Песнь пташки

Дафна

Я глубоко вдохнула, заполняя лёгкие воздухом. Полгода ожидания, полгода тишины — и вот, наконец, этот момент настал. Я не думала, что наша встреча произойдёт при таких обстоятельствах, но, кажется, у августа свои правила. И я не возражала. Напротив, мне это даже нравилось.

Я скучала. Безмерно. Мы виделись редко, но расстояние никогда не ослабляло моей привязанности к ней. Она умела привязывать людей к себе с пугающей лёгкостью — почти искусство, в котором она не знала равных. Она знала, как управлять, как подчинять, но я никогда не чувствовала себя её марионеткой. Скорее, я была частью её мира, так же, как она была частью моего.

Я хорошо помню своё детское негодование, когда наши родители решили нас познакомить. Это было настоящее представление. Я лишь презрительно фыркнула, глядя на её вздёрнутый подбородок. Мы долго не могли найти общий язык, но в какой-то момент... Всё изменилось. Мы словно вдруг осознали, что связаны невидимой нитью, которая всегда была между нами, просто раньше мы её не замечали.

Учёба в разных школах, километры, разделяющие нас, — ничто не могло разрушить нашу дружбу. Все праздники, все каникулы мы проводили вместе. Наши дома давно стали общими. Моя сестра так и не смирилась с этим, её раздражение вспыхивало вновь и вновь, но нам было всё равно.

Я помню каждый бал, на котором мы были вдвоём. Помню, как ели пачками Бубонные Бонбоны, чтобы отпугнуть навязчивых ухажёров, а потом часами выслушивали гневные тирады родителей. Помню, как сбегали в самую середину вечера, растворяясь в ночи, убегая в лес, где делились самым сокровенным. В нашей дружбе была магия. Но было и нечто большее — то, к чему хочется вернуться, когда становится по-настоящему тяжело, когда внутри зияет пустота, когда отчаянно нужна поддержка.

Она была для меня не просто подругой. Она была моей семьёй.

А потом она исчезла.

Первое время — тишина. Ни писем, ни вестей. Два долгих месяца без единого слова. И эта пустота давила, забирала воздух, превращала надежду в серый прах. Я пролила достаточно слёз, чтобы теперь стоять здесь, с прямой спиной и взглядом, в котором не дрогнет ни одна эмоция.

Только спустя время я получила от неё весточку: с ней всё в порядке. Но я чувствовала, что это ложь. Что-то было не так. Она не говорила, не хотела втягивать меня во что-то тёмное.

Я была уверена — это связано с её вступлением в ряды Пожирателей Смерти. Она была слишком молода для этого. Слишком юна, чтобы нести на плечах такую ношу. Я помню, как в тот момент меня охватила ярость. Нотт-старший. Это он втянул её в этот мрак.

Тогда я находилась в Хогвартсе, и только Тео сумел удержать меня от отправки гневного письма-кричалки. Мне пришлось взять себя в руки — только из уважения к её семье. Но желание придушить её отца до сих пор тлело где-то внутри, согревая душу гневным жаром.

Полгода мы неустанно переписывались. Почти каждый день. И вскоре я поняла: она изменилась.

Её прежняя дерзкая детская шалость уступила место холодной, продуманной женской коварности. В её словах появилось что-то ледяное, пугающее. Она писала о вещах, которые заставляли меня содрогнуться. Будто у неё забрали нечто жизненно важное, но, как всегда, она не показывала слабости — лишь вздёргивала подбородок, встречая взглядом своих обидчиков.

Но в этот раз я буду рядом. Теперь ей не нужно быть сильной.

Может, именно поэтому она так долго откладывала нашу встречу?

Громкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

От света свечей на одежде метались причудливые тени.

Салазар...

По телу прошла дрожь.

— Войдите, — прохрипела я, горло вдруг пересохло.

Дверь приоткрылась медленно, словно ей тоже требовалось время, чтобы решиться. И вот, спустя долю секунды, передо мной появилась она.

Моя подруга.

Самый близкий мне человек.

Человек, по которому я так долго и мучительно скучала.

Я не выдержала первой.

Сорвавшись с места, я бросилась к ней, сливаясь в крепких объятиях.

Запах лотоса. Он был почти осязаем, и я жадно вдыхала его, зарываясь в её плечо. Я сжала её так крепко, что, казалось, ещё немного — и могу сломать её тонкую шею. Но она молчала. Как и я.

А затем слёзы, которые я так отчаянно пыталась сдержать весь день, наконец прорвались.

— Чёрт возьми, Села... — всхлипывая, я шептала ей на ухо, как сильно скучала.

