё пришло странное, жуткое онемение в конечностях. Даже сердце, казалось, замерло.
Он смотрел, и в этом взгляде не было ни капли жизни. Только чёрная, ползущая пустота.

Нираги медленно потянул руку к моим бедрам.

Но почему я все еще не могу противостоять этому?

Может, я тоже втайне зависима от этой игры? Может, мне тоже нравилось это чувство тошноты, когда он рядом? Сейчас я не могла этого понять, но знала одно...

Потом я буду считать себя полной идиоткой.

Он медленно опустился ниже, его рука скользнула по моим бедрам, а затем перешла к коленям. Мой живот неистово выворачивал меня.

Странное чувство однако.

Когда этот хрен дошел рукой к пулевому ранению, меня будто бы осенило.

Внезапная вспышка ярости придала сил.
Я резко дернула ногой и ударила его коленом в лицо. Он не ожидая этого пошатнувшись, упал на пол.

Метнувшись в сторону, стараясь не терять времени. Я сделала пару шагов, но тело, изможденное болью, предательски дрогнуло. Колено подогнулось, и я почти рухнула на пол, успев в последний момент ухватиться за что-то. Стол или выступ в стене, я даже не поняла.

Главное — бежать.

Но он догнал.

Его рука вцепилась в мои волосы, небрежно собранные в хвост. Он дернул резко, заставив меня откинуться назад.

Черт.

Я не успела даже вскрикнуть, когда он рывком поднял меня и бросил на ровную поверхность.

Стол.

Из моего рта вырвались не слова, а сдавленные, похожие на вскрики звуки.

Нираги приблизился, его глаза горели огнем.

Чтобы убедиться, что я не сбегу снова, он надавил рукой прямо на мою ногу, туда, где кровоточила рана.

— Выблядок..!

Боль была такой яркой и пронзительной, что рассудок едва не оборвался. Будто в открытую плоть насыпали соль. Я пыталась дернуться, но тело словно оцепенело.

Его другая рука залезла под мою толстовку, холодные пальцы резкими, неуклюжими движениями ощупывали кожу.

В этих движениях читалась его нетерпеливая возбужденность, словно он не мог совладать с собой. А может, мои мысли просто зациклились на ноге.
Он давил с такой силой, что я ощущала, как она начинает неметь.

— Скажи, что тебе больно, — приказал Нираги, его взгляд сверлил прямо в мои глаза.

Я стиснула губы, зубы сжались так сильно, что щеки свело.

— Нет, — прошипела я. Это прозвучало хрипло, срывающимся шепотом.

Слова — жалкий щит, за которым я пряталась, потому что в такие моменты слова всегда звучат пусто.

Он выпрямился медленно, как будто наслаждался каждым мгновением моего унижения. Его пальцы вдавились в мою ногу, как клещи, и я почувствовала, как боль волной растекается вверх, забираясь под кожу.

Он не просто держал — он вжимал, методично, с изощрённым спокойствием, наблюдая, как я дергаюсь и тщетно пытаюсь вырваться.

— Чёрт тебя побери! — сорвалось с губ. — Да больно! Слышишь?! Больно!

Дыхание сбивалось, грудь ходила ходуном. Я ощущала, как слабость подкрадывается, как яд, разъедая волю.

Он чувствовал это.

Он наслаждался этим.

Он купался в моей боли.

Если бы я была цела... Если бы не эта чёртова рана... Я бы не корчилась у его ног, не скулила, как беспомощная псина.

Слабость.

Грязное, липкое чувство. Оно пожирало меня изнутри, и я ненавидела себя за него.

Ненавидела.

—Флешбек—

Его глаза тогда были ледяными, выжигали меня насквозь. Он убивал меня этим взглядом.

Но я знала, на что шла.

Знала, что он будет кормиться моей уязвимостью, расти, как паразит, выжимая из меня всё, что сможет.

Авторитет — его сраная цель.

А я — инструмент.

