7. Надежда Кеноби
Танна проснулась от собственного крика, который разорвал ночную тишину, как кинжал. Он был беззвучным, рождённым где-то в глубине горла, но от этого не менее пронзительным. Грудь вздымалась в конвульсивных, жадных рывках, выхватывая из воздуха крохи кислорода. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, аритмичным барабанным боем, от которого звенело в ушах. Лоб и виски покрылись ледяной, липкой испариной, а пальцы судорожно впились в грубую шерсть одеяла, сжимая её с такой силой, что вот-вот разорвут ткань. Это была единственная нить, связывающая её с реальностью, ускользающей сквозь пальцы кошмара.
— Просто сон… только сон, — выдохнула она, заставляя себя поверить в это. Вцепившись в мысль, как утопающий в соломинку.
Но это была ложь, горькая и беспощадная. Это было воспоминание. Жестокое, выжженное в подкорке, оно возвращалось снова и снова, неумолимое, как прилив.
Она зажмурилась, и мир вокруг рухнул, уступив место другому – тому, что случилось семнадцать лет назад. Пелена времени не смогла ни стереть, ни притупить остроту этих образов. Они были ярче, чем вчерашний день.
***
Четыре года. Маленькая Танна. Такая маленькая, что даже собственная тень казалась ей огромной и пугающей. Весь мир был гигантским, враждебным лабиринтом, полным незнакомых звуков и скрытых угроз.
Она сидела, прижавшись спиной к теплым, дрожащим коленям матери, пытаясь спрятаться в складках её простого платья. Запах матери, сладковатый, успокаивающий, смешанный с пылью и специями, обычно убаюкивал её. Но сейчас от него веяло леденящим страхом. Тёплая, мягкая рука матери ладонью прикрывала ей ухо, прижимая детскую головку к своей груди. Сквозь тонкую ткань Танна чувствовала бешеный, неровный стук её сердца – та-та-та, та-та-та, как у пойманной птицы.
— Тише, солнышко моё, тише… ни звука, — шептала мать, но даже в этом шёпоте, предназначенном для утешения, слышалась паника. Голос её предательски дрожал, срываясь на высоких нотах.
За дверью бушевал ад. Это были не просто крики. Это были рычащие, металлические голоса, лишённые всякой теплоты, режущие тишину, как стекло. И свет. Вспышки. Ослепительные, пронзительные зарева, которые пробивались сквозь щели в неплотно пригнанных досках и на мгновение окрашивали знакомую, уютную комнату в зловещие, неземные цвета. Кроваво-красный. Холодный, мертвенный синий. Они танцевали на стенах, словно демоны, справляющие свой шабаш.
Отец сражался там. Танна не видела его лица, не видела его движений. Но она знала. Всей своей маленькой, испуганной душой она чувствовала его ярость, его отчаяние, его любовь, превращённую в щит для них. Он защищал их. Отчаянно. Яростно. До последнего вздоха.
Потом… страшный звук. Один, оглушительный, врезающийся в память навеки.
Не хруст, не стук. А странный, шипящий хлюп, словно раскалённый металл вонзался во что-то живое и мягкое, испаряя плоть. И сразу за ним – короткий, сдавленный выдох. Знакомый голос, который только что что-то кричал, оборвался на полуслове.
Танна вырвалась из материнских объятий, словно её отбросило взрывной волной. Она метнулась к двери, прильнула к тёплой деревянной поверхности, прижалась глазом к узкой щели.
Отец стоял на коленях. Его спина, всегда такая прямая и сильная, была согнута. Голова запрокинута. Из его груди, прямо по центру, торчала огненная, алая плеть – световой меч. Он пульсировал зловещим светом, освещая его побелевшее, искажённое гримасой невыразимой боли лицо. Его собственный меч, верный синий клинок, что всегда висел на стене и иногда, по вечерам, он позволял ей дотронуться до рукояти, лежал на полу в пыли. Погасший. Мёртвый. Безжизненный.
Некто в чёрной, струящейся одежде, чьё лицо скрывал тёмный капюшон, резким движением выдернул свой кровавый клинок. Отец безвольно рухнул на пол. Звук его падения, глухой, тяжёлый, отозвался в её сердце ударом молота.
— Беги! — это был не шёпот, а хриплый, сорванный крик матери.
Она схватила Танну, подняла, её пальцы впились в детские бока так, что было больно, и швырнула её, словно ненужную тряпичную куклу, к распахнутому настежь окну. Ночь смотрела внутрь чёрной, бездонной пастью.
