Из крайности в крайность
Я что, шавка у него на привязи?
Так и чувствую себя, когда он вжимает в спину эту железную хрень. Не просто держит, а специально давит, будто выискивает каждый позвонок, каждую кость, проверяя, сколько я выдержу, прежде чем сорвусь.
Это не боль — это раздражение, липкая дрожь, которая бесит сильнее, чем сама угроза.
Я иду молча, не оборачиваюсь. Слишком покорно. И именно это злит больше всего.
Лучше бы я ослепла.
Тогда не пришлось бы снова и снова ловить его самодовольную, кривую рожу боковым зрением.
Он идёт медленно, намеренно. Шагает так, словно сам хозяин этого гнилого пространства, хотя цели у него нет. Это видно: он водит меня кругами, как будто наслаждается спектаклем, где я марионетка.
Молчаливый псих.
И эта вязкая тишина давит сильнее, чем холодный металл у спины.
Я чувствую, как в груди начинает копиться злость, как в горле клокочет. Тишина разрывает барабанные перепонки, и я решаюсь её сломать.
— Ты можешь уже прекратить тыкать в меня этой хернёй?! — выстреливаю я, резко разводя руки в стороны и разворачиваясь лицом к нему.
Движение получилось довольно резким. Любой другой дёрнулся бы от неожиданности, но он нет. Нираги даже не моргнул. Только сильнее вжал оружие в ладонь, удерживая меня на прицеле.
— Не бесись, — лениво, с привычной ядовитой интонацией бросает он. Его голос скользит, как яд по коже. — Возможно, и ты когда-нибудь сможешь наставить на меня ствол.
Он выдерживает паузу. Глаза цепляются за мои, потом дуло медленно опускается вниз. Он не убирает его совсем, просто крепко держит. — Если, конечно, захочешь.
Я шумно выдыхаю, откидываю прилипшие к вискам волосы. Они мокрые, спутанные, и в этом сплетении пыли, пота и крови я сама себе кажусь уродливым чучелом. Кожа липнет, одежда тяжёлая, грязная. В такие моменты вспоминается Пляж. Гнилое место, но там хотя бы можно было смыть всё это с себя.
— Чего ты добиваешься, Нираги? — спрашиваю, останавливаясь и вставая как вкопанная. Голос звучит хрипло, но твёрдо.
Он тоже замер. Только его глаза скользят по мне, от плеча до шеи, до лица. Эти движения холодные, ленивые, но в них столько расчёта, что от этого внутри всё сводит.
Ублюдок.
Только бы сейчас его больные фантазии не включились.
— Ничего, — наконец отрезает он. Сухо, будто это слово для него не имеет веса. — Просто хотел отдать тебе кое-что...
Улыбка растягивает его лицо, и я ненавижу её всей кожей. Она не просто мерзкая, заразная, как болезнь.
Он тянется в задний карман штанов.
Я тут же делаю шаг назад. Ноги сами отступают. Глаза приклеены к его рукам. Я понимаю, что он не убьёт меня. Не сейчас. Он слишком хочет, чтобы это случилось в другой момент.
Более удобный, более изощрённый.
Пистолет.
Он достал мой пистолет.
Мозг будто споткнулся, не сразу переварив то, что увидели глаза. Но тело сработало быстрее. Я навалилась на него, резко, в сторону оружия, жадно тянулась к металлу, словно к глотку воздуха.
— Тихо... — протянул Нираги, вытягивая руку вперёд, а вторую, с моим пистолетом, заводя за спину.
Злость внутри зашипела, как перегретая вода на раскалённой плите.
Мне нужен этот ствол.
Нужен до дрожи в пальцах, до боли в зубах. Я слишком долго хожу голой, безоружной, и это жрёт меня изнутри.
— А!.. — вырвалось у меня глухо, и я отпрянула на шаг. — Да что ты опять хочешь? Отдай. Просто отдай мне это! — мой голос сорвался на крик. Горло сжалось, будто кто-то вдавил в него кулак. — Что тебе надо? Что ты от меня опять хочешь, чтобы ты наконец отвалил?!