Пока ещё живой.

Но как долго продлится его триумф? Он же думает, что вечен. Думает, что нашёл себе куклу. Но я... Я порежу нити.

Пол подо мной был ледяным. Холоднее его взгляда. Сделать его без подогрева оказалось худшей из моих идей. Тело замирало от холода, как от пощёчины. Даже стены казались враждебными.

Никакого уюта. Только бетон и ненависть.

— Прекрати.

Мой голос резанул воздух. Сухо, резко, но не слишком, не настолько, чтобы разозлить его, как разъярённого быка, который готов броситься на красную тряпку. Он чувствовал границы. Играл на них, как на скрипке.

— Прекратить? — Он ухмыльнулся. — А ты это заслужила? Скажи.

Рука его всё ещё висела над головой, будто угроза.

Как топор. Как палач.

Я не знала, что ответить. В голове роились варианты — резать, бить, убежать. Но в каждом из них он побеждал.

Пока что.

Я бы с радостью убила его.

Без колебаний.

Но смерть для него — слишком лёгкий выход. Он заслуживает худшего. Он должен почувствовать то, что я чувствовала несколько лет назад, когда мои руки были в крови собственного отца. Только в сотни раз глубже. И когда он будет молить о пощаде, тогда, возможно... я дам ему умереть.

—Нынешнее—

Он был первым.

Первым, кому я хоть что-то сказала о своей боли.

Настоящей.

И, кажется... это его смягчило? Серьёзно? Какого чёрта? Хренов мазохист.

Он отпустил мою ногу, и в этот момент будто из меня вырвали крик, который я сдерживала. Он даже сделал шаг назад. Неуверенный, но всё же. Я опираясь на локти, корчась от внутреннего надрыва. В теле дрожь, в сердце злость.

Я ненавидела его с каждой секундой все сильнее. Глазами выжигала. Распластанная на этом старом, грязном столе, я смотрела на него, будто приговор уже был подписан.

Подушечки пальцев пульсировали. В них впились несколько заноз, острых, как клыки. Я чувствовала их, но боль была ничтожной по сравнению с тем, что горело внутри.

Эти занозы были ничто. Просто жалкие царапины в аду, где я сейчас находилась.

Он стоял неподвижно. Как статуя. Без слов. Без эмоций. Только взгляд. И этот взгляд был куда страшнее любого действия.

Что это? Он... сдался?

Я медленно приподнялась, села на край стола. Тело предательски подрагивало. Каждый вдох был борьбой. Плесень в воздухе резала лёгкие, как ржавое лезвие. Я хватала воздух ртом, резко, отчаянно. Будто в комнате заканчивался кислород.

И возможно, так оно и было.

Между нами было расстояние. Достаточное, чтобы попробовать сползти. Попробовать и всё. Как только бедро начало соскальзывать со стола, он шагнул вперёд.

Быстро. Уверенно. Почти как удар.

— Блядь... — прошептала я сквозь зубы.

— Стоит тебе показать хоть тень слабости, и ты сразу бежишь, — выплюнул он, не отводя взгляда. Он пожирал меня глазами, будто видел не человека, а трещины, которые можно дальше разламывать.

Что сейчас блин происходит?

— Ты... Ты... — слова застряли в горле. Буря внутри вырывалась наружу, но не находила выхода. Всё клокотало, и не рождалось ничего, кроме сдавленного дыхания.

— Ты... — повторил он за мной. Не издевательски. Не насмешливо. Почти... странно тихо. Как будто хотел, чтобы я сама закончила.

Но я не смогла. Только выдохнула. Глубоко. С болью. С пустотой.

Тишина затянулась, как трещина по стеклу, невидимая, но предательски растущая.

Он молчал.

И в этой паузе было больше насилия, чем в словах.

Затем дыхание. Глубокое, с примесью раздражённого удовольствия.
И фраза, медленно сползающая с его губ, как яд.

— Амая... ты оказалась удивительно податливой.

