6. Разлом
Танне исполнился двадцать один год. Пустыня, когда-то бывшая тюрьмой, стала её крепостью и храмом. Её волосы, когда-то коротко остриженные для практичности, теперь ниспадали тёмными, тяжёлыми волнами ниже плеч, и сухой ветер Татуина закручивал их концы в непослушные локоны – живые свидетельства бесчисленных дней, проведённых под палящим взглядом двух солнц. Черты лица, смягчённые в юности, стали чёткими и резкими, как очертания скал в каньоне. Взгляд, некогда полный детской настороженности, теперь был спокоен и проницателен. Годы тренировок отточили её тело, превратив его в инструмент – податливый, как тростник, и прочный, как сталь. Она научилась двигаться бесшумно, сливаясь с шепотом песка, становясь неотъемлемой частью пустыни, её тенью и душой.
Но главная трансформация произошла в её связи с Силой. Теперь это был не ручей, а могучая, глубокая река, чьё течение она чувствовала каждой клеткой. Она ощущала её пульс в нагретом камне, её песню в свисте ветра, её дыхание в каждом живом существе, от скорпиона под камнем до крит-дракона в глубине песков. Оби-Ван больше не поправлял её. Он лишь наблюдал, и редкая, одобрительная улыбка, появлявшаяся на его губах, значила для неё больше всех титулов галактики. Она достигла точки, где учитель – лишь маяк, указывающий путь в бушующем океане, но не рулевой.
И всё же... под поверхностью этого мастерства, этого кажущегося спокойствия, в её душе змеилась тревога. Острая, как осколок стекла, незаживающая заноза. Это было смутное, но неумолимое предчувствие, ощущение надвигающейся грозы, которая вот-вот должна была обрушиться, сметая хрупкий уклад её жизни. Оно крепло с каждым днём, отравляя даже самые светлые моменты.
За неделю до рокового дня судьба, казалось, подкинула ей последнюю, беззаботную улыбку. Она шла по оживлённому центральному району Мос-Эйсли, пробираясь сквозь толпу к торговцу запчастями, как вдруг что-то лёгкое и бумажное задело её щёку и упало к её ногам. Это был грубо смастерённый бумажный вертолётик.
Прежде чем она успела нахмуриться, из-за угла выскочил запыхавшийся Люк Скайуокер. Ему было уже девятнадцать, мальчишеская угловатость начала уступать место юношеской крепости, но в его синих глазах по-прежнему плескалась та же безудержная, неиспорченная энергия.
— Ох, прости! — выдохнул он, останавливаясь перед ней и смущённо проводя рукой по светлым волосам. — Я его... проверял. Аэродинамику.
Танна молча подняла вертолётик, её пальцы сжали бумагу чуть крепче, чем следовало. Она чувствовала его взгляд на себе – настойчивый, живой, полный того самого, знакомого ей до боли восхищения.
— Давно не виделись, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая тёплая, непритворная радость, что у неё внутри что-то ёкнуло.
— Мы и не должны были видеться, — её собственный голос прозвучал холодно и ровно, как поверхность озера в безветренную ночь. Она протянула ему вертолётик, стараясь не встречаться с ним глазами.
Он взял его, и его пальцы на мгновение коснулись её. Микроскопическая искра, но её было достаточно, чтобы Сила вокруг них дрогнула. Он не отводил взгляда, изучая её лицо с той же завороженностью, что и в детстве, словно пытаясь разгадать древнюю загадку.
— Я знаю, ты всё ещё... — он запнулся, ища слова, — ...не хочешь со мной разговаривать. Но я просто хотел сказать, что... ты выглядишь... хорошо.
Это было сказано так просто, так искренне, что её защитные стены на мгновение дали трещину. Но она тут же восстановила их, чувствуя, как раздражение на него, на себя, на всю эту невыносимую ситуацию поднимается комом в горле.
— Скайуокер, — она вздохнула, сдаваясь. Больше всего ей хотелось сейчас, чтобы он испарился, оказавшись дома, или провалился под землю, но просто не доводил ее. — У меня дела.
И, не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла, оставив его стоять с бумажным вертолётиком в руках и с тем же немым вопросом в глазах. Она чувствовала его взгляд на своей спине до самого поворота, но шла дальше, вжимая голову в плечи, надеясь, что он отстанет. Навсегда.
Теперь же, сидя в хижине над разобранным корпусом дроида, она снова ощутила тот же холодный укол в сердце. Пальцы, ловко орудующие отвёрткой, вдруг замерли. Что-то было не так. Не просто не так – всё было ужасно неправильно.
Она почувствовала это, как только открыла глаза – лёгкое, но неумолимое дрожание в самой ткани реальности, словно далёкий набат, предупреждающий о приближении чего-то неотвратимого. Оби-Ван ушёл на рассвете, его лицо было закрыто непроницаемой маской спокойствия.