Я сама слышу, как срываюсь.
Я смотрю на него и понимаю, что хочу вцепиться пальцами в эти его волосы, чёрные, густые, цвета смолы. Дёрнуть изо всей силы, до корней, до крови. Хочу слышать, как он зашипит от боли. Эта картинка въедается в голову, как наваждение.
Увидеть, как он наконец-то морщится от боли.
Челюсти сводит от злости. Всю жизнь я умела держать агрессию под замком. Но рядом с ним внутри меня пылает ад, и этот огонь я не умею гасить. С ним я превращаюсь в нечто чужое — в худшую версию себя.
Словно он сам перепрошил мой мозг, подменил оригинал.
И всё равно... мне до боли знакомо это чувство.
Как будто я всегда такой и была, просто тщательно прятала.
Он давит одной своей физиономией. Каждый взгляд, каждая ухмылка — как удар. И я решаю, что с меня достаточно.
Я не собираюсь снова в это играть.
Резко разворачиваюсь и иду прочь. Быстро, да так, будто хочу выкинуть из себя всё это дерьмо. Хрен с ним, с этим пистолетом.
Хрен со всем.
Я прохожу всего несколько метров, и воздух разрывает выстрел. Глухой, тяжёлый. Пуля врезается в землю сбоку, прямо у моих ног. Земля сыплется на обувь. Я вздрагиваю, сердце резко подпрыгивает, но шаг не сбивается.
Я упрямо делаю ещё пару шагов.
— В прошлый раз, когда ты решила убежать, — его голос звучит спокойно, — ты заработала небольшое ранение.
Он делает паузу, и на его лице появляется тень ухмылки.
— Хочется повтора?
Я останавливаюсь. Поворачиваюсь к нему. Смотрю прямо в глаза. В груди все еще гулко билось сердце, дыхание сбивалось, будто в легкие накачали дым, и каждое слово давалось с усилием.
– Что. Ты. Хочешь? – я растянула фразу, будто давила ее осколками зубов, делая паузы, чтобы не сорваться на крик.
Он продолжал идти ко мне. Не спеша, но слишком уверенно, как человек, который всегда знает, что победа уже в его кармане.
И самое мерзкое, он не отводил взгляда. Его глаза прожигали меня насквозь.
– Мне нужна твоя помощь, – произнес он ровно, будто речь шла о чем-то обыденном.
Помощь? От меня? Ему? Да он бы скорее язык себе откусил, чем признался, что реально в ком то нуждаеться.
– Что?.. – я скривила губы, не пытаясь скрыть скепсис.
– Потом объясню. А сейчас... не хочешь найти что-то перекусить? – сказал он так легко, словно мы выбирали ресторан из списка на телефоне, а не топтались посреди руин, где каждое движение отдавало смертью.
Я не ответила.
Просто вдохнула глубже, будто заталкивая в себя остатки самообладания, и шагнула к нему навстречу.
Снова.
В очередной раз.
И чувствовала себя так, словно тянусь к нему не по
своей воле, а на невидимой цепи.
Я могу огрызаться, могу злиться, но в итоге иду...
***
Город лежал под черным покрывалом ночи. Тьма не просто спрятала улицы, она будто проглотила их. В ней исчезло все: линии домов, трещины асфальта, даже воздух казался густым, как сажа.
Но он видел все.
Черт возьми, он всегда видел.
Не знаю, что именно — очертания зданий или каждое мое движение, но ощущение было таким, что его глаза вцепились в меня железными крюками. И если бы он вдруг отвел взгляд, эти крюки вырвали бы глазницы наружу.
Мне бы хотелось на это посмотреть.
Мы шарились среди руин, высматривая хоть что-то съедобное и хоть что-то, что можно поджечь. Спички. Зажигалку. Любой огонь. Нужно костер развести. Чтобы не околеть ночью. Чтобы согреть руки. Чтобы приготовить, если вдруг повезет найти еду.
Мы нашли консервы, всего две банки. И сок. Срок годности вышел пару месяцев назад. Я бы выбросила его, даже не задумавшись, но Нираги ухмыльнулся, будто нашел золото, и залпом выпил.