Он провёл языком по губе.

Сердце дернулось.

Отвращение разлилось по телу холодной ртутью. Проблема в том, что он был частично прав, и это бесило пуще всего.

— Тебе это по душе, правда? — продолжил он. — Неужели не так?

Его голос был обманчиво мягким, словно тянущийся за тобой шёлк, в котором ты не заметишь затянутой петли.

Каждое слово — тонкая пытка. Грязная, душная. Я чувствовала, как на зубах скрипит злость.

— Что именно мне нравится? — выдавила я, и голос предательски дрогнул.
Но это дрожание не от страха. От усталости быть сильной каждую секунду.

Он склонил голову набок, как будто изучал меня под микроскопом.

— Нравится ощущение боли.
Когда внутри рвёт на части, а ты держишься, не позволяешь себе ни крика, ни слезы. Нравится это вечное напряжение, эта игра в «я всё выдержу».
Ведь ты живёшь только тогда, когда сражаешься, разве не так?

Резкий жест, и его рука взмыла вверх. Я не шелохнулась.
А он... замедлил движение, и, вместо удара, его ладонь легла мне на щеку.

Тепло. Давящее. Унижающее.

Он не гладил. Он отмечал территорию.

Пальцы будто впечатывались в кожу, оставляя незримый отпечаток власти.

Я смотрела прямо в его лицо. В скуластую тень, в прищур, в еле заметную ухмылку на губах.

Слов не было.

Только желание стереть его с лица земли.
Оставалась одна мысль, тяжёлая, как бетонная плита на груди:

Лучше бы он добил меня сразу.

Потому что сейчас, он ломал меня медленно. Уверенно. С наслаждением.
И эта пытка хуже смерти.

Намного.

— Ну же... хватит выедать меня своими прекрасными глазами, Амая.

Он говорил лениво, почти в шутку, но в голосе прятался укол — острый, как лезвие, скользнувшее по горлу не до конца.

— Вали к чёрту, Нираги, — бросила я.

Слова дрожали, как проволока под током. Мозг пульсировал в черепе, как будто кто-то влил в воздух нечто отравляющее, незаметное, но действующее мгновенно.

Вдох, и туман в голове. Ещё один, и реальность поплыла.

Чёрт, как же хреново.

Как будто стены комнаты сдвигались ближе, сжимающе, душащие, и всё происходящее становилось похожим на дурной сон, от которого невозможно проснуться.

Он наконец отнял руку от моего лица. Словно убрал клейкую метку. Там, где было его прикосновение, остался странный холодок. Липкий, словно после мокрой тряпки.

Но он не задержался. Потому что уже в следующую секунду этот холод перешёл в другое, в пульсирующее, неотвратимое тепло на губах.

Слишком близко.

Слишком резко.

Слишком он.

И я позволила.

Не потому что хотела. А потому что хотела знать, что будет дальше.

Где конец.

Когда он сорвётся.

Когда я сорвусь.

Он впился в мои губы. Поцелуй был жестокий, лишённый нежности. Как наказание. Как предупреждение. Как контроль.

Он не целовал, он забирал. Всасывал, тянул, кусал. Он бил поцелуем, будто хотел, чтобы я помнила вкус своей беспомощности.

И всё же... я не остановила.

Я чувствовала, как губы вспыхивают болью. Как кожа там трескается от натиска. Но всё это было фоном. Потому что главное происходило внутри.

Потому что, несмотря ни на что, я не хотела это останавливать.

Я хотела знать, чем всё закончится.
Станет ли это финальной сценой перед выстрелом в голову, или концом, в котором я останусь жива, но настолько униженной, что смерть покажется ничем.

Я же видела оружие.

Пистолет в заднем кармане его штанов. Маленький, чёрный, опасно молчащий.
Он точно был готов меня убить. Без колебаний. Без пафоса.

Но сейчас... его мысли были не о выстреле.

Он думал обо мне.