— Нет! Мама! — взвыла Танна, цепляясь за её платье, впиваясь пальцами в ткань. Она не хотела. Не могла оставить её.
— Танна, прыгай! Сейчас же! Беги и не оглядывайся! — в глазах матери стоял не страх, а какое-то отчаянное, яростное решение. Её руки, всегда такие нежные, сейчас с силой оттолкнули дочь.
И Танна полетела в темноту... Песок, холодный и колкий, обжёг ей колени и ладони. Она поднялась, вся трясясь, и обернулась. Её взгляд приковался к зияющему чёрному квадрату окна. И из этого чёрного квадрата донёсся звук. Не крик. Не слово. А длинный, пронзительный, животный визг, полный такой агонии и ужаса, что у Танны перехватило дыхание. Это был голос матери. Но в нём не было ничего человеческого.
Танна сглотнула ком, вставший в горле. Он был огромным, колючим, и не хотел проглатываться. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из глаз ручьём, заливая лицо, смешиваясь с пылью на щеках. Она всхлипнула, потом ещё раз, но сквозь этот плач, сквозь этот всепоглощающий ужас, пробился древний, слепой инстинкт. Бежать.
И она побежала. Спотыкаясь о невидимые камни, падая, поднимаясь, не чувствуя ссадин на коленях, не чувствуя, как песок набивается в рот и нос. Она бежала, гонимая одним – всепоглощающим страхом, который пожирал её изнутри, превращая в маленькое, дрожащее существо, знающее лишь боль и бегство.
Бежала, пока ноги не подкосились окончательно, пока она не рухнула лицом в песок, обессиленная, раздавленная, пустая. Без сил. Без мыслей. Без ничего.
Только страх. Всепоглощающий, парализующий, ставший её новой сущностью.
Только боль. Острая, разрывающая, поселившаяся глубоко внутри, как заноза в сердце.
И тишина. Давящая, абсолютная, зловещая тишина, словно сама пустыня, обычно полная шепота ветра и стрекотания насекомых, затаила дыхание, потрясённая и опечаленная случившимся ужасом.
***
Танна открыла глаза. Хижина была пуста и безмолвна. Холодный, сизый свет предрассветного солнца робко пробивался сквозь щели в стенах, рисуя на земляном полу бледные полосы. Она вытерла лоб дрожащей, влажной рукой и медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, поднялась с постели. Ноги сами понесли её мимо того места, где всегда спал Оби-Ван. Она заглянула туда, в эту пустоту, с бессознательной, детской надеждой увидеть знакомый силуэт, услышать его ровное дыхание. Но там лежала лишь аккуратно сложенная накидка. Пустота в ответ смотрела на неё ледяным прищуром.
Она вышла наружу, жадно глотая прохладный, предрассветный воздух. Ночная прохлада ещё цеплялась за песок, но уже чувствовалось дыхание надвигающегося зноя. Тишина вокруг была звенящей, неестественной. Спокойствие было обманчивым и призрачным. Она не верила им, ведь внутри её души бушевала настоящая буря, поднимая со дна старые, не зажившие раны.
Это воспоминание стало навязчивым, преследующим. Оно возвращалось с неумолимой настойчивостью, словно требуя чего-то. Какой-то разгадки, какого-то ответа, который она не могла дать. Что оно пыталось ей сказать? Если бы здесь был Оби-Ван… Она бы подошла к нему, села рядом, и тихо, доверчиво, рассказала бы о своём кошмаре. Поделилась бы страхом, нашла бы утешение в его мудром взгляде. Но.. его не было. Он улетел, и с каждым днём его отсутствие становилось всё более гнетущим, всё более невыносимым.
Она пыталась заниматься. Медитировала, пытаясь найти успокоение в потоках Силы. Тренировалась с мечом, пока мышцы не горели огнём. Но всё было каким-то безжизненным, механическим. Не было вдохновения, не было той самой искры, что зажигалась в ней, когда он наблюдал за ней, одобрительно кивая. Она ловила себя на том, что постоянно ждёт. Ждёт, что вот сейчас дверь скрипнет, и он выйдет, сядет рядом, и они вместе погрузятся в тишину, объединённые незримой нитью Силы. Но дверь оставалась недвижимой.
Тревога свила себе гнездо у неё в груди, тяжёлым, холодным камнем давя на сердце.
«Что, если он не вернётся? Что, если с ним что-то случилось? Что, если с Люком что-то случилось?»
