14. Перемены
С тех пор, как Альянс обосновался на новой секретной базе, затерянной в туманностях Внешнего Кольца, Танна почти растворилась в полумраке командного центра.
Она редко покидала его, будто приросла к мерцающим голографическим столам. Освещенная призрачным синим светом проекций, она проводила долгие, монотонные часы над тактическими картами, словно вышивая тонкое, сложное полотно будущих сражений. Её пальцы, привыкшие к рукояти светового меча, теперь с той же точностью скользили по трёхмерным моделям имперских крейсеров, анализировали обрывки зашифрованных донесений разведки, выстраивали хитроумные, почти невидимые маршруты для ударных групп повстанцев. Но иногда, в очень редкие дни, она сама вызывалась на задания.
Для своего участия Танна выбирала только особые, выверенные операции. Либо переговоры с ненадёжными контрабандистами, где требовалось её стальное хладнокровие, дипломатический дар и умение самостоятельно защищаться, либо те, в которых, по её внутреннему чутью, Люк подвергался чрезмерной, неоправданной опасности. Её Сила безошибочно указывала тот самый момент, когда Скайуокер оказывался на острие, где его пыл и доброе сердце могли его погубить.
Лея поначалу активно сопротивлялась, когда Танна впервые сообщила о своём решении вновь участвовать в полевых операциях. Её голос, обычно звучал настойчиво и тревожно:
— Ты слишком ценна здесь, Танна. Твои аналитические способности, твой стратегический ум... мы не можем рисковать этим.
— Я не компьютер для расчётов, а джедай, Лея, — парировала Танна, и в её низком, ровном голосе слышалась не просто твердая решимость, а вызов. — Сила – это не только умение двигать предметы или видеть будущее. Если просидеть всю войну в безопасном тылу, можно забыть за что сражаемся.
После третьего, особенно жаркого спора, измотанная её упрямством, Лея сдалась, но поставила жёсткое, не терпящее возражений условие:
«Только с проверенными, опытными командами, Танна. Чтобы не было, как в прошлый раз с Райзеном и Скайуокером.»
Так Гас неожиданно стал её основным пилотом. Между ними выработался странный, но эффективный ритуал, ставший своего рода талисманом удачи. Перед каждым вылетом он всегда, не глядя, подсовывал ей карамельку – маленькую, невзрачную, завёрнутую в потрёпанный фантик, словно извиняясь за свою непрошеную заботу. А она делала вид, что совершенно не замечает его жест, принимая угощение с каменным, непроницаемым выражением лица и тут же пряча её в карман.
В полёте он без умолку болтал о чём угодно, кроме войны, рассказывал небылицы о своём бурном детстве, о диковинных, невероятных существах, обитающих на самых задворках галактики, и этот непрерывный поток слов помогал Танне отвлечься, не зацикливаться на неизбежном риске и надвигающейся опасности.
После миссии, независимо от её исхода, они молча пили что-нибудь крепкое и обжигающее в полутьме ангара, сидя на ящиках с запчастями, обмениваясь немногословными, но понятными друг другу взглядами, даже если за стенами базы давно уже наступила ночь.
Однажды, когда их корабль, исцарапанный и дымящий, чудом ушёл от преследования имперского перехватчика, Гас, вытирая пот со лба грязной тряпкой, вдруг хрипло сказал:
— Знаешь, а тебе стоит тоже научиться водить эту штуку, — он усмехнулся одним уголком рта, — Я же, в конце концов, не всегда буду у тебя под рукой.
Танна лишь фыркнула, стукнув его по плечу тыльной стороной ладони:
— Куда ты, собственно, денешься?
И каждый раз, когда шаттл, уставший от долгого перелёта и пропахший гарью, пылью и холодом космоса, наконец приземлялся, Танна на секунду задерживалась в открытом дверном проёме, переводя дух.
И если Люк в это время оказывался в ангаре, а он оказывался там с пугающей регулярностью, то с огромной вероятностью можно было увидеть его взгляд, полный немой укоризны. Этот взгляд прожигал её насквозь, был тяжелее любого бластерного выстрела. Она чувствовала исходящее от него волнение, и ещё более заметную, острую неприязнь к Гасу, которую тот, впрочем, с удовольствием отражал своей язвительной усмешкой.
Танна отлично знала: её настоящее место – здесь, среди голографических карт и бесконечных стратегий, в тиши командного центра, где она могла разрабатывать планы освобождения галактики. Но иногда… иногда ей до боли нужно было почувствовать войну на собственной коже, увидеть её своими, а не чужими глазами, ощутить пульс живого боя, а не его отголоски на экранах. Ей необходимо было доказать себе, что она всё ещё джедай. Та самая, кого когда-то обучал Оби-Ван Кеноби. Она нуждалась в этом, как в глотке свежего воздуха, как в последнем подтверждении собственной решимости и человечности.