О губах, которые он рвал. О теле, которое дрожит, но не сопротивляется. Хотя мне и хотелось сопротивляться, тело будто подчинялось чужой воле.

Нираги легко притянул меня к себе, сдавив мои бока, словно знал каждую мою уязвимость. Он не отрывался от поцелуя, если вообще можно было назвать это поцелуем. Это было нечто иное. Грубое, напористое, невыносимо настойчивое. Похоже, он заключал пакт насилия с моими губами, рвал их, будто пытался стереть границы между нами силой.

Его руки без стеснения скользнули к талии. Движения были уверенные, почти механические. Как будто он делал это сотни раз, и каждый раз ему это сходило с рук.

Я не отвечала на его поцелуй.

Намеренно.

Не пускала его глубже. Не давала ему это чёртово разрешение. Хотя, он и без него шёл дальше, будто я была просто очередной ступенью в его чёртовом удовольствии.

Извращенец.

Интересно, скольких он уже так перелапал? Скольким угрожал смертью, чтобы получить желаемое?
Ставлю на десятки. Может, сотни.

Наконец он оторвался от моих губ. Я довольно громко вздохнула, как после долгого погружения под воду.

Губы пульсировали. Чувствительность исчезла. Было ощущение, что они побелели или посинели. Просто перестали быть частью меня. Он выжег их своим прикосновением. До последней искры.

Он молчал. Лишь смотрел.

А потом... обе его руки скользнули под мою кофту. Поддев ткань, он резким движением стянул её с меня, будто рвал пелену, за которой я ещё пряталась.

Кусок одежды, что прикрывал хоть какую-то часть моего тела упал, и я почувствовала, как всё внутри сжимается.

Этот жест обжёг сильнее, чем его губы.
Словно само помещение шептало:

ты совершаешь ошибку.

Словно стены этого места знали, чем всё закончится, и с сожалением наблюдали за моей беспомощностью.

Но я не остановилась.

Нет.

Потому что решение бороться или позволить — я приму потом.
Когда смогу снова дышать.
Когда вернётся контроль.

Когда я снова стану собой.

— Прекрасно... — выдохнул он, растягивая слово, как будто смаковал саму мысль.

Сделал глубокий вдох, короткий, почти нервный выдох, словно собирался с силами перед чем-то тяжёлым. Перед тем, что казалось ему необходимым. Или же неизбежным.

Резким движением он потянул меня за бёдра, заставляя лечь на деревянную поверхность полностью.

Спина протестующе встретила холод и шершавость старого стола, и я едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть от новых заноз, впивающихся в кожу, как голодные иглы.

Он начал стягивать с меня штаны, и в тот момент случайно задел рану на ноге.

Острая, резкая боль, словно молния, прошила бедро. Я зашипела сквозь зубы, сжав челюсти, и прищурилась от волны дискомфорта.

Но он не отреагировал.

Ни звуком, ни взглядом. Будто эта боль — несущественная помеха на пути к его цели.

И вот я лежала перед ним почти оголённая.
На мне остались только остатки одежды — бельё, символическое прикрытие, которое ничего не скрывало от его взгляда.

Но странно, я больше не чувствовала себя беззащитной.

Наоборот. Было ощущение, что он тот, кто теряет контроль. Что его жажда поглощала его настолько, что затмевала рассудок.

И, чёрт возьми... мне это нравилось.

Никто никогда не смотрел на меня с таким желанием. Желанием, в котором не было нежности. В котором было что-то опасное, дикое, пугающее до озноба, но от этого только сильнее втягивающее.

Он начал раздеваться сам.

Снял рубашку. Небрежно, как будто выбрасывал лишнее. Его тело оказалось... странным. Не идеальным. Костлявым, но с определённой жёсткой мускулатурой.

Тело выжившего, а не красавца.

Я пыталась не выдать, что смотрю. Что это тело интересует меня ничуть не меньше, чем моё его.