Эти вопросы, как назойливые насекомые, жужжали в её сознании, не давая покоя. Она чувствовала, чувствовала кожей, душой, что надвигается нечто тёмное, неотвратимое. И она должна быть готова. Она обязана быть готова. И она ждала.
Дни текли, медленные и тягучие, как расплавленная смола. Каждый новый день был тяжелее предыдущего, каждый восход солнца приносил не надежду, а лишь новую порцию тревоги. Она сидела у входа в хижину, вглядываясь в дрожащий, зыбкий горизонт, где раскалённые пески Татуина сливались с выцветшим, блёклым небом. Обжигающий ветер, не несущий ни капли влаги, шевелил её спутанные, пыльные волосы, но не мог унять огонь страха, пылавший внутри. Ни весточки. Ни намёка на надежду. Лишь всепоглощающая, давящая тишина, обволакивающая её со всех сторон.
Сначала она пыталась обмануть себя. Убеждала, что всё в порядке, что Оби-Ван и Люк справятся, что они в безопасности. Но Сила, её верная спутница и советчик, шептала иное. Её тихий голос становился всё тревожнее, предупреждая о сгущающейся тьме. Чем дольше длилось молчание, чем беспросветнее были пески, тем глубже впивался в её сердце ледяной коготь отчаяния.
А потом пришли кошмары. Настоящие.
Она видела его. Оби-Вана. Его фигура, всегда такая незыблемая, излучающая силу и покой, стояла перед чёрной, металлической громадой Дарта Вейдера. Их клинки скрестились в смертельном танце. Но что-то было не так. Что-то фальшивое, словно она смотрела кривое голо-изображение. А потом – резкий, молниеносный удар, и алый, ненасытный клинок ситха пронзал грудь Оби-Вана насквозь. Не было крови, лишь ослепительная вспышка, и его плащ опадал на землю, пустой.
— Нет! — она просыпалась с этим криком, который застревал в горле, превращаясь в беззвучный стон. Вскакивала, вся в липком, холодному поту, задыхаясь, сердце выпрыгивало из груди, а в ушах долго ещё стоял отголосок другого крика. Не её. Люка. Его голос, полный ужаса и неверия.
«Просто сон, — пыталась она убедить себя, ловя ртом воздух. — Просто страх…»
Но с каждым разом видения становились отчётливее, детальнее, а чувство неминуемой катастрофы – острее, невыносимее.
Дни продолжали свой безжалостный ход. И в один из таких бесконечных дней, когда она сидела, уставившись в потрескавшуюся стену хижины, что-то внутри… оборвалось.
Та самая тонкая, почти невесомая нить из Силы, что все эти дни, несмотря ни на что, связывала её с Беном, натянулась, как струна, завибрировала в последний, прощальный раз… и лопнула. Растворилась в небытии.
Она ахнула, схватившись за грудь. Острая, режущая боль, словно ей вырвали кусок души, пронзила её насквозь.
«Нет…»
Пустота. Обжигающая, леденящая, всепоглощающая пустота, затопившая каждую клеточку её тела, каждый уголок её сознания.
Он ушёл. Его больше не было.
Оби-Вана Кеноби не было. Её наставника. Её учителя. Человека, который подобрал её, маленькую, затравленную зверушку, и дал ей не просто кров, а дом. Который терпеливо учил её, оберегал, прощал ошибки, смеялся её неуклюжим шуткам и с бесконечным терпением объяснял то, что казалось непостижимым.
Отца.
Она сжала кулаки так, что побелели не только костяшки, а, казалось, самые фаланги пальцев. Слёзы, которые она так яростно сдерживала все эти дни, хлынули потоком, беззвучными, горькими ручьями, обжигая кожу и оставляя солёные дорожки на запылённом лице.
Танна не помнила, как провела тот вечер. В памяти остались лишь обрывки: как она рыдала, пока голос не превратился в хрип, а глаза не опухли и не покраснели до неузнаваемости. Потом следующая ночь. И ещё одна. Дни слились в одно сплошное, болезненное пятно горя и отчаяния.
Пустыня вокруг хранила безучастное молчание, равнодушно взирая на её страдания. Даже солнце, казалось, светило сегодня безжалостнее, выжигая следы слёз на её щеках.
А потом, в одно из утр, когда она уже почти перестала ждать, когда последние искры надежды угасли, и она смирилась с одиночеством в этом жестоком мире, что-то изменилось. Что-то едва уловимое, но безошибочно узнаваемое на самом глубинном, интуитивном уровне.