Стоял, запрокинув голову, и пил этот тухлый сок так, словно дегустировал коллекционное вино. А я молча смотрела и мысленно желала, чтобы его кишки вылезли наружу длинным клубком. Или, если вселенная сегодня добрая, чтобы он хотя бы тихо сдох от отравления.
Спички нашлись.
И место для костра тоже.
Полуразрушенное здание, от которого остались только две стены.
Ветер туда почти не задувал, было не так холодно, и там можно было спрятаться. Пламя должно было разгореться без проблем.
За все это время Нираги ни разу не опустил оружие.
Даже когда мы собирали сухие ветки, даже когда я тащила обломанные доски, я чувствовала на себе дуло. Оно будто жило своей жизнью, следило за мной отдельно от него. Оружие дышало мне в спину. И от этого хотелось взорваться, или разорвать его на части, пока он так спокойно держит меня на мушке.
Нираги сунул в костёр какую-то щепку, и пламя вспыхнуло ярче, осветив его лицо рыжим светом, словно вытащив наружу все тени.
Холод был липким, цеплялся за кожу, полз внутрь.
Я развязала футболку, до этого затянутую на узле. Ткань осталась мято-кривой в том месте, где раньше тянулся тугой комок. Футболка и без того висела на мне мешком.
Я подобрала ноги, спрятала их под неё, обняла колени руками, хотела хоть как-то запечатать в себе тепло.
Я до сих пор не понимала, что, чёрт возьми, делаю рядом с Нираги.
Тьма вокруг давила, костёр лишь подкидывал иллюзии уюта, а в животе бурлило раздражение, вперемешку с голодом.
Я смотрела в огонь, следила, как искры рвутся в воздух, словно пытаются сбежать. Я почти ощущала их свободу, пока тепло не коснулось лица. Горячие потоки ласкали кожу, и я на мгновение позволила себе вдохнуть глубже, будто действительно могла согреться.
Но иллюзия рухнула, как только он загородил огонь.
Нираги встал передо мной, держа в руках две консервы. Обе — тушёнка.
Ну нет.
Я ненавидела тушёнку.
Всегда.
В ней было что-то... мёртвое.
На вид — серо-бурое месиво, будто его уже кто-то пожевал и выплюнул обратно в банку. Запах всегда отдавал железом, жиром и чем-то тухлым. И вкус не лучше.
Он протянул мне банку.
Я взяла её молча, крутанула в руках, проглотила слюну.
— Ты не мог найти что-то съедобнее? — процедила я, прищурившись и бросив на него взгляд из-под лба.
Нираги опустился напротив.
Автомат оказался между его колен, дуло направлено на меня, как всегда. Его пальцы ловко ковыряли крышку.
Запах тушёнки ударил первым же порывом. Желудок скрутило, не от голода, а отвращения.
— А ты не могла найти хоть что-то сама, — его голос был севший, хриплый, будто связки давно изжили своё. — Пока я шарил, ты только думала, как от меня смыться. Так что радуйся, что есть хоть это.
Он зачерпнул пальцами кусок и сунул себе в рот.
Чавканье раздалось таким мерзким, будто он намеренно смаковал каждое движение. Он облизывал пальцы, шумно втягивал воздух, снова залезал в банку. Его жевание влажное, липкое, с противным хрустом жира.
Меня сейчас вырвет.
Я морщилась каждый раз, когда он открывал рот.
Хотелось отвернуться, но взгляд снова возвращался к этой картине. Меня тошнило от одной мысли, что придётся есть то же самое. Но пустой желудок рвал изнутри, и в голове уже не было места гордости.
И всё равно... тушёнка оставалась для меня олицетворением мерзости. Даже смерть иногда казалась привлекательнее, чем эта банка с серым месивом.
Я вцепилась в банку так, что костяшки побелели, и медленно подковырнула крышку. Металл со скрежетом поддался, резанул слух, и тут же в нос ударил такой вонючий пар, что глаза защипало. Я резко отвернулась, закашлялась, сглотнула тошноту.