Но дыхание уже стало чаще, а глаза чуть дольше задерживались на ключице, на линии живота, на напряжённых сухожилиях на его руках.

Он навис надо мной.

И мне показалось, будто теперь занозы покрывали не только спину, но и душу.

Каждое движение, каждый взгляд, каждое прикосновение были как щепки, впивающиеся в кожу изнутри.

Он выбрал для этого момент и место, будто бы издеваясь. Старый стол, пропитанный пылью и временем, воздух, пропитанный затхлостью и предчувствием. Совсем не сцена из романтического сна. Но, возможно, это и было то, чего мне так не хватало.

Потому что в этом, во всём была я.

И он.

Два существа на грани. Готовые шагнуть дальше.

— Если я сниму с тебя бельё... — его голос прошёлся по моей коже, как лезвие, медленно, почти ласково. — Обратной дороги не будет. Я потеряю голову. Совсем.
Ты можешь ударить меня прямо сейчас, Амая. Но ты же понимаешь, это ничего не изменит. Ты не убежишь. Не успеешь. Так что подумай. Последний шанс.

Слова впивались в моё сознание, как колья.
Повторялись. Тяжелели внутри. Но я уже знала ответ.

Почти без эмоций, приподняв бёдра, я позволила ткани исчезнуть с моего тела. Он не ожидал. Его глаза дрогнули. Он хотел сопротивления. А получил согласие.

Жесткое. Молчащее. Осознанное.

Когда исчез бюстгальтер, всё стало реальным.

Он не стал тянуть.

Губы обрушились на моё тело. Он не целовал, он захватывал, грыз, оставлял следы, как метки на своей добыче.

На синяках и ранах он задерживался. Словно находил в них особую ценность. Он вылизывал их, проходился языком кругами, а когда я дёргалась от боли, прижимался ещё сильнее.

Не давал расслабиться. Не позволял забыть.

Я кусала губу, чтобы не закричать.
Мои пальцы впивались в стол, ощущая каждую занозу, как подтверждение реальности.

Больно.

Достаточно, чтобы выгибать спину. Чтобы забыть, где я и кто передо мной.

И вдруг. Он замер.

Я почувствовала, как его рука опустилась вниз, скользя медленно, будто с каким-то извращённым благоговением.
Холодный, сухой кончик пальцев коснулся моего влагалища.

Всё тело отреагировало инстинктивно.

Вздрогнуло.

Я не издала ни звука, но дыхание сбилось.
Ритм сердца стал громче, будто бился прямо в ушах.

Он не двигался резко. Он изучал. Властвовал. Его прикосновение не было ласковым, оно было контрольным. Как будто он пробовал, сколько ещё может себе позволить.

Как далеко готова зайти я.

И вот в этой тишине, между холодным воздухом, старым деревом под спиной, его телом надо мной и его пальцами на мне с моего рта вырвался первый стон, который я так пыталась задержать в себе.

Он начал медленно погружать пальцы в меня. Так неторопливо, будто бы хотел, чтобы я прочувствовала каждую долю секунды.

Его прикосновения, они были расчетливыми. Будто бы он следил за каждым движением моего тела, подстраиваясь под ритм моих внутренних дрожей.

Мой позвоночник напрягся, как струна. Веки задрожали. Оперевшись на локти, я ощущала, как холод досок впивается в кожу, но это было где-то на фоне. Боль была лишь частью картины. Я уже не знала, что вызывает мурашки, его пальцы или ощущение собственного бессилия.

Нет. Не бессилия. Выбора. Горького, но осознанного.

Мне давно не семнадцать. Я не девочка, которая надеется, что всё закончится сказкой. Я понимала цену желания. И последствия.

Он не торопился. Двигался так, будто знал, что ускорение будет для меня наградой, которой я не заслужила. Бёдра подрагивали, предательски подаваясь ему навстречу. В горле пересохло, сердце било в висках. Всё смешалось — унижение, напряжение, тепло.

Он замер. Вынул руку. Лишив меня той самой линии на грани срыва.