***
Заброшенная орбитальная станция висела в пустоте космоса. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь мерцанием аварийных ламп, чьи разряженные батареи лениво пульсировали, бросая на ржавые, иссечённые временем стены оранжевые блики. Запах старой плесени, машинного масла и чего-то неживого пропитывал каждый уголок, каждый вдох. Где-то в глубинах неритмично капала вода, и каждый одинокий звук отдавался гулким, зловещим эхом в гробовой тишине.
Люк осторожно, ступая на носок, продвигался по узкому, шаткому мостику, ведущему к центральному терминалу. Под ногами похрустывал мусор – остатки давних миссий и забытых экипажей, ушедших в небытие.
— Осторожнее, — донёсся приглушённый, но чёткий голос Танны сзади. Она шла прямо за ним. — Этой станции, должно быть, куча лет. Боюсь, её структурная целостность оставляет желать лучшего. Не уверена, что она выдержит даже твой вес, не то что серьёзную встряску.
Он обернулся, чтобы кивнуть ей, заверить, что всё под контролем, что он собран и внимателен. И в этот самый момент, под его левой ногой, что-то хрустнуло с неприятным, окончательным, зловещим звуком. Одна из проржавевших решёток пола внезапно поддалась, с предсмертным скрежетом, лопнув прямо под его весом. Острые, ржавые осколки полетели вниз, в зияющую, холодную темноту, не издав и звука.
Люк не успел даже вскрикнуть. Воздух выбило из лёгких одним резким ударом. Только что он стоял на мостике, чувствуя относительную безопасность, а в следующую микросекунду уже падал в чёрный, бездонный провал, инстинктивно вцепляясь пальцами в неровный край разрушающегося металла.
— Люк! — вскрикнула Джет, полная чистого ужаса.
Она бросилась вперёд, не раздумывая ни миллисекунды, её тело среагировало раньше сознания. Рука метнулась к нему, и её пальцы с железной хваткой впились в его запястье. И в этот самый миг, в момент физического контакта, её словно ударило разрядом ионной молнии.
Это была не просто Сила, связывающая их. Это был прорыв. Невидимая, оглушительная волна чужих мыслей, чувств, ощущений хлынула в её сознание, сметая все внутренние барьеры. Она не видела это – она чувствовала это, как свои собственные воспоминания.
Она увидела собственное лицо. Крупно, ярко, с гиперреалистичной детализацией, словно кто-то проецировал голограмму прямо в ее разум. Это был не просто образ. Это был образ, рассмотренный тысячу раз, изученный до мельчайших деталей, с трепетом и благоговением.
Её улыбку. Ту самую, редкую, что она подарила ему неделю назад, когда он починил её комлинк, безнадёжно сломанный после неудачного выхода в открытый космос. Улыбку, которую она сама считала мимолётной, ничего не значащей вежливостью. А он... он сохранил её. Яркую, тёплую, как вспышку солнечного света, и возвращался к этому воспоминанию снова и снова, словно к драгоценности.
Её движения. Плавные, выверенные, наполненные скрытой силой, когда она в пустом ангаре повторяла базовые удары световым мечом, а он украдкой наблюдал из-за угла, затаив дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть её концентрацию и не выдать своего присутствия. Он не просто смотрел – он восхищался. Ловил каждый жест, каждое движение её тела, как будто наблюдал за священным ритуалом.
И самое шокирующее, самое невыносимо откровенное – Танна чувствовала его нервы. Но не от страха, не от падения в бездну. Это были нервы, вызванные её прикосновением. Даже сейчас, когда он висел над пропастью, на волоске от смерти, часть его сознания, самая глубокая и искренняя, ликовала и трепетала: она держит его за руку. Её пальцы впились в его кожу, и это было для него важнее, чем сама угроза гибели.
И над всем этим, пульсируя в каждом фрагменте его мыслей, доминировало самое явное, самое оголённое чувство. Глубокий, почтительный трепет перед ней, который он не мог скрывать. То самое, что она была не в силах понять, и скидывала на простое товарищество. Теперь же это обрушилось на неё с такой силой, что перехватило дыхание. Это была не симпатия. Это было нечто большее, глубже, почти религиозное по своей интенсивности.
И в эту секунду поток оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя не тишину, а гулкий, оглушающий звон в ушах и ледяной холод в душе. Она стояла, держа его руку, и видела не его, а отголоски его души, разбросанные по её собственному сознанию.
