5 глава
Тео
Большой зал гудел, как улей. Потолок, усеянный свечами, дрожал в потоках тёплого воздуха, отбрасывая мерцающий свет на длинные столы, уставленные блюдами. Огонь в камине потрескивал, отблески плясали на стенах, а над головами студентов, как всегда, парили зачарованные осенние листья, медленно кружась в воздухе.
Четыре факультета. Четыре мира, спрессованные в одном пространстве. Слизеринцы держались особняком — не смеялись слишком громко, не жестикулировали слишком резко. Всё сдержанно, утончённо, с лёгким налётом надменности. На другом конце зала гриффиндорцы шумно обсуждали предстоящий матч по квиддичу, Рон Уизли едва не подавился тыквенным соком, размахивая руками. Пуффендуйцы, как всегда, собирались в тесные группы, согретые своим уютным миром, а когтевранцы ели медленно, беседуя о чём-то, что никто, кроме них, не поймёт.
Я сидел среди своих, но словно был не здесь.
Кребб, как обычно, излучал восторг. Он рассказывал о своей последней выходке, захлёбываясь от смеха, и не замечал, что никто, кроме него самого, не смеётся так искренне. — «Ты бы видел его лицо!» — фыркнул он, толкая меня в бок. — «Ухо Гойла! Огромное, пушистое! Как у кролика!»
Гойл, конечно, был сейчас в медпункте. Должно быть, ругается, осматривая себя в зеркало, пытаясь понять, как долго ему придётся ходить с этой нелепостью.
Я выдавил улыбку. Кивнул, сделал вид, что это чертовски забавно. И, кажется, Кребб мне поверил. Да и все остальные тоже.
Мне не привыкать. Я всегда был хорош в этом. В притворстве. В том, чтобы надевать маску беззаботного дурака, который не способен ни на что, кроме как подшучивать над преподавателями и спускать деньги на сомнительные забавы. Это было просто. Это было... безопасно.
Если ты клоун — от тебя не ждут подвигов. Если ты шут — тебя не ставят в приоритет. Ты можешь делать что угодно, и никого это не разочарует. Никто не будет копаться в тебе, никто не попытается узнать, что скрывается под поверхностью.
Именно поэтому мне было проще оставаться этим человеком.
Я взял ложку, поковырял тыквенный пирог, но есть не стал. Он вдруг показался сухим, безвкусным. Всё, что было на столе, утратило цвет, запах, смысл.
Я просто хотел пережить этот день. Просто дожить до следующего.
Напротив сел Драко.
Его светлые волосы были безупречно уложены, осанка — идеальная, движения — отточенные до автоматизма. Малфой даже ел с таким видом, будто находился не в столовой, а на приёме у министра магии.
Я натянуто улыбнулся.
Драко был моим другом. Единственным человеком, кто видел во мне что-то большее, чем просто ходячий анекдот. Я чувствовал вину. За то, что обманываю его. За то, что не позволяю ему видеть настоящего себя.
Но иначе нельзя.
Если я позволю себе раскрыться, он начнёт спрашивать. Начнёт разбирать меня по кусочкам, как старую головоломку. Начнёт смотреть так, как мне невыносимо. С сочувствием. С жалостью.
А я терпеть не могу жалость.
Меня уже пытались «починить». Профессор Селвин Мурквист, магистр по душевным болезням, разложил меня на части, как лягушку на препарировании, и копался там, пока не нашёл то, что, по его мнению, нужно исправить. Отец заплатил ему хорошие деньги. Он всегда платил, чтобы сделать из меня кого-то другого.
Сначала он хотел, чтобы я был идеальным сыном чистокровного рода. Таким, как Драко. Чопорным, гордым, неподступным. Хотел, чтобы я говорил правильно, ел правильно, дышал правильно.
Когда понял, что из меня не выйдет Малфоя, решил, что я просто слаб. И начал закалять меня тёмной магией.
А теперь они с Селестой ждут, что я встану в ряды Пожирателей смерти.
Пусть идут к чёрту.
Я посмотрел на Драко. Если он спросит, что со мной, я совру. Скажу, что не выспался. Что слишком долго возился с эссе. Что этот чертов пирог сегодня пересушен.