Я распахнула глаза, не сразу поняв, почему он остановился. Но он уже потянулся к заднему карману брюк. Внутри всё оборвалось. На миг я подумала о пистолете. Возможно, сейчас всё закончится пулей в грудь.

Но его пальцы скользнули в другой карман.

Серебристая фольга. Маленький прямоугольник, слегка помятый. И он показался мне очень знакомым.

— Это тот... — прошептала я, и голос мой был похож на трещину в стекле.

Он кинул на меня короткий взгляд.

— Да. Тот самый. — Его голос стал ниже, насыщеннее.
— Ты ведь сама его принесла. Не как все, не еду, не воду, не оружие. Презерватив. Словно интуиция тебя не подвела. Он усмехнулся, и эта усмешка обожгла меня хуже огня.
— Почему бы не воспользоваться тем, что сама посчитала нужным спасти?

Удар по сознанию был медленным, вязким, как гудрон. Я не могла ответить. Просто молча покачала головой.

Он обхватил упаковку четырьмя пальцами, разрывая фольгу.

Звук был почти болезненно отчётлив.

Что-то внутри меня сжалось, и в тот же миг, парадоксально, отпустило. Точка невозврата уже была позади.

Я не отводила взгляда. Я чувствовала себя загнанной, прижатой к краю пропасти. Но при этом чертовски живой.

Он медленно стянул с себя штаны, не спеша, словно хотел продлить это напряжённое предвкушение. В его руках блеснул тонкий футляр из прозрачного материала. Когда-то это называли натуральным латексом.

Надевая его, он посмотрел на меня внимательно, неотрывно, как будто читал по глазам мои мысли.

Я едва успела вдохнуть, как он приблизился, и в следующее мгновение медленно, с чувством начал входить в меня.

Не резко, не торопливо, а так, будто хотел, чтобы я прочувствовала каждую секунду, каждую грань соприкосновения. Его ладони легли мне на бёдра, уверенно и властно. Он словно дирижировал движением моего тела, задавая ритм. Пальцы глубоко вонзались в кожу, сжимали и притягивали меня к нему, не давая отстраниться ни на сантиметр.

С каждой секундой я чувствовала, как всё внутри становится горячее, как тело подчиняется не разуму, а его движениям. Когда он окончательно вошёл, у меня перехватило дыхание. Не от боли, нет, от резкого прилива тепла в грудной клетке, как будто лёгкие наполнились огнём.

— Чёрт... — выдохнула я, почти беззвучно, и закрыла глаза.

Он двигался глубже, увереннее. Его движения не были грубыми, они были точными, осознанными, и от этого они проникали не только в тело, но и в сознание.

Когда он заметил, как я начинаю терять контроль, дыхание сбивается, мышцы живота дрожат, он мягко, но настойчиво притянул меня за плечи ближе, выше, прижав к себе. Его губы вновь нашли мои, и на этот раз поцелуй был иным, не страстным, а сдержанным, с нотками утешения. Он будто хотел забрать часть моих эмоций, растворить их в себе, погасить бурю.

Но это не сработало. В тот момент, когда оргазм подбирается всё ближе, чувства становятся обострёнными до предела. Ты ощущаешь всё: холод воздуха на коже, влажность, едва заметный изгиб его бедра, как звук его дыхания отдаётся эхом в собственном теле.

Я любила это, это нарастание, эту близость к внутреннему взрыву.

Он чувствовал, что я на грани, но не сбавлял темпа. Его таз двигался быстрее, резче, и в какой-то момент я не выдержала. Тело выгнулось дугой, я вскрикнула, приподнялась, почти теряя равновесие.

Он поймал меня руками, удержал, не давая отпрянуть, но не остановился. Движение продолжалось, как будто это была не кульминация, а только начало.

— Господи... — прошептала я, и вскоре, вместо удовольствия, пришла лёгкая боль.

Нет, не лёгкая.