Она резко, почти с отвращением, дёрнула его вверх, используя всю свою силу и ярость, порождённую этим шокирующим вторжением, почти швырнула его на безопасную поверхность рядом с собой. И тут же отпрянула, словно коснулась открытого пламени или токсичного вещества. Её рука повисла в воздухе, онемевшая и чужая.
— С… спасибо, — прошептал Люк, отряхиваясь от ржавчины и пыли. Он тяжело дышал, даже не подозревая, что только что, в этот миг смертельной опасности, выкрикнул ей в самую душу все свои самые сокровенные и тайные чувства.
Она не ответила. Она не могла издать ни звука. А если бы и могла, то что? В голове был хаос, полный разбитых зеркал, в каждом из которых отражались его глаза, смотрящие на неё с тем самым выражением. Её мысли метались, как испуганные птицы в клетке, не находя выхода.
Её пальцы мелко и предательски дрожали, несмотря на все попытки сжать их в кулаки и взять под контроль. Губы слегка приоткрылись, как будто она хотела что-то сказать, спросить, крикнуть, выразить протест против этого вторжения, но слова застряли в пересохшем горле комом, не желая вырываться наружу. В её широко раскрытых глазах была явная паника, смешанная с замешательством.
— Нам… надо спешить, — наконец выдавила она. — Команда ждёт. У нас мало времени.
И прежде чем он успел что-то сказать, она резко развернулась и ушла, почти бегом, её ботинки гулко стучали по металлу, оставляя его одного в мерцающем, обманчивом полумраке, наедине с собой и полным непониманием того, что только что случилось. Ему оставалось только смотреть ей вслед, с растущим смятением, чувствуя, как что-то важное и хрупкое безвозвратно сломалось в пространстве между ними.
***
Джет сидела в пустом, холодном отсеке грузового корабля, вцепившись кулаками в складки своей одежды так, что ногти до боли впивались в ладони, оставляя на бледной коже багровые полумесяцы. Металлический пол под ней мелко и навязчиво вибрировал от работы двигателей, но она не замечала ни этого гула, ни дрожи, ушедшая в себя с головой.
«Это было вторжение», — беззвучно твердила она себе, сжимая виски, словно пытаясь выдавить из памяти чужие образы.
Перед её внутренним взором вставал строгий, но исполненный бездонной доброты взгляд Оби-Вана:
«Сила – не инструмент для любопытных, Танна. Она священна. Чужие мысли, чужие чувства – это не твоя территория, это чужая крепость, в которую нельзя вламываться без приглашения.»
Но она не хотела этого! Она клялась всем, что было для нее свято – не хотела! Она просто… протянула руку. Хотела спасти. И дверь в его сознание распахнулась сама, без усилий с её стороны, впустив внутрь бурлящий поток.
«Почему я это увидела? Почему он об этом всем… думает?»
Обрывки его мыслей, его чувств, словно раскаленные осколки, жгли её изнутри, не давая ни секунды покоя. Танна сжала веки так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги, но чужие видения не исчезали, лишь становились ярче, навязчивее, обретая чудовищную четкость.
Последующие дни превратились в сплошную пытку, в нескончаемую череду мучительных попыток стереть, забыть, выжечь каленым железом увиденное.
Джет не могла смотреть на Скайуокера дольше секунды, избегая его взгляда, как опального, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Она инстинктивно отстранялась, едва он приближался, ощущая, как предательски подкашиваются колени. Она избегала любого прикосновения – даже случайного, мимолетного. Когда он передавал ей инструмент, она брала его так, чтобы их пальцы ни в коем случае не соприкоснулись, даже на миг. Каждое такое взаимодействие отзывалось внутри коротким замыканием стыда и паники.
Скайуокер, конечно же, это заметил. И, разумеется, сделал единственный возможный для себя вывод – он сделал что-то не так. Обидел её. Подвел.
Люк чувствовал себя полным, беспросветным идиотом. Он и так всегда ощущал себя немного неловким рядом с её отточенной уверенностью и незыблемым спокойствием, а теперь всё стало в тысячу раз хуже. Он видел её взгляд – испуганный, растерянный, отчуждённый… Как будто одним своим существованием он разрушил хрупкое доверие, которое между ними было.
Он попытался поговорить с ней, несколько раз намеренно ловил её в коридорах базы или в ангаре, но она каждый раз находила причину улизнуть. «Нужно срочно проверить щиты», «у Леи совещание, я обязана быть», «ищу Гаса, ты его не видел?». Что угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине, не встречаться с его честными, полными немого вопроса и боли глазами.