Запах был тяжёлый, тухло-мясной, словно на солнце разложили дохлого пса и сверху полили протухшим жиром.
— Чёрт, — выдохнула я, сморщив нос. — Кто вообще додумался это есть?
Но голод уже крутил кишки.
Пришлось заглянуть внутрь.
Серая жидкость блестит от жира. Сверху прилипли странные жилки, которые выглядели так, будто их вытащили из канализации.
Я поёжилась.
Даже собакам бы не дала.
Но выбора у меня не было.
Стиснув зубы, я зачерпнула пальцами кусок и сунула в рот.
Он сразу прилип к нёбу, волокнами развалился на клочья и застрял между зубами. Каждое движение челюсти только усугубляло. Жилы тянулись, как резина, не рвались, а жир расползался вязким налётом по языку. В горле тут же поднялась тошнота, глаза заслезились. Я прикрыла рот рукой, чтобы не выплюнуть все это в костёр.
Я жевала, давилась, и всё равно пришлось проглотить. С усилием, с внутренним рывком. Глоток прошёл, словно куском грязи меня протолкнули изнутри. Желудок сжалo, я чуть не вывернула сама себя.
— Та хрен с ней! — сорвалось с меня.
Я рванулась и со всей силы швырнула банку в стену. Металл грохнул, жирные ошмётки тушёнки брызнули во все стороны, прилипнув к камням.
Нираги ухмыльнулся.
Медленно, нарочито. Он поднял свою банку, будто специально показывая, и метнул в ту же стену. Та глухо ударилась и отлетела обратно.
Пустая.
Ни одного кусочка.
Он сожрал всё.
Его лицо оставалось спокойным. Он глубоко вздохнул и откинулся назад. Автомат он все еще держал на коленях, но руку всё же опустил на курок, однако с таким видом, что палец мог нажать в любую секунду.
— Ну, расскажешь, зачем пляж подорвала? — его голос ударил. Внутри отозвалось мерзко, как будто та же тушёнка снова прилипла к моему рту.
Я вскинула взгляд, в голосе скользнула агрессия.
— Пляж?.. А тебе разве это не известно?
— Хочу услышать твою версию, — ответил он тише, но ещё опаснее. Уселся удобнее, опираясь спиной на камни, будто собирался слушать долго.
Я замолчала.
Пальцы сами собой перебирали воздух, нервно, как будто искали за что зацепиться.
Я наклонилась, подняла тонкую палку, повертела её в руках, и метнула в огонь. Дерево треснуло, вспыхнуло искрами.
— Просто люди должны платить за свои поступки, — сказала я ровно, коротко.
Он вскинул бровь и усмехнулся так, будто я только что ляпнула детский бред.
— Будто ты знаешь, как правильно выставлять счёт за эти поступки, Амая. Подрыв пляжа был никчёмным. Если бы Шляпник не держался за это место, он бы остался жив.
Я нахмурилась, глядя на него с непониманием.
— И?.. Но умер же. — голос мой сорвался на вызов. — И выставлять счёт я умею. Уж поверь.
Он не стал отвечать сразу. Просто молча смотрел мне в лицо, прямым, давящим взглядом.
Я выдержала паузу, но не встретила его глазами. И всё же боковым зрением я уловила, как угол его рта снова дрогнул. На этот раз усмешка была уже не просто холодной, в ней сквозила издёвка.
Это зацепило.
Внутри что-то щёлкнуло, и злость поднялась из самых глубин.
В памяти, будто вспышкой, вырвались картинки: тело отца, надрезанный живот, кровь, впитавшаяся в пол. Окровавленный нож на нашем пороге.
И та мерзкая деталь — никаких чужих отпечатков.
Только ДНК отца.
Как будто он сам вонзил клинок себе в живот.
Меня передёрнуло.
Нираги ещё смеет сомневаться, что я умею заставлять людей расплачиваться за свои поступки?
— Ты считаешь, что я не могу? — я резко вскинула руки в стороны, голос сорвался на крик. С колен соскользнула футболка.
— Да, — лениво протянул он, улыбаясь и скрестив руки на груди. Его спокойствие только больше разжигало ярость.
