Покорённый дух

Дождь. Холодные капли стучат по гладким камням и водной глади пруда, отбивают свой собственный ритм, играют мелодию природы и, кажется, самой жизни. Нет ветра. Нет солнца. Серое небо без единого намека на проблески света летнего дня нависает тяжёлым полотном над головой и грозится при первом же ударе грома рухнуть на землю и раздавить.

В такие моменты чувствуешь себя по-настоящему живым. Чувствуешь эти капли, чувствуешь каждой клеткой тела раскаты грома, а от искр ломаной линии молнии мурашки идут по коже, сбегая от шеи к коленкам. В такие моменты жизнь пульсирует в венах, в мышцах, во всём существе.

Она, поджав ноги к себе и обняв колени, сидела на берегу пруда, в легком летнем платье, промокшем до нитки, что прилипало к телу. Противное чувство, однако девушка не замечала. Белые волосы кольями висели, едва доставая до середины шеи, а капли воды разбивались об изгибы плеч.

Иногда в мыслях появлялись старые мысли о том, что на самом-то деле она не живая. Просто тело, в которое вселилась, и ощущает неправильно, и думает искусственно. И это всего лишь иллюзия существования, в которую поместили эту мёртвую душу. Матушка так и не удосужилась толком объяснить всё то, что произошло.

– В этой жизни нужно брать всё, что можешь, – женщина сидела за прялкой, легко, но как-то подозрительно улыбаясь. Фина расположилась около нее на полу, сматывала новую нить в клубок. – Богатства, счастье, любовь. Иначе ты упустишь всё то, что могла дать тебе Вселенная, – она перевела взгляд на юную девушку. – И я взяла. Вас.

Нас.

Фина долго думала над тем, а зачем ей это? Четыре новых человека, которые навсегда привязаны даже не по своей воле, а по воле матери-Вселенной. Четыре абсолютно разных, диких, необузданных, которые могут по одному своему желанию стереть с лица земли целые города.

Блондинка прижалась щекой к коленке, чувствуя, что кожа на лице еще горит от прошедшей метки. Кто же знал, что, используй она свою силу, щеки вспыхнут «ледяным пламенем», а на коже проявятся Вселенские символы. О, этот мир, как и мир Фины, таит столько секретов, что под кожей зудит от любопытства, а сердце щемит от незнания.

Наверное, кузены всё еще разбивают лед на стенах – последствие всплеска энергии девушки. Дикий, неподвластный лед, что едва не разрушил дом, а вместе с ним и целый мир, который строила матушка так старательно, трепетно. Собственно, поэтому Фина и здесь, сидит у пруда в одиночестве, испытывая горькое чувство вины перед всей семьей.

Семья.

Вряд ли это можно назвать семьей в привычном людском понимании.

Где-то рядом зашелестела трава. Кто-то уверенно, но медленно приближается, видимо, даже не замечая уже присутствующую здесь девушку. Судя по шагам – а Фина научилась различать шаги – мужчина. Что забыл мужчина в такой глуши, в дождь, один? Может, охотник? Бред, охотиться здесь было запрещено. Значит, кто-то поинтереснее.

Фина не двигалась с места, всё также смотрела на гладь пруда и обнимала колени, только теперь мысли были заняты не воспоминаниями об утреннем происшествии, а тем, кто явился сюда.

Тихая ругань на чистом французском, голос приятный, красивый. И вот в поле зрения оказался он. Это молодой парень, лет, возможно, двадцати с небольшим, с вьющимися русыми волосами, которые даже в дождь не выпрямлялись, а оставались в своей причудливой форме. С милыми веснушками, которые бросались в глаза даже на расстоянии и которые усыпали, как звезды небо, цвета щеки и нос. Этот юноша был до того красив, что Фина даже оживилась, выпрямилась и отпустила ноги.

Парень тоже ее заметил – это было видно по появившейся улыбке и заискрившимся глазам. Скрипку, что держал в руке, взял крепче, глубоко вздохнул и добрался до девушки, опустившись на траву рядом. Полминуты молчал, давая возможность привыкнуть к своему обществу.

– Добрый день, чудесная погода сегодня, не правда ли? – приветливо начал парень, повернув голову к Фине.

– Погода? – ее робость перед незнакомцами делала речь очень неуверенной, а французский казался ломаным. – Да, и вправду чудесная…

– Вы здесь совсем одна?