Она обмякла в моих руках. И мне этого было достаточно.

Она пыталась спрятать своё сердце, но мы обе знали, что оно у неё есть. Пусть она и не хотела в это верить.

— Прости... Прости... — её голос был таким мягким, что от боли хотелось выть. Она крепко сплела пальцы у меня на спине. — Я должна была прийти раньше...

— Тш-ш... — я прижала её ещё крепче, не давая ей сказать больше ни слова.

Селеста первой разорвала наши объятия.

Её янтарные глаза жадно изучали каждую черту моего лица, словно хотели запомнить заново. А я... я просто не могла отвести от неё взгляд.

Её большие, тёмными ресницами обрамлённые глаза стали ещё выразительнее. В них читалась нежность, но было и нечто иное — что-то, пробирающее до самой глубины души. Фарфоровая кожа сияла в тёплом свете множества свечей, скулы стали резче, а в осанке появилось нечто непривычно жёсткое.

Моё сердце сжалось.

Я не хотела даже представлять, что с ней происходило все эти полгода.

Даже её привычная капризность, которую я так любила, исчезла. Вместо неё пришло нечто другое — зрелое, холодное.

Её густые каштановые волосы были уложены в пышные локоны, собранные на затылке, но несколько прядей выбились, мягко обрамляя лицо.

Она выглядела утончённо, элегантно, безупречно. Багровое платье, дорогая ткань, струящаяся по её рукам, — всё в этом образе подчёркивало её аристократическую красоту.

Она была прекрасна.

На первый взгляд — всё та же Селеста, какой я её запомнила.

Но... ещё прекраснее.

— Даф... — её голос прозвучал мягко, почти певуче, а янтарные глаза, чуть прищурившись, изучали каждую деталь моего лица. В уголках губ играла лёгкая улыбка. — Ты... ты просто ослепительна.

Я задержала дыхание.

Как она могла это говорить? Когда сама выглядела так, будто сошла с портрета из галереи великих волшебниц?

Я не сразу нашла слова, но, поймав её взгляд, вдруг поняла — она думала о том же.

Мы обе рассмеялись, понимая, насколько нелепы были эти взаимные восхищения.

— Салазар, Села, ты выглядишь восхитительно! — я сжала её руки, чувствуя, какие они холодные.

Селеста чуть наклонила голову, позволив нескольким прядям выбиться вперёд. Её улыбка стала почти кокетливой.

— У меня был прекрасный учитель, — её голос стал ниже, мягче, почти мурлыкающим.

Я фыркнула, но прежде чем успела что-то ответить, выражение её лица вдруг изменилось.

— Дафна... — её пальцы слегка дрогнули в моих. — Прости меня, я...

Я сжала её ладонь крепче.

— Не сейчас, — прошептала я. — Просто... будь здесь.

***

Бальный зал Малфой-Мэнора был воплощением аристократического величия и утончённости. Высокие своды потолка украшали изысканные лепные узоры, плавно перетекающие в массивную люстру из чёрного хрусталя. Её холодное мерцание отражалось в зеркалах, развешанных вдоль стен, умножая свет сотен свечей, парящих в воздухе. Зал утопал в мягком золотом свечении, создавая иллюзию зыбкого, почти потустороннего великолепия.

Пол из полированного чёрного мрамора был безупречно гладким, и каждое движение гостей отражалось в нём, будто застывало во времени. Вдоль стен высились колонны из тёмного гранита, украшенные филигранными серебряными узорами, а между ними простирались высокие арочные окна, за которыми раскинулась ночная панорама. В свете далёких звёзд поместье казалось отрезанным от остального мира, погружённым в собственную вселенную, где правили холодный блеск золота и величие чистокровных семей.

Бархатные диваны глубоких винных оттенков были расставлены по периметру, рядом со столиками, уставленными тончайшим фарфором. Чаши с тёмным вином источали терпкий аромат, смешиваясь с едва уловленным запахом магнолий и пряного розового перца.

Я бывала здесь не раз, но каждый раз заново поражалась великолепию Малфой-Мэнора. Рядом со мной стояла Астория. Она всегда казалась утончённее, спокойнее, но даже ей было сложно скрыть восхищение.

Я попрощалась с Селестой полчаса назад и теперь ожидала её появления на балу. Этот вечер казался мне иным. Я не могла точно сказать, в чём именно заключалось отличие, но что-то неуловимо изменилось в атмосфере. Я поправила коралловую маску, украшенную рассыпью мелких жемчужин. Сердце билось слишком быстро.

Где семейство Ноттов?

Они словно испарились. Тео, чей заразительный смех всегда выделялся среди гостей. Его отец, мрачный и настороженный, как всегда. Но их нигде не было.