Сердце колотилось так, будто хотело пробить рёбра изнутри. Воздух заходил рывками, дыхание стало неровным, с хрипотцой.
— Я, блядь, жизнь себе в хлам угробила только ради того, чтобы отомстить за смерть отца! — слова вырывались криком, сорванным, оглушающим. — А ты мне говоришь, что я не умею?!
Я резко поднялась на ноги. Руки дрожали, грудь вздымалась. Я чувствовала, что ещё секунда, и сломаюсь, но злость удерживала меня на грани.
— Воу, — спокойно бросил он. — Да не кипятись ты так.
Это спокойствие.
Я хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.
Эта тема — как заноза, засевшая под кожу. Смерть отца преследует меня всегда. Куда бы я ни шла, с кем бы ни была.
Она идёт за мной.
Я сжала губы в тонкую линию, смотря на него сверху вниз. Горло сдавило, глаза налились тяжёлым жжением, и казалось, что слёзы вот-вот прорвутся.
— Ты просто не понимаешь... — выдохнула я, голос дрогнул, но я заставила себя говорить. — Ты просто бездушное чмо, которое даже не попытается меня понять. Не знаешь — не говори.
— Я хочу знать, — спокойно сказал Нираги. Голос его был низкий, без тени колебания. Он похлопал ладонью по земле рядом с собой, будто приглашал сесть.
И это спокойное, нарочито уверенное движение раздражало.
Я провела ладонями по лицу, медленно, хотела стереть с кожи всё напряжение, всю злость, что копилась все это время.
Глаза закрылись сами собой, и я выдохнула так тяжело, словно из груди вытянули последние силы.
Мне было плохо.
Слишком плохо.
Я чувствовала, как будто тонкая трещина в моей броне расползается шире с каждой секундой.
Я теряла себя.
Я встала и начала ходить вокруг костра. Круг за кругом, медленно, бесшумно. Под ногами хрустели камни, сухая земля осыпалась мелкой пылью, а треск огня только усиливал гнетущую тишину. В этом звуке будто билось моё сердце. Нираги же просто наблюдал. Его взгляд я ощущала кожей, как чужие пальцы на затылке.
Мне нужно угомониться.
— Ну же... — повторил он. На этот раз ладонь его глухо шлёпнула по земле, требовательней, резче.
Я остановилась.
Сердце толкнуло в рёбра.
Решилась.
Вернулась и села. Не так близко, как он хотел, оставила метр. Моё расстояние, моя линия обороны.
Я сунула пальцы в землю и принялась перебирать её, ощущая влажную грязь, холодные камешки, сухие крошки пыли. Я будто искала концентрацию в этих мелочах, иначе просто развалилась бы на куски.
— Моего отца убил один человек, — слова вырвались тяжело, как будто через камень в горле. — Он умер у меня на глазах. Рядом. — Я сглотнула, но воздух всё равно застрял. Лёгкие сжимались, отказывались пускать новый вдох.
Казалось, что мир вокруг становится теснее.
Глаза налились болью, но я упрямо держала слёзы.
Чёрт, я не дам себе разломаться перед ним.
— Это... довольно грустно, — протянул Нираги, лениво глядя куда-то в сторону, словно слушал краем уха.
Я резко отвела взгляд к огню.
Пламя металось, выгрызая искры из сухих веток. Я заговорила тише, но каждое слово резало изнутри.
— Я хочу убить его убийцу. Не просто убить... — я глотнула, чувствуя горечь во рту. — Я хочу, чтобы он умирал медленно. Чтобы осознал. Чтобы понял, что никому не нужен. Чтобы под конец не осталось никого, кто бы мог по нему скучать. Я хочу, чтобы он сдох в пустоте. Совсем один. — Я сделала паузу, и пламя отражалось в моих глазах. — Я мечтаю об этом дне.
— М-да... — Нираги покачал головой, губы чуть тронула ухмылка. — Ты реально немного это.
Я резко повернула к нему лицо, но он меня опередил.
— Хочешь, я помогу тебе?
Его слова пронзили, как нож.