— Я залезла к нему в голову, Гас, — объясняла Танна, нервно расхаживая взад-вперед по рифленой металлической поверхности. — Я нарушила самый главный принцип. Это непростительно.
Райзен, прислонившись плечом к прохладной обшивке транспортного корабля, лениво потянулся, зевнув так, что было видно все его коренные зубы.
— Да брось ты, что ты там такого могла увидеть? Какой-нибудь вздор. Наверняка он думал о том, какой у него завтрак был невкусный, или о том, как починить сломанный дроид.
— Неважно, что именно я увидела, Гас, — Танна резко остановилась, взглянув на друга с укоризной и отчаянием. — Важно, что я вообще это сделала. Это как… как подглядывать в замочную скважину в чужую спальню. Или рыться в чужом дневнике. Представляешь, если бы я вот так же, без спроса, полезла в мысли Леи? Или Майора? Или в твои?
Гас перестал зевать. Его расслабленная поза сменилась на напряженную, взгляд из сонного мгновенно стал острым и серьезным. Он оторвался от обшивки и подошел ближе, нахмурив свои густые брови.
— Ладно, допустим. Ты права, это нехорошо. Но, может, стоит просто поговорить с малышом? Объяснить ему всё как есть. Сказать, что это вышло случайно. Вдруг он поймет? Он же не настолько дурак.
Танна отвернулась, прикрыв глаза ладонью, словно отгораживаясь от мира.
— Не могу. Я просто… — она покачала головой, пытаясь стряхнуть с себя навязчивые, яркие образы его мыслей, — не могу. Представляешь, каково ему будет узнать, что я… была свидетелем его самых сокровенных, самых личных мыслей? Это унизительно. Для нас обоих.
— А может, ему просто нужно услышать, что ты не злишься на него? — предположил Гас, глядя на её ссутулившуюся спину с искренним, неподдельным сочувствием. — Вдруг он сейчас там места себе не находит, думает, что ты его ненавидишь за какой-то проступок? Люк-то не глупый, но в таких вещах… знаешь, он может быть очень наивным.
Танна замерла, его слова попали точно в цель, в самое больное место. Возможно, Скайуокер и правда изводит себя, гадая, что же пошло не так. Но как начать этот разговор? Как объяснить ему, что залезла к нему в голову, увидела там… эту болезненную привязанность, это восхищение, и теперь не знает, как с этим жить, не предав его доверия и не унизив его?
— Ладно, — выдохнула она, проводя рукой по лицу, смахивая невидимую пыль усталости. — Попробую. Но если всё пойдет наперекосяк, и он возненавидит меня навсегда, ты меня прикроешь. Скажешь, что это ты во всём виноват.
С этими словами девушка решительно, почти как на эшафот, направилась к ангару. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Она прокручивала в голове десятки вариантов начала разговора, но все они рассыпались в прах, казались фальшивыми и неуместными. Как вообще можно озвучить такое?
В ангаре царил привычный рабочий гул: техники в замасленных комбинезонах, словно муравьи, возились с истребителями, дроиды деловито сновали туда-сюда, издавая короткие, ничего не значащие писки и щелчки.
Люк стоял возле своего X-wing, что-то оживленно объясняя невысокому, коренастому механику, размахивая руками для убедительности. Танна замерла в дверном проеме, наблюдая за ним. Он выглядел сосредоточенным, но в уголках его глаз читалась усталость, а в осанке – какая-то потерянность. Его обычно сияющие, полные энтузиазма глаза казались немного потухшими. Она вдруг почувствовала острый, холодный укол совести. Он ведь и правда думает, что обидел её. Он волнуется и страдает из-за её холодного поведения.
Собравшись с духом, Джет сделала шаг, затем другой, приближаясь к нему. Люк поднял глаза и, увидев её, заметно встрепенулся. В его взгляде мелькнула быстрая, как вспышка, надежда, столь наивная и чистая, что Танна почувствовала, как по её щекам предательски разливается жар. Но надежда тут же сменилась настороженностью, даже робостью, словно он боялся, что она сейчас развернется и уйдет.
— Собираешься на вылет? — спросила она, и тут же осудила себя за этот дурацкий, ничего не значащий вопрос. Ответ же был очевиден – его летный шлем лежал на крыле, а механик как раз закручивал последнюю панель.
— Да, как и обычно, — он смущенно улыбнулся, потер ладонью затылок и отвел взгляд, рассматривая свои сапоги. — Обычный патруль. Ничего интересного.
— Я просто… хотела узнать, как ты, — Джет сделала глубокий, но прерывистый вдох, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу, но вид его растерянного, полного ожидания взгляда сковал её. Слова, заготовленные заранее, куда-то испарились, оставив во рту лишь горький привкус паники.