Что-то здесь было не так.

Приспешников Тёмного Лорда оказалось куда больше, чем я ожидала. Яксли, попивающий своё вино так, будто бал был устроен в его честь. Антонин Долохов, переговаривающийся со старшим Малфоем — и, я была уверена, обсуждали они вовсе не великолепие поместья.

Драко стоял чуть поодаль, с Блейзом и Паркинсон.

Неразлучная змеиная троица. Они всегда держались вместе. Но сейчас в их компании ощущалась странная напряжённость.

Паркинсон, как всегда, выглядела безупречно. Её тёмные волосы в каре, были собранные бархатным лентами, а платье глубокого изумрудного оттенка подчёркивало её аристократическую бледность. Она разговаривала с Блейзом, чуть склонив голову, но её взгляд то и дело срывался в сторону Драко.

Блейз Забини казался непринуждённым, даже ленивым, но это было лишь маской. Его тёмные глаза внимательно следили за всем, что происходило в зале, словно он высчитывал каждый шаг, предугадывал каждое движение. Он всегда был таким — уравновешенным, холодным, загадочным. В нём чувствовалась внутренняя сила, скрытая за лёгкой усмешкой.

Но Драко...

Он больше не был тем худощавым мальчишкой, каким я помнила его в Хогвартсе. Теперь в его облике появилось нечто по-настоящему взрослое. Его плечи стали шире, движения — сдержаннее, а во всём его облике сквозила напряжённая собранность. Казалось, он стал выше, и не только физически.

Его волосы были чуть длиннее, чем прежде, и в свете свечей казались платиновыми, отливающими холодной сталью. Лицо резче, щеки чуть впалые — как у человека, который долго не спал, слишком много думал, слишком многое видел.

Но главное — его глаза.

Серые, глубокие, когда-то они отражали гнев, гордость, даже мальчишеское тщеславие. Теперь же в них было нечто иное. Опустошённость. Будто он потерял что-то важное, что-то, что когда-то принадлежало ему безоговорочно.

Пустота.

Словно его душа была расколота.

Как и у Селесты.

Я не хотела этого признавать.

Но моя подруга теперь была одной из них. Одной из пожирателей смерти.

Магический оркестр заиграл в тот же миг, как Люциус Малфой вышел в центр бального зала, ведя под руку Нарциссу. Музыка наполнила пространство лёгким, но торжественным ритмом, подчёркивая величие момента.

Нарцисса Малфой двигалась плавно, словно парила над мраморным полом. В её осанке было что-то завораживающе правильное — каждый шаг, каждый кивок головы казался идеальным, будто тщательно отрепетированным. Она была той женщиной, что никогда не позволяла себе лишнего движения, лишнего слова, лишней эмоции.

Люциус поднял руку, призывая к вниманию.

— Дамы и господа, — его голос разрезал воздух, перекрывая даже гул толпы, — мы рады приветствовать вас в нашем скромном поместье.

Скромном, это - мягко сказано.

— Сегодня мы присутствуем при знаменательном событии, — продолжил он. — В наш свет вступает одна из древнейших и благороднейших семей. Прошу поприветствовать семейство Нотт!

Теперь я поняла, к чему этот бал.

Ритуал крови.

Древняя, почти варварская традиция, сохранившаяся в кругах чистокровных семей. Когда один из членов рода достигал двадцати лет, он был обязан пройти ритуал, подтверждающий его принадлежность к семье. Клятва крови, скрепляющая узы с родословной.

Селесте в этом году исполнилось двадцать. Она была младше меня на год.

Глупый, бессмысленный пережиток прошлого, но традиции чистокровных семей были непоколебимы. Время менялось, но их законы оставались неизменными, неподвластными ни логике, ни здравому смыслу.

Музыка стихла.

Бальные двери распахнулись с глухим эхом, и на пороге появилась Селеста Нотт.

Она выглядела иначе.

То же бордовое платье, но теперь оно казалось ещё более зловещим, утопая в багряных отблесках свечей. Тонкая красная фата спадала с её головы, скрывая лицо — словно знак жертвы или предвестие судьбоносной перемены.

Ткань платья струилась, мягко огибая изгибы её тела, переливаясь шёлковым блеском при каждом движении. Корсет подчёркивал тонкую талию, а длинные, узкие рукава облегали руки, доходя до запястий, где кружево рассыпалось изящными узорами, напоминающими паутину.

Чёрная ажурная маска скрывала её глаза, а в руках она сжимала сумеречные магнолии — цветы, источающие терпкий, глубокий аромат.

За её спиной, как неизменные тени, двигались Теодор Нотт и их отец.