Я скажу что угодно.
Только не правду.
Я услышал короткий свист за спиной и тут же обернулся. На пороге Большого зала стояли Фред и Джордж Уизли, ухмыляясь, как две лисы, только что загнавшие добычу в угол. Хоть что-то хорошее за этот день.
Я нехотя поднялся, на ходу бросив прощальное «увидимся» друзьям, но, сделав шаг, наткнулся на взгляд Драко. Он молча смотрел на меня, не мигая, словно пытаясь разгадать что-то, что я не собирался ему открывать. Пусть думает, что хочет. Мне плевать.
Уизли ждали меня за дверями, расслабленные, будто мы встретились на вечернем чаепитии, а не для передачи того, о чём нельзя говорить вслух.
— У нас есть кое-что для тебя, — протянул Фред, его ухмылка стала шире.
— Давай, Джордж, покажи ему, — подхватил брат.
Я так и не научился их различать. Возможно, потому что мне это никогда не было нужно.
Джордж запустил руку в карман штанов и достал небольшой стеклянный флакон. В его глубине плавала мутноватая, переливающаяся жидкость, как ртуть, разбавленная светом.
— Что это?
Фред склонился ко мне чуть ближе, понизив голос:
— Это, мой друг, Ликвидатор реальности. Полный отрыв от всего, что происходит вокруг.
— Полное погружение в собственные фантазии, — добавил Джордж, покручивая флакон в пальцах.
Я прищурился.
— Сколько вы хотите за него?
Близнецы переглянулись, а затем рассмеялись. Громко, искренне, до слёз в глазах. Я нахмурился.
— Что смешного?
Фред вытер уголок глаза и качнул головой.
— Пусть это будет нашим подарком. Ты ведь наш лучший клиент.
Джордж протянул мне флакон, и, когда я протянул руку, внутри зелья закружились крошечные пузырьки, вспыхивая серебристыми бликами. Они напоминали миниатюрные зеркала, каждый отражал что-то своё, ускользающее.
Но стоило мне коснуться стекла, как Джордж тут же прижал флакон обратно к себе.
Я удивлённо посмотрел на него.
— Побочный эффект, — сказал он, качая флакон в руках. — Ты забудешь всё, что случится под его воздействием.
Я задумался. Возможно, это даже лучше.
— Сколько длится эффект?
Фред пожал плечами.
— От нескольких часов до половины суток. Всё зависит от количества.
Я снова взглянул на флакон, на эти блуждающие внутри пузырьки.
Было что-то почти гипнотическое в том, как они плавали.
И чёрт с ним, с побочным эффектом.
— Ну что, попробуешь? — спросил Джордж, ухмыляясь, но в его голосе было что-то почти испытующее, будто он хотел понять, насколько далеко я готов зайти.
— Сегодня ночью, — коротко ответил я, убирая зелье в карман мантии.
Фред хлопнул меня по плечу — привычным, почти дружеским жестом, который почему-то отдавался внутри пустым эхом.
— Тогда приятных снов, Тео.
Я смотрел, как они растворяются в полумраке коридора, оставляя за собой лёгкий шлейф запаха карамели и пороха. Как будто ничего не случилось. Как будто они не передали мне нечто, что могло стереть из памяти целый отрезок времени.
Я провёл пальцами по ткани мантии, где под слоем ткани спрятан флакон.
Он тяжело лежал в кармане, словно накалённый уголь. Маленький, почти невесомый, но с весомым обещанием — забыть всё, хотя бы на несколько часов.
Ночь будет долгой.
И, возможно, впервые за долгое время, я не почувствую, как её проживу.
***
Музыкальный класс в Хогвартсе — это скрытая от глаз часть школы, спрятанная где-то в верхних коридорах, как будто забытая временем. Попасть сюда можно только через узкие, крутые лестницы, ведущие в место, которое многие считают заброшенным, но на самом деле оно хранит свои тайны и загадки.