«Мне нужно», — вот всё, что он сказал. И этого было достаточно. Она знала: если он молчит – значит, правда слишком горька, чтобы произносить её вслух..
Внезапно её пальцы замерли над платой. По спине, от копчика до затылка, пробежал ледяной, липкий холод, словно из глубин ледяной пещеры Хота на неё пахнуло дыханием ужаса. Он возвращался. Но не один.
Танна резко встала, словно её ударили током, и выбежала наружу, не думая о палящем зное. Не надевая плащ. Не убирая дроида со стола. Она посмотрела вдаль, где
четыре фигуры медленно двигались сквозь марево поднимающегося от дюн жара. Оби-Ван впереди, его осанка, как всегда, прямая, но в ней читалась несвойственная ему тяжесть. А за ним... Люк.
Он шёл, словно автомат, ноги вязли в песке, плечи были ссутулены под невидимым грузом. Вся его поза, каждый шаг кричали о такой душевной боли, что Танне стало физически нехорошо. Его лицо было бледным, испачканным пылью и следами слёз, которые, казалось, только что высохли. Глаза, обычно такие ясные и полные огня, теперь были пусты и обращены внутрь себя, в мир кошмара, который был ей близок.
И за ними, как безмолвные свидетели трагедии, два дроида. Один – блистающий золотистый протокольный дроид C-3PO, жестикулирующий даже сейчас. Другой – маленький астромеханик R2-D2, весь в саже, царапинах и вмятинах, будто он прямиком явился с поля боя.
Танна застыла на пороге, чувствуя, как Сила сгущается вокруг них, становясь тяжёлой, почти осязаемой, предвещая конец. Конец всему, что она знала.
— Танна, — голос Оби-Вана был низким и усталым, словно он нёс на своих плечах всю тяжесть павшей галактики.
Она не ответила. Её взгляд был прикован к Люку, к его опустошённому лицу, к дрожащим рукам.
— Что... что случилось? — прошептала она, хотя ужасная правда уже кричала в ней, отравляя кровь ледяным ядом.
Люк поднял на неё глаза. Они были красными, опухшими, в них стояла такая бездонная боль, что ей захотелось отшатнуться. Казалось, ещё мгновение – и он рассыплется в прах.
— Их нет, — это был не голос, а хриплый выдох, полный отчаяния. Его горло сжимал спазм. — Дядя Оуэн... тётя Беру... они...
Голос его снова сорвался, и он замолчал, сжав кулаки, словно пытаясь физически удержать внутри себя крик. А Танна почувствовала, как что-то внутри неё сжимается в тугой, ледяной узел. Она посмотрела на Оби-Вана, ища подтверждения, надеясь, что ослышалась.
— Имперские штурмовики, — тихо, без эмоций, сказал он, и эти слова прозвучали как приговор. — Они искали дроидов.
Танна перевела взгляд на астромеханика, на его мигающий, словно испуганный, голубой глаз-датчик.
— Что в них такого? — спросила она, но ответ, который она узнала через несколько минут, оказался страшнее любых её предположений.
***
Танна стояла, прислонившись к косяку двери, наблюдая, как Оби-Ван усаживает Люка на стул. Мальчик сидел, сгорбившись, его плечи тряслись от подавленных рыданий. Она видела, как Оби-Ван опускается перед ним на одно колено, беря его дрожащие руки в свои.
Тогда начался рассказ. Оби-Ван говорил о рыцарях-джедаях, о Старой Республике, о Войнах Клонов. Его голос был спокоен, но в нём вибрировала глубокая, вековая скорбь. И тогда он произнёс имя, от которого сердце Танны замерло: «Энакин Скайуокер».
Но рассказ пошёл не так, как она ожидала. Оби-Ван не говорил о падении, о Дарте Вейдере, о предательстве и муках. Он говорил о герое. О лучшем пилоте в Галактике. О доблестном воине, умном и бесстрашном. О своём лучшем друге. О своем брате.
Танна застыла, её глаза широко раскрылись от изумления. Она смотрела на Оби-Вана, пытаясь понять. Почему? Почему он скрывает правду? Почему рисует этот идеализированный портрет, зная, какая чудовищная тьма скрывается за ним?
Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Оби-Вана она не увидела лжи. Она увидела… милосердие. Тактичность. Глубокое понимание того, что юная, только что раненная душа Люка не вынесет всей правды. Не сейчас. Не здесь. Это была не ложь, а щит, призванный защитить его, дать ему точку опоры, прежде чем обрушить на него всю тяжесть его наследия. Танна медленно, почти незаметно, кивнула. Она поняла. Она приняла его решение.