Я замерла.
Медленно, нарочно медленно, я подняла взгляд и встретилась с ним.
Прямо. В глаза.
И впервые за всё это время я увидела не ухмылку, не холодное издевательство, а что-то другое. Он говорил серьёзно. От этого внутри стало ещё тревожнее.
— И чем же? — мой голос прозвучал хрипло, с недоверием. Он не умел помогать. Это бред.
— Я могу помочь тебе убить его, — произнёс он чётко. — Ты ведь знаешь кого именно?
Я прищурилась, словно пытаясь прожечь его насквозь.
Подвох должен быть.
Это же Нираги.
Я знала, кто убийца. Это не было тайной. Просто полиция даже не пыталась довести дело до конца. Слишком быстро замяли. Слишком резко поставили точку, когда всё только начиналось. Было очевидно: кто-то вмешался.
И мне даже пришлось менять фамилию. Я взяла мамину. Под предлогом — «хочу забыть отца быстрее». Она не возражала. Даже одобрила. Ей её фамилия всегда нравилась больше. Она любила её. А папину так и не приняла, даже когда выходила замуж.
Любила ли она его?
Очень.
Ирония в том, что убийца признался сам.
Не знал, кто я.
Просто по пьяни проболтался. Сказал, что совершил «маленький грешок ради большого достатка».
Маленький грешок.
Эти слова я слышу до сих пор, они жгут.
А дальше стало ещё хуже.
Я поняла, что вышла замуж за убийцу собственного отца. И я знала. Сделала это сознательно. Закрыла глаза. Потому что мне было выгодно.
Да, ради выгоды я легла в постель с человеком, из-за которого папа истёк кровью у моих ног.
И это выворачивало сильнее, чем любая вонь тушёнки, чем любое унижение.
С одной стороны, Нираги был идеальным вариантом для мести. Я видела, как он издевался над людьми, наслаждался властью и страхом в глазах.
Именно это мне и нужно было. Даже если ради этого придётся платить собственной гордостью, даже если придётся идти на жертвы.
— Что ты хочешь... — выдохнула я резко, голос прорывался сквозь напряжение, почти сдаваясь.
Он наклонился чуть ближе, глаза холодные, неизменные, и сказал.
— Хочу, чтобы ты отдалась мне. Но по своей воле. Хочу увидеть тебя без отчаянной попытки убежать.
Он может думать о чем то другом, не об попытке засадить хоть кому-то?
Нет, никогда. Даже мысли об этом вызывали внутреннюю горечь и раздражение одновременно. Я хотела отрицать, отказаться.
Отдать себя ему?
Опять.
Но прежде чем я успела сказать хоть слово, он перебил меня.
— Ну, не хочешь... как хочешь.
Он потянулся, как будто это был обычный день, а не разговор о мести, о жизни и смерти. Внутри всё скручивалось, сердце колотилось. Я понимала, что мне нужна смерть этого мужика, но не ценой того, чтобы потерять себя. Чтобы отдаться Нираги и позволить ему чувствовать, что мне это нравится...
И всё же что-то тянуло меня. Даже против воли. Даже если это унизительно, если придётся терпеть, ради его убийства, ради мести отца, возможно, я смогу...
Я опустила глаза на пламя костра, пальцы сжались в кулаки, а голос вышел почти шёпотом.
— Ты обещаешь ему жестокую смерть?
— Да, если еще поможешь выбраться отсюда. — коротко отрезал он, без эмоций, но с ожидаемой уверенностью.
Я прикусила губу. Не могла поверить, что когда-то соглашусь на это.
На компромисс с собой.
На пересечение тех границ, которые я считала священными.
Но теперь... ради мести, всё это стало возможным.
И где-то внутри я понимала, что уже никогда не смогу вернуться к прежней себе.
Нираги уже полностью овладел мной.
И мне кажеться я уже сама приняла тот факт, что маленькая часть меня уже не сопротивляеться ему.
Но я все еще его призираю.
Хоть и делаю это отчаянно..
————————————————-
Я все еще жду вас в своем тгк: kkeri_li🫶🏻