Джет резко подняла голову, словно её толкнули. Почувствовала слабый, но явственный толчок в Силе, лёгкую рябь, пробежавшую по её поверхности, словно дуновение ветерка в знойный, безвоздушный день.
Кто-то приближался. Не Оби-Ван. Но кто-то… родной.
Она вскочила на ноги, чувствуя, как сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой, бешеной силой. Ноги, словно повинуясь неведомой воле, сами понесли её к двери.
И когда она распахнула её, перед ней, запылённый с головы до ног, измождённый до предела, с глубокими, чёрными тенями под глазами, но живой, невредимый, стоял Люк.
Она быстро, почти мгновенно, окинула его взглядом, ища раны, ссадины, признаки борьбы. Но была лишь пыль, въевшаяся в выгоревшую на солнце тунику, глубокая усталость, вписанная в каждую черту его молодого лица, и… что-то новое, чужое в его глазах. Какая-то обречённость, словно он заглянул в такую бездну, что часть его души навсегда осталась там.
— Танна… — начал он, и его голос был хриплым, проржавевшим от невысказанных слов, полным готовности излить ту боль, что переполняла его.
Но она не дала ему договорить. Не выдержала. Танна стремительно шагнула вперёд, сметая расстояние между ними, и крепко, до боли в собственных рёбрах, обняла его. Она прижалась к его груди, чувствуя, как дрожит его худое, но сильное тело, как бешено бьётся его сердце под тонкой тканью. Она вжалась в него, пытаясь передать ему хоть каплю своего тепла, своей силы, впитать его дрожь, его боль.
Люк замер. Полная, абсолютная неподвижность. Словно он не верил в реальность происходящего, словно это был мираж, который вот-вот рассыплется. Она… обняла его. Она не оттолкнула, не отвернулась. Она была здесь, её руки сжимали его, её дыхание было тёплым на его шее. Его собственные пальцы, грязные, в царапинах, медленно, неуверенно поднялись и впились в ткань её одежды на спине. Сначала слабо, потом всё крепче, словно он боялся, что если разожмёт их, она снова станет той холодной, недоступной Танной, что держала его на расстоянии. Он дрожал, мелкой, неконтролируемой дрожью, но её тепло, её живое, реальное присутствие были единственным, что удерживало его от полного падения в пропасть отчаяния, что зияла у него под ногами.
— Он… Бен, он… — слова застряли у него в горле, разбиваясь о комок горя и ужаса, который не хотел проглатываться.
— Я знаю, — перебила его девушка, не разжимая объятий. Её голос прозвучал приглушённо, а лицо было скрыто у его плеча.
— Откуда? — прошептал он, и в его шёпоте слышалось недоумение, смешанное с лёгким подозрением. Как она могла знать?
Она помолчала, и эти несколько секунд показались Люку вечностью. Потом она ответила, и её слова прозвучали как тайна, как завеса, приоткрытая лишь на мгновение:
— Ещё не время.
Люк нахмурился, чувствуя, как в груди шевельнулась знакомая обида на её скрытность. Но сейчас, в её объятиях, чувствуя биение её сердца в унисон с его собственным, этот вопрос отступил на второй план, показался не таким уж важным. Он отложил его. На потом.
— Я… Я уничтожил Звезду Смерти, — на его губах робко, неуверенно дрогнула слабая улыбка. Улыбка, которую она не видела, но почувствовала, как изменилось напряжение его тела.
— Молодец, — её голос дрогнул, выдавая всю бурю эмоций, которую она пыталась сдержать. — Бен бы гордился тобой. И Оуэн с Беру… Я уверена, они бы гордились тобой.
— А ты? — спросил Скайуокер, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. Его взгляд, синий и ясный, даже сейчас, полный боли, искал в её карих глазах подтверждения, одобрения, чего-то очень важного. — Ты гордишься мной?
Танна посмотрела в его глаза, в эти озёра, в которых плескались и боль потери, и огонь первой победы, и детская, незащищённая надежда на её признание.
— Да, — Джет чуть улыбнулась, но улыбка была скорее натянутой, чем искренней. — Конечно, горжусь.
Между ними повисла пауза. Она была наполнена не неловкостью, а чем-то другим. Громадой невысказанного. Тяжестью утраты. И в то же время – хрупким, едва зародившимся ощущением, что в этом мире, после всего, они остались вдвоём. Люк не отводил взгляда от её лица, словно пытался прочитать в её чертах ответы на все свои вопросы.