Просторная комната, наполненная едва заметным ароматом пыли и старины, с высокими арочными окнами, через которые льётся мягкий свет. Этот свет превращает серые каменные стены в теплые оттенки, словно сам замок решает раскрыть свою душу только перед теми, кто готов слушать его музыку. Стены покрыты мозаиками и рисунками, изображающими старинных магов, которые когда-то использовали музыку как магию.
В центре комнаты — старое чёрное фортепиано. Оно явно пережило не одно поколение учеников и учителей, и его клавиши обтёрты до белизны от многолетних прикосновений. На лакированной поверхности иногда играют отблески свечей, будто стараясь оживить её, создавая зыбкие, призрачные тени, в которых можно почти увидеть, как призрачные руки когда-то играли мелодии.
Вдоль стен — ряды пюпитров, покрытых толстым слоем пыли, как будто давно здесь никто не сидел. Лишь арфа в углу с золотыми струнами, слегка подрагивающими от сквозняков, напоминает о том, что здесь когда-то звучала музыка. Каждый её звук — как лёгкое прикосновение ветра, заставляющее звуки быть живыми даже в тишине.
Над всем этим молчаливо наблюдает портрет колдуна, некогда обучавшего музыкальной магии. Его взгляд, глубокий и пристальный, всегда кажется таким, будто он знает всё, что происходит в этом зале, и даже следит за каждым твоим движением. Иногда, если в комнате долго остаёшься один и мелодия наполняет воздух, его пальцы начинают двигаться в такт, точно в поисках звука, который он когда-то создавал.
Здесь, среди этих забытых стен, царит особенная тишина — не просто отсутствие звуков, а ощущение, будто прошлое живёт в каждом углу. Как если бы стены, полы и даже воздух были наполнены эхом старых звуков, и если прислушаться, можно было бы услышать шёпот давно ушедших мелодий. Всё это создаёт атмосферу, в которой можно легко забыться, уйти от всего, быть собой, забытым или неузнанным.
Мои пальцы медленно легли на клавиши старого фортепиано. Я вспомнил давно забытую мелодию, мелодию, которая всегда заставляла моё сердце замедляться. Это была не просто музыка — это было моё воспоминание. Я сыграл несколько аккордов, и в этот момент я почувствовал её присутствие. Боль смешалась с меланхолией, и я едва сдерживал эмоции. Музыка, которую она привила мне, была моей утешением, но теперь каждый звук словно вырывал старые раны.
Моя мать была выдающимся пианистом, и именно она передала мне этот дар. Она всегда говорила, что музыка — это не просто звуки, а язык, который может рассказать больше, чем слова. Если внимательно слушать, в игре пальцев можно услышать слова, — так она говорила. И в этот момент, когда мои пальцы скользили по клавишам, я действительно мог почувствовать, как её слова и её дух наполняют меня, несмотря на время и пространство.
Здесь, среди этой древней музыки, я не был один.
Я так увлёкся игрой, что не заметил лёгкие шаги, эхом отдающиеся в коридоре. Запах её был здесь раньше, и я ощущал его даже до того, как она вошла. Её парфюм был как неуловимый след лотоса, раскрывшегося на озере в туманное утро. Тонкий и одновременно насыщенный, он навевал чувство умиротворения, будто сам воздух был пропитан нежной свежестью и лёгкой сладостью. Он не был навязчивым. Это был тот запах, который проникает в тебя, незаметно оставляя след. Запах, который ты можешь почувствовать за километр, и который напоминает о местах, где когда-то был с этим человеком.
— Так красиво... — её шёпот был громче самой игры.
Я не ответил. Не мог. Я не хотел отвлекаться. В этой музыке, в каждом аккорде, я искал забыться. Единственное, что всё ещё держало меня на этом свете — это фортепиано и те зелья, которые я приобретал у братьев Уизли. Когда всё кажется расплывчатым, и реальность как-то ускользает, эти две вещи держат меня в цепях.
Селеста подошла к фортепиано. Её пальцы, такие лёгкие и невесомые, скользнули по клавишам, оставив едва заметный след, как если бы она изучала их, как маленькие секреты. Она всегда любила слушать, как я играю. Я знал, что её успокаивает этот момент, как будто моё исполнение было для неё личным убежищем. Для неё это было чем-то большим, чем просто музыка.