Люк, тем временем, впитывал каждое слово. В его глазах, помимо горя, вспыхнула искра... гордости? Надежды? Он смотрел на Оби-Вана, словно видя в нём связующую нить с отцом, которого никогда не знал.
— Ты тоже джедай? — прошептал он вдруг, переводя взгляд на Танну. В его голосе звучал не просто вопрос, а мольба, поиск родственной души в этом внезапно перевернувшемся мире.
Её рот приоткрылся, чтобы сказать «нет», чтобы объяснить, что она всего лишь падаван, что она не готова, не достойна этого звания. Но Оби-Ван был быстрее.
— Да, — произнёс он твёрдо, с абсолютной, не терпящей возражений верой. — Танна – джедай.
И в этот момент, под его взглядом, под полным надежды взглядом Люка, она и сама почти поверила в это. Почти.
— Мы должны отправляться. Нам нужно помочь принцессе Лее, — продолжил Оби-Ван, обращаясь уже к ним обоим, возлагая на их плечи бремя целого восстания.
— Я лечу с вами, — заявила Танна без тени сомнения. Её место было с ними. С ним.
— Нет, — Оби-Ван покачал головой, и в его глазах читалась не просто родительская забота, а стратегический расчёт, как у старого генерала. — Тебе нужно остаться.
— Что? — она отшатнулась, словно её ударили. Воздух перестал поступать в лёгкие. — Ты же только что... Ты назвал меня джедаем!
— Именно поэтому, — его голос был мягок, но непоколебим, как скала. — Если что-то случится... кто-то должен остаться. Должен продолжить путь.
Холодный ужас сковал её изнутри. Она поняла. Все поняла. Хотя, признаться честно, в эту секунду она хотела бы быть глупым, ничего не смыслящим, человеком.
— Ты говоришь так, будто... будто не планируешь вернуться, — прошептала она, и голос её дрогнул, выдав весь её ужас
Оби-Ван не стал отрицать. Он лишь опустил глаза, и в этом молчании был страшный ответ.
Люк, сбитый с толку этой новой дилеммой, смотрел на них растерянно.
— Я не... не понимаю, — проговорил он. — Если она джедай, почему она не с нами?
— Потому что она нужна здесь, — Оби-Ван положил руку на плечо Люка, и этот жест был одновременно и поддержкой, и направлением. — А нам уже пора.
Танна сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Гнев, горькое разочарование и страх поднимались в ней волной. Она хотела кричать, спорить, требовать. Но... сквозь этот хаос эмоций она ясно ощутила тихий, неумолимый шёпот Силы. Он был прав. Её судьба, её долг – здесь.
— Хорошо, — это слово вырвалось у неё сдавленно, стоило ей невероятных усилий.
Оби-Ван кивнул, и в его глазах мелькнула благодарность и бездонная печаль.
Пока он отошёл, делая вид, что проверяет свои вещи, Танна, стиснув зубы, налила в глиняный стакан воды и подошла к Люку. Его руки дрожали так сильно, что вода колыхалась, угрожая расплескаться.
— Держи, — сказала она тихо, их пальцы соприкоснулись. Его кожа была холодной, несмотря на жару.
Он на секунду поднял на неё глаза, полные боли, но тут же опустил.
— Спасибо, — он сделал маленький глоток, словно глотая вместе с водой комок горя.
Танна скрестила руки на груди, глядя в пыльное окно, за которым танцевало марево.
— Мне жаль... насчёт Оуэна и Беру, — сказала она, и это была не просто формальность. Она понимала его боль, как никто другой. Потерю дома. Потерю семьи.
Люк сглотнул, и его лицо исказилось от попытки сдержать новые слёзы.
— Они... они не были мне родителями. Но... они были всем, что у меня было.
— Они были твоей семьёй, — тихо подтвердила Танна. Этого было достаточно.
Он кивнул, не в силах говорить, сжимая стакан так, что тот мог треснуть.
— Я ничего не знал. Ни об отце... ни о... — он сделал жест, охватывающий всё их безумное положение.
— Теперь знаешь, — выдохнула она, чувствуя, как Сила вокруг них напрягается, словно тетива лука.
— А ты? Ты всё это время знала? — в его голосе прозвучал не упрёк, а жажда понимания, попытка найти хоть какую-то точку опоры в рушащемся мире.
Она молча кивнула, не зная, что ему говорить. Оправдываться не было смысла. Она не считала себя виноватой. В этот момент Оби-Ван вернулся, и его взгляд был решителен.
Когда Люк позвал его снаружи, Оби-Ван на мгновение задержался на пороге. Солнце, ослепительное и безжалостное, освещало его сзади, выхватывая из ореола света седины в его волосах и бороде. Его тень легла на пол длинной, одинокой полосой, словно он уже стал призраком, лишь на мгновение явившимся из прошлого.