До неё вдруг с ужасом дошло, что она ведет себя совсем не так, как всегда. Она всегда говорила четко, уверенно, по делу. А сейчас её голос звучал сбивчиво, фразы были обрывистыми, тон – виноватым. Она превратилась в жалкое, нервное подобие себя самой.
— Удачи в патруле, — выдавила она наконец, а затем, собрав всю свою волю в кулак, добавила чуть тверже, по-старому:
— И… не геройствуй там.
Люк, казалось, немного разочаровался, его плечи слегка опустились, а по лицу пробежала тень. Но он молча кивнул, механически забрался в кабину истребителя и начал прогревать двигатели, не глядя на неё.
Танна стояла и смотрела, как X-wing с ревом отрывается от пола, взмывает вверх и исчезает в световом туннеле вылета. Она не смогла объясниться. Не смогла снять с него это тягостное недоумение, эту тревогу. И теперь ей оставалось лишь гадать, что он думает, что чувствует, летя в холодную, беззвездную пустоту. Но одно она понимала теперь с абсолютной, кристальной ясностью: слабость все-таки ей присуща. Она не всесильна, не идеальна, и тайна, которую она теперь носит в себе, гложет её изнутри, как червь. И хуже всего было то, что она не имела ни малейшего понятия, что с этим делать.
***
Двое мужчин в длинных, ниспадающих тяжелыми складками плащах, стояли друг напротив друга в полумраке заброшенного ангара. Тусклый, моргающий аварийный свет, пробивавшийся сквозь закопченные решетки вентиляции, лишь подчеркивал зловещую глубину теней, в которых тонули их лица и фигуры.
Тот, что слева, казался моложе и, возможно, уступал в силе. Его фигура, скрытая под плащом, не источала той давящей, неоспоримой мощи, что исходила от второго. Рыжие, слегка вьющиеся и непослушные волосы выбивались из-под низко надвинутого капюшона, обрамляя бледное, исхудавшее лицо с резкими скулами. Это лицо было до боли знакомым, будто выхваченным из забытого кошмара. Его голос, звучавший тихо, но чётко в этом мёртвом пространстве, был полон внутренней, несгибаемой убежденности, странно контрастирующей с его истощенным видом.
— Я уверен, что девчонка Джет жива, — говорил он, сжимая руки в кулаки под складками ткани так, что суставы побелели. — Я это чувствую. В Силе есть… её отголосок.
Второй был словно вырублен из глыбы чёрного базальта – высокий, с мощными плечами, с лицом, застывшим в ледяной маске бесстрастия. Его глаза, холодные и пронзительные, казалось, видели не только то, что перед ним, но и все извивы лжи в душе собеседника. Он медленно, почти с сожалением, покачал головой, и этот жест был исполнен смертоносной, не терпящей возражений уверенности.
— Этого не может быть, — его низкий, глубокий голос резал тишину, как виброклинок. — Наши люди доложили об успешном завершении операции. Девочка, находившаяся на Татуине, была ликвидирована. Возраст, цвет волос – всё соответствовало описанию дочери Джета. Это была чистая, подтверждённая ликвидация. Тщательная работа.
Тень сомнения, словно мимолетная тучка, на мгновение заслонила решимость в глазах рыжеволосого, но он тут же, усилием воли, отогнал её прочь. Где-то в самой глубине его существа пульсировала необъяснимая уверенность.
— Нет. Я чувствую, что она жива, — он сжал челюсти так, что мышцы на скулах напряглись буграми. — И я чувствую, что она… знакома с Силой. Очень тесно знакома. Её присутствие стало ярче. Она вышла из тени.
Тишина повисла между ними, как предвестие надвигающейся бури. В этой тишине слышалось лишь мерное, чуть шипящее дыхание двух мужчин. Второй, тот, что из гранита, медленно, почти незаметно повернулся к нему, его плащ взметнулся плавным, зловещим движением, словно крылья корбака перед прыжком. Движение было исполнено скрытой мощи и неоспоримой угрозы.
— Опасное заблуждение, Блайзер, — прорычал он, отчеканивая имя, словно выбивая его на надгробии. — Цепляться за призраки прошлого – путь к погибели. Но… если ты прав… — он сделал паузу, и в его холодных глазах вспыхнул хищный огонёк, — значит, у нас появилась новая, очень интересная цель. И наша задача будет проста и неизменна. Мы найдём её. И мы уничтожим.
И тьма, сгустившаяся в ангаре, словно живая субстанция, сомкнулась вокруг них, поглощая их фигуры, оставляя после себя лишь ядовитый шепот этой угрозы, витающий в спёртом воздухе.