— The Song of the Phoenix, почему именно она? — её голос звучал низко, почти сдержанно, но я слышал в нём вопросы, которые не были озвучены вслух.
Я молчал. Смотреть на неё было сложно. Я не мог собрать себя, чтобы ответить. Мои пальцы двигались, продолжая играть, но сама игра стала для меня едва ли не теряющей смысл. Я просто знал, что должен продолжать.
— Она была её любимой, — произнёс я, и как только эти слова покинули мои губы, я почувствовал, как что-то тяжёлое упало мне на грудь.
Всё время, что прошло с того дня, когда она ушла, всё казалось таким пустым. Восемь месяцев и двадцать три дня — точное число. Но не меньше, не больше. И пустота... Она не уменьшалась. Как говорил Профессор Селвин Мурквист. С каждым днём становилось только хуже, как будто её не было никогда, и каждый момент без неё был просто пустым, жгучим, бесконечным.
Селеста не ответила. Она не кивнула, не улыбнулась, даже не посмотрела мне в глаза. Молчание её было тяжёлым, как сам воздух вокруг нас. В этот момент оно стало как невидимые когти, которые обвивали мою душу, и я чувствовал, как словно, если бы дементоры проникали в меня, выкачивая всю жизнь, всё, что могло бы быть моим.
Я продолжал играть, но мне казалось, что каждая нота отдаляется от меня, исчезает, растворяется в пустоте.
Наши отношения с Селестой всегда были чем-то особенным. В самые тёмные моменты моей жизни она была рядом. Её поддержка была той ниточкой, что удерживала меня на плаву, и я, конечно, был благодарен ей за это. Рядом с ней мне не было стыдно показывать себя настоящего. Она единственная, кто хотел видеть не мои маски, а мою суть, то, из чего я действительно сделан. Я мог быть уязвимым, без защиты, и она никогда не отвернулась. Она была храбрее меня, сильнее, умнее, и умела точно знать, когда молчать, когда говорить, когда помочь, а когда оставить меня одному. Эти качества всегда восхищали меня. Я гордился тем, что она моя сестра, гордился тем, что именно я её брат. Хотя иногда её поведение было просто отвратительным. Но это не уменьшало моей гордости.
Она прочертила пальцами линию на фортепиано и, не сказав ни слова, дотронулась до моих расслабленных плеч. Её прикосновение было мягким, как всегда, будто она знала, что мне нужно успокоение, и её руки, словно магнит, потянулись к моим волосам. Она начала играть моими кучерами, которыми и сама обладала, только её волосы были аккуратнее, не такие хаотичные, как у меня.
— Раньше они нравились мне больше, — прошептала она с лёгкой улыбкой.
Её руки скользили по моим волосам, и я почувствовал, как её пальцы нежно прорезают пространство между моими локонами. Она любила трогать мои волосы, всегда считая их слишком беспорядочными. А я, со своей стороны, не мог не заметить, как она фыркает, видя, как на моих волосах появляется небольшой блеск от геля. Она всегда предпочитала натуральность. И пусть это и было не по её вкусу, я молчал. В последнее время я вообще не знал, что сказать. Я не хотел говорить. Все эти месяцы, дни, ощущения — всё становилось хуже, чем было вчера. Но семейство Нотт всегда славилось своим отношением к боли. Боль — это наш девиз. Глотай её, становись её частью. Мы не властны над собой, пока чувствуем её, но если в какой-то момент мы перестаём её чувствовать — значит, победили.
Именно по этой причине я продолжаю бороться. Сражаюсь, живу, продолжаю бороться. Я борюсь за неё, даже если она не сможет оценить эту борьбу. Я знаю, её дух всегда будет со мной, и он не перестанет верить в меня. Она не увидит результата, но я точно знаю, что когда-нибудь я смогу забыть её. Когда-нибудь, возможно, я смогу вычеркнуть её из своей памяти, даже если не доживу до этого момента. Но я буду пытаться. И я знаю, она бы этого хотела.
— Ты знаешь, что я всегда рядом? — тихо спросила Селеста, её голос почти утонул в звуках фортепиано.