— Повстанцы… они предложили мне остаться, — сказал он наконец, и его голос прозвучал твёрже. — Я согласился. Но… я хотел спросить… Хотел бы, чтобы и ты поехала со мной. Твоя сила… она нужна. Нам нужна любая помощь.
Танна замерла, чувствуя, как слова Люка повисают в воздухе между ними, наэлектризованные, словно перед грозой. Повстанцы. Война. Звёздные разрушения. Всё, от чего Оби-Ван так долго оберегал их. Всё, чего она инстинктивно боялась. Она была не готова. Не сейчас. Возможно, никогда.
— Нет, — ответила она тихо, но так твёрдо и неоспоримо, что это прозвучало как приговор. — Я не могу.
Люк вздохнул, и его плечи слегка опустились. В его глазах, словно последний отблеск угасающей звезды, мелькнуло разочарование, но он лишь кивнул, принимая её решение с покорностью, которая тронула её до глубины души.
— Я понимаю.
Он развернулся и медленно, устало, направился к «Соколу тысячелетия», который ждал его, огромный и угловатый, среди золотых песков. Танна смотрела ему вслед, сжимая кулаки до боли. Чувствуя, как комок вины и чего-то ещё, более острого, поднимается к горлу, душит её. И сквозь этот шум в собственной голове она ясно услышала его голос. Хриплый, мудрый, родной. Голос Оби-Вана:
«Если я не вернусь, проследи за Люком.»
Сердце её сжалось в ледяной комок. Предательство. Она предавала его последнюю просьбу. Предавала Люка, который сейчас уходил, сломленный, но пока ещё не сломленный до конца. Предавала саму себя и всё, во что она верила.
— Чёрт! — это слово вырвалось у неё с силой, сметающей все внутренние барьеры.
Она рванула в хижину, движения её были резкими, порывистыми. Она схватила свой световой меч, привычным жестом прикрепила его к поясу, и бросилась обратно, к удаляющемуся кораблю, к удаляющемуся Люку.
— Люк! Стой!
Юноша обернулся на её крик. И в тот миг, когда он увидел её бегущей к нему, его лицо преобразилось. Сначала – чистое, ничем не затемнённое удивление. А потом – та самая, долгожданная, выстраданная надежда, что зажглась в его глазах, как вспышка света в кромешной тьме.
— Передумала? — на его губах расплылась та самая, мальчишеская, немного нагловатая улыбка, которую она не видела целую вечность. Улыбка настоящего Люка Скайуокера.
— Да, — Танна запрыгнула на трап «Сокола», слегка запыхавшись. — И не надо так ухмыляться. А то я ещё раз передумаю.
Люк рассмеялся. Это был не сдержанный смешок, а настоящий, чистый, облегчённый смех, который, казалось, смыл с его души часть тяжкого груза. В его глазах снова появился свет. Тот самый свет, что она помнила.
Дверь «Сокола» с шипением закрылась за ними, навсегда отрезав их от пустыни, от хижины, от прошлой жизни. Они прошли внутрь. В грузовом отсеке их встретили двое: огромный, лохматый вуки, Чубакка, который что-то неодобрительно пробурчал, и человек в потрёпанной жилетке, с тёмными, зачёсанными назад волосами и с нагловатой, но по-своему обаятельной усмешкой на лице.
— Кажется, мы не знакомы, — сказал человек, с лёгким, театральным поклоном протягивая руку. — Но я много слышал о дочери старого Бена. Хан Соло, к твоим услугам.
— А я много слышала о знаменитом контрабандисте, который летает с вуки, — она скрестила руки на груди, окидывая его и его корабль оценивающим, не слишком дружелюбным взглядом. — И о его корабле. «Сокола» угнали у Джаббы Хатта, если я не ошибаюсь?
Хан переглянулся с Чуи, который издал что-то вроде утробного ворчания, а затем вернул взгляд на Танну и театрально поднял руки, словно сдаваясь перед очевидным.
— Ладно, — сдался он, ухмыльнувшись.
— Ладно, — парировала Джет, и в углах её губ дрогнуло подобие улыбки.
Танна подошла к иллюминатору, в последний раз глядя на маленький, забытый богом мир, что когда-то дал ей убежище, стал домом, а теперь остался в прошлом. Песок, хижина, память об Оби-Ване – всё это теперь было частью её, но её путь лежал вперёд.
Теперь её место было там, где кипела битва. Там, где Сила, могущественная и неумолимая, вихрем закручивала судьбы. Там, где ждало её, возможно, трагическое, но неотвратимое предназначение.