Тео...

После смерти Флоры Кэрроу он исчез. Говорили, что он не перенёс её гибели. Что погрузился в молчаливую скорбь, он исчез из школы перед самыми рождественскими праздниками. Сплетни разрастались с невероятной скоростью. Одни утверждали, что он посещает магистра по душевным болезням, другие — что его отец держит его под контролем, не позволяя даже горевать как следует.

Но сейчас Тео выглядел уверенно.

Всё тот же надменный прищур, всё та же ухмылка, почти зеркально отражавшая выражение лица его сестры. Они всегда были похожи. Одни и те же высокие скулы, вздёрнутый нос, лёгкие волны волос. Только у Тео волосы были немного темнее, а его лицо усыпали веснушки, в то время как у Селесты кожа оставалась идеально фарфоровой.

Она шагнула вперёд, оставляя за спиной брата и отца.

В центре зала возвышалась серебряная чаша.

Один из древнейших реликтов, хранящий в себе кровь всех поколений её рода.

Люциус Малфой протянул ей кинжал – изящное, но смертоносное оружие, отражавшее свет люстр на безупречно отполированном лезвии. Селеста задержалась на мгновение, словно обдумывая что-то, но затем молча взяла оружие, а в ответ вложила в руку хозяина поместья букет сумеречных магнолий. Темные лепестки чуть вздрогнули, когда их приняли, а воздух наполнился терпким ароматом, напоминающим одновременно сладость и яд.

Она медленно подняла клинок, позволяя его острому кончику скользнуть по ладони. Ни малейшего вздрагивания, ни искры боли – только тёмная кровь, вспыхнувшая рубиновыми каплями на её белоснежной коже. Одна за другой они сорвались вниз, падая в серебряную чашу. На долю секунды казалось, что ничего не произойдёт, но затем сосуд окутало сияние глубокого, насыщенного синего цвета.

Зал разразился аплодисментами. Гулкий, дробный звук заполнил пространство, и в этой волне восторга было нечто тревожное. Словно каждый, кто хлопал в ладоши, одновременно испытывал облегчение и ужас перед этим ритуалом.

К Селесте шагнул Тео – в своём чёрном костюме с бордовым галстуком, идеально дополняющим её платье. Они всегда были неразделимы, даже в своих противоположностях. Тео с его тёплой, живой энергетикой и Селеста – холодная, отстранённая, будто принадлежащая не только этому моменту, но и чему-то далёкому, ускользающему.

Он склонил голову в приглашении, и она вложила свою руку в его. Музыка взвилась в воздухе, и они закружились в танце. Их движения были безупречны – отточенные годами тренировок, естественные, но исполненные чего-то большего, чем просто ритуал.

Тео вёл мягко, но уверенно, будто направляя поток энергии, а Селеста следовала за ним с грацией хищной птицы. Они были похожи на узор из переплетённых нитей – такие разные, но неразрывно связанные друг с другом.

Весь зал наблюдал за ними, затаив дыхание. Люди сжимали бокалы, замедляя движения, словно боялись спугнуть эту завораживающую картину.

Именно в этот момент я окончательно поняла: Селеста изменилась. Что-то в ней треснуло, надломилось, и теперь она была не той девушкой, которую я знала.

А затем я уловила движение у колонн.

Кто-то наблюдал за этим танцем с особым вниманием.

Пронзительный взгляд серых глаз неотрывно следил за каждым шагом Селесты.

Драко Малфой.

Он не хлопал. Не улыбался. Даже не делал вид, что наслаждается этим спектаклем. Только смотрел.

В этом взгляде не было обычного высокомерия, не было холодного безразличия, с которым он привык смотреть на всех, кто, по его мнению, не стоил его внимания. Здесь было что-то другое. Более глубокое.

Он изучал её.

Его взгляд двигался за каждым её движением, словно пытался разгадать скрытый смысл в каждом повороте головы, в каждом изгибе руки. На секунду мне показалось, что его пальцы сжались – едва заметное, но ощутимое напряжение.

А затем что-то изменилось.

Музыка, казалось, стала медленнее, звук словно затух в пространстве, и весь мир на мгновение сузился до одного: её и его.

Я не была уверена, осознала ли это сама Селеста. Она продолжала танцевать, холодная и невозмутимая, не давая ни единого знака, что чувствует на себе этот взгляд.

Но я видела, как Драко чуть наклонил голову, а его губы едва заметно дрогнули.

Как будто он узнал в ней нечто такое, что могло принадлежать только им двоим.

И вдруг он отвернулся.

Оттолкнулся от колонны, развернулся и, исчез в толпе.