Боль была яркой, резкой, как продолжение наслаждения, которое зашло слишком далеко.

— Нираги... — с трудом выговорила я, цепляясь за его плечи, вжимая в них ногти.

Он посмотрел на меня с лёгкой тенью усмешки и прошептал прямо в ухо, низко, почти мурлыча:

— Тише, Амая... будь умницей. Потерпи.

И я послушалась. Потому что в этот момент, несмотря на всё, я была целиком в его власти — телом, разумом, дыханием.

Поджав губы, я вжалась в его тело до боли, будто в последний раз, не от страсти, а от отчаяния, инстинктивно, как жертва, что хватается за палача, не зная, куда бежать.

Мои руки дрожали, но сжимали его с такой силой, что пальцы начали неметь. Он сделал последний резкий толчок.

Его тело дёрнулось, как у животного, испустившего последний хрип, и он внезапно отпустил меня, оставив рухнуть на стол.

Моё тело тяжело упало на холодную поверхность, глухо ударившись позвоночником. Легкая боль пробежала вдоль спины, как крошечная искра, оставляя за собой след.

Внутри всё продолжало пульсировать, не сладко, не приятно, а как откат после удара: глухое, тягучее, болезненное биение, от которого хотелось вырвать изнутри себя всё.

Я лежала, глядя в потолок. Он начинал расплываться, словно поверхность воды, в которую уронили камень. Потолок дрожал. Мерцал. Я моргнула.

Нет, не потолок.

Это я.

Это я дрожу. Я растворялась. Становилась размытым пятном.

Дышать было тяжело, будто внутри что-то сжалось и не отпускало. Сломанное. Скомканное. Тело болело, как после аварии.

— Хрень, — прошептала я, почти беззвучно, ощущая, как по лбу скатывается капля пота.

Я провела рукой по лицу. Кожа казалась чужой, как маска, надетая не на то лицо.

Всё ещё обнажённая, я села, опираясь руками о край стола, и только тогда заметила движение.

Он застегивал рубашку. Его движения были неторопливы, почти вальяжны, как будто он только что вышел из душа. Никакой неловкости, никакого взгляда назад. Спокойный, уверенный в себе до мерзости.

Я распустила волосы, чувствуя, как они прилипли к спине и плечам.

Жарко. Тошнотворно липко.

Собрала их снова в хвост, так было проще дышать.

— Надеюсь, ты остался довольным, — резко бросила я. Холодно. С вызовом.

Он обернулся. Улыбка скользнула по его лицу, будто я только что сказала комплимент.

— Я удовлетворён, — произнёс он мягко, спокойно, как будто обсуждал выбор вина.

Он подошёл ближе.

Его рука скользнула по моей груди, не спеша, будто он всё ещё имел на это право. Пальцы задержались, и тут же ушли.

Он отступил на шаг.

— Наверху есть кровать. Я буду ждать тебя там, — сказал он, уже отворачиваясь.

И ушёл. Просто. Легко. Без оглядки.

А я осталась, всё ещё обнажённая, с ногами, свесившимися со стола, с ощущением, будто меня оставили разрезанной напополам. Пустой. Опустошённой. Грязной.

Вот теперь я действительно могла называть себя идиоткой.

Я позволила. Я допустила. Он играл, а я притворялась, что умею играть по его правилам. Но всё, что было, это я. Раздетая. Распластанная. Разбитая.

— Гад, — выдохнула я, склонившись вперёд.

Я медленно встала, накинула на себя одежду, каждая складка была пыткой. Всё липло к телу. Хотелось вырваться из этой кожи, сбежать из самого себя.

Душ. Мне нужен был душ.

И не просто горячая вода, мне нужно было смыть его остатки.

Я поспешно накинула рюкзак.

Всё. Нужно валить.

Здесь оставаться нельзя. Пока ночь еще укрывает улицы, пока он ждёт наверху, я уйду.

Надеюсь, мы больше не встретимся.

Найди меня. Пожалуйста.