— Знаю, — ответил я, не отрывая взгляда от клавиш. Мои пальцы продолжали скользить по ним, погружая меня в новый мир, мир, где не было боли, не было утрат. Это было моё спасение — музыка.
Я перешёл на другую мелодию. Пальцы нашли знакомые ноты, и в голове всплыла музыка, которую я играл много раз — The Mirror of Erised. Она была особенной, как и сама Селеста. В её словах всегда было больше, чем просто смысл, в них скрывался какой-то другой мир, непостижимый, магический. Я начал играть, а она, как всегда, тихо шептала слова.
— Gaze into the glass, what do you see?
A world of wishes, a forgotten dream.
Beyond the veil, a longing call,
A shadow of the past, standing tall.
Её шёпот не сливался с музыкой, но как будто дополнял её, как отдельный инструмент, что заполняет пустое пространство, создавая атмосферу тоски и чего-то несбыточного.
— In the mirror's depths, we search for more,
Visions of what we can't ignore.
Lost in desires, we lose our way,
A truth unspoken, where hearts decay.
Я играл всё глубже, погружая себя в меланхолию, а её голос становился всё более чётким, почти пророческим.
— The image fades, a fleeting grace,
Whispered hopes in a silent place.
Futures lost in forgotten years,
A reflection drowning in silent tears.
В этой песне я чувствовал что-то общее с собой. Было ощущение, что она говорила о том, что я потерял, и о том, что не могу вернуть. Мы оба искали ответы в зеркале, но видели лишь пустоту, отражение, в котором не было того, кого мы ждали.
— In the mirror's depths, we search for more,
Visions of what we can't ignore.
Lost in desires, we lose our way,
A truth unspoken, where hearts decay.
Мои пальцы застыли на клавишах, а Селеста продолжила. Её слова наполнили комнату тяжёлой тенью, и в них было что-то такое, что заставляло меня ощущать, как если бы зеркало и правда могло отразить не только меня, но и всё, что я скрываю внутри.
— What is real, what is not?
Only shadows can be caught.
The mirror speaks without a sound,
In its glass, we're truly bound.
Я почувствовал, как её слова глубже проникают в меня. Каждый аккорд, каждое слово заполняли всё вокруг, и в какой-то момент мне показалось, что мы оба стоим перед тем самым зеркалом, видим только отражения, но не знаем, что в них на самом деле.
— Gaze once more, and you will find,
The mirror's truth will steal your mind.
What you seek, you'll never hold,
For dreams are fleeting, and wishes cold.
Завершив последнюю строчку, она замолчала. Пальцы на фортепиано замерли. Мы оба оставались в тишине, окружённые тем, что осталось после её слов. Я знал, что музыка, как и её слова, отражает то, что мы не можем изменить. Она была правдой, которая всегда оставалась с нами, несмотря на всё, что мы пережили.
Она молчала, но я чувствовал, как её слова, словно скрытые под тонким слоем льда, коснулись меня. Не то чтобы я искал ответ, скорее, я просто плыву, пытаясь понять, что она имеет в виду. Бывает, её взгляд, её слова заставляют меня думать о вещах, которых я обычно избегаю. Но в этот момент я не знал, стоит ли задавать вопросы или просто позволить этому течению увлечь меня.
Селеста встала рядом. Тень от её волос закрыла взгляд, и мне вдруг стало сложно понять, что именно она чувствует. Сестра нарушила тишину, её голос был почти невесомым.
— Ты уверен, что ищешь ответы там, где надо?
Я посмотрел на неё, но она уже смотрела не на меня, а в пустоту, как будто искала что-то, что было недостижимо. В её словах было что-то, что заставляло меня замереть. Не столько вопрос, сколько как будто предостережение. Я молчал. Я не знал, как ответить, и, возможно, не хотел.
Селеста сделала шаг назад и, не сказав больше ни слова, ушла из комнаты. Её тень на мгновение осталась в дверном проёме, а я остался с этой мыслью — оставшейся без ответа. И только нежные аккорды фортепиано продолжали заполнять тишину, как если бы в них скрывалась вся правда, которую я всё ещё не осмеливался понять.