— Я... — начала Танна, но слова застряли в горле, запутавшись в колючем комке из слёз и невысказанной любви, которую она так и не осмелилась произнести за все эти годы.
Вместо слов она бросилась к нему, вцепившись в его плащ, как когда-то, много лет назад, вцепилась худенькими ручонками испуганная девочка, для которой он был единственным якорем в чужом и страшном мире. Он обнял её, и её пальцы впились в грубую ткань его одежды, пытаясь запечатлеть в памяти каждую шершавую нить, каждую складку. Она вдохнула его запах – запах песка, выжженного солнцем камня и старого дерева их хижины. Это был запах её дома, запах её детства.
— Вернись, — выдохнула она, прижимаясь лицом к его груди, и её голос дрогнул, сдавленный рыданием, рвущимся из самой глубины души. — Обещай, что вернёшься.
Оби-Ван ничего не ответил. Он не мог дать пустую клятву. Вместо этого он крепче прижал её к себе на одно, бесконечно короткое мгновение, и в этом объятии была вся нежность отца, прощающегося с дочерью, вся мудрость учителя, верящего в своего ученика, и вся скорбь воина, знающего цену прощания. Затем его руки разомкнулись. Он не оттолкнул её, а просто... отпустил. Оставил её стоять одну на пороге, в проёме, который больше не был дверью в их общий дом, а стал границей между её прошлой жизнью и неясным, пугающим будущим.
Она стояла, сжимая в онемевших пальцах складки своей простой одежды, словно пытаясь удержать частичку его тепла, его силы. Солнце било в глаза, слепило, превращая его уходящую фигуру и фигуру Люка в размытые, колеблющиеся в золотистой дымке миражи. Каждый его шаг отдавался в её сердце глухим ударом. Песок под его ногами был беззвучен, но для неё его уход гремел громче любого взрыва.
И когда они уже почти скрылись из виду, стали лишь тёмными точками на раскалённом горизонте, слово, которое она годами носила в сердце, берегла как самый ценный и самый запретный секрет, вырвалось наружу само. Оно было сильнее страха, сильнее гордости, сильнее разума:
— Отец!
Оно прозвучало громко и ясно, сорвавшись с её губ хриплым, разбитым криком, разрезав звенящую, давящую тишину пустыни. Это было не просто слово. Это была исповедь. Это было посвящение. Это была нить, которую она бросала ему вдогонку.
Оби-Ван обернулся. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть детали его лица, но она увидела. Увидела через Силу. Увидела, как его строгое, привыкшее к самоотречению лицо дрогнуло, как уголки губ задрожали, а глаза, эти ясные, уставшие глаза, наполнились слезами – нежными слезами гордости, безграничной любви и прощания, которое длилось целую вечность. Это был взгляд, который она впитает в свою душу и пронесёт через всю жизнь, какой бы долгой или короткой она ни оказалась.
— Да пребудет с вами Сила! — крикнула она следом, и это древнее благословение джедаев прозвучало не как формальность, а как клятва верности, как последняя молитва, как самый сокровенный подарок, который она, приёмная дочь-падаван, могла сделать своему Учителю.
Оби-Ван медленно, торжественно кивнул ей. Это был не просто кивок. Это было признание. Признание её чувств, её силы, её места в его жизни. И Люк, обернувшись, повторил этот жест, его юное лицо было серьёзно и полно той самой решимости, которую когда-то видел в юных падаванах сам Оби-Ван.
Когда они окончательно растворились в мареве пустыни, Танна рухнула на колени. Песок был обжигающе горяч, словно раскалённые угли, но эта боль была ничто по сравнению с ледяной пустотой, разверзшейся у неё внутри. Слёзы, которые она так отчаянно сдерживала, хлынули из её глаз ручьями, неконтролируемые и горькие. Они оставляли на запылённой земле тёмные, мгновенно впитывающиеся пятна. Она не пыталась их сдержать. Она позволила им течь, смывая боль, страх и всёсокрушающее ощущение надвигающейся безысходности. Её тело сотрясали беззвучные рыдания, а её пальцы с такой силой впились в песок, что под ногтями осталась земля Татуина – планеты, которая забрала у неё всё.
— Он вернётся, — прошептала она в раскалённый, безразличный воздух, и её голос был слаб, как шелест ящерицы. — Он должен вернуться.
Но пустыня молчала в ответ. Лишь горячий ветер, вечный спутник одиночества, гнал по барханам песок. Мелкие крупинки прилипали к её мокрому от слёз лицу, щекотали кожу, словно сама планета, жестокая и равнодушная мать, пыталась утереть её слёзы и похоронить в своих недрах всё, что было дорого. Всё, что подходило к концу.