– Совсем…

– Льюис, к Вашим услугам, – он осторожно взял ее ладонь и поцеловал в тыльную часть, а после весело улыбнулся. – Если позволите, я составлю вам кампанию в этот прекрасный дождливый день, – он немного помолчал и, когда Фина кивнула, продолжил. – Вообще я люблю дождь, а особенно играть под ним. Капли будто тоже хотят участвовать, стучат по струнам, стараются сделать мелодию необыкновенной, – он снова замолчал. – А хотите, я вам сыграю?

Фина будто вышла из транса. Она так заслушалась, что совсем забыла, что находится здесь, рядом с говорящим. Его речь была настолько приятной…

– Сыграешь? – недоумевая переспросила она.

– Сыграю, на скрипке! Пока никого нет! – эти карие глаза горели, молили дать согласие, желали воплощения таланта перед новым слушателем.

Девушка не смогла отказать. Перед его взглядом она была бессильна, как перед мечом в руке война.

И знала бы она тогда, что будет дальше…
 

Так началась эта история. Дорога, устланная ромашками и окружённая скрипкой, вела туда, куда эта душа не могла дойти без помощи, не могла познать новые грани этого мира. Кто бы мог подумать, что большинство человеческих душ живут только благодаря и ради такого пылкого чувства, которое может либо вознести на небеса счастья, либо разбить о булыжники, переломав все кости.

«– Любовь, – рассуждала Фина, – привилегия живых, а не разбитых. Только живой может понять это, услышать, почувствовать. А может, и разбитый способен воскреснуть, познав столь странные чувства.»

Каждый день ночная дева ждала сумерки, чтобы под звёздным небом сбежать в сад, к пруду. Встречи под красавицей Луной, тайные, личные, о которых не знал никто, кроме виновников этого торжества. Торжества для двоих. Каждую ночь она слышала скрипку, шептала что-то то ли сама себе, то ли Вселенной, моля, чтобы прародительница позволила ей наслаждаться именно такой жизнью бесконечно.

Они сидели под одним из огромных деревьев, что было похоже на стража. Может, оно им и являлось: охраняло возлюбленных от посторонних глаз и мира, полного непонимания и гнева. И только бледноликая Луна знала эту тайну, но молчала, покорно слушая мольбу хранить секрет.

– Держи, – девушка протянула маленький-маленький конвертик, искусно сложенный из желтоватой, тонкой бумаги.

– Что это? – Льюис наклонился к Фине, касаясь плечом плеча.

Блондинка вдруг задалась вопросом: почему юноша совсем ничего не говорит про ее внешность? Не каждый день можно встретить особу с цветом волос, как чистейшее серебро в мастерской лучшего ювелира. Вроде бы, если память не изменяла, Фина как-то и задала этот вопрос, однако Льюис только покачал головой с усмешкой:

– Я поражен Вашей красотой, миледи, поэтому и нет смысла спрашивать, ведь Ваши волосы под стать Вашей уникальности и особенности.

И больше она не спрашивала.

– Это для тебя, – пояснила девушка.

– Я понял, но что это?

– Открой и узнаешь.

Вопросительно изогнув брови, юноша осторожно взял с мягкой ладони конверт, повертел в пальцах, держа за уголки. Осторожно разворачивая тонкую бумагу, Льюис вглядывался в появляющиеся буквы, написанные так красиво, что любой человек позавидует такой каллиграфии.

Смущенная усмешка, и робкие чтение послания.

– La mélodie de votre âme m'emmène là où vit l'amour.

«– Мелодия Вашей души уносит меня туда, где живёт любовь.» – продублировала в своей голове Фина. Французский тяжело дался ей, особенно в письменной форме, но, видят звезды, она старалась.

Он смотрел на нее, как ребенок, которому подарили новую игрушку. Такое счастье в этих карих глазах заставляло ледяную душу трепетать от восторга, приводя ее в чувство такого же счастья. Фина улыбалась ему в ответ, пока парень с дрожью в руках пытался свернуть конверт обратно.

– М-миледи, – начал он робко, едва слышно, пока голос ломался от волнения и переполняющих его эмоций.

Она всё понимала без слов, как и всегда, если быть честной. И до сих пор голову переполняли вопросы о том, а почему же людей, этих смертных существ, наполняют чувства, которые едва ли землю из под ног не выбивают? Почему эти существа ради своих чувств готовы свернуть горы, разрушить города? Наверное, Фине этого не понять даже сейчас, даже проживи она еще хоть сотни лет.

И как же она ошибается…
 

Фина знала кое-что и о парне, слушая его рассказы о себе и составляя фрагменты воедино.

Пожалуй, отец никогда так не смотрел на сына и не задавал столько вопросов, причем достаточно странных, которых никогда прежде не было. Вечер не проходил без того, чтобы мужчина не поинтересовался, а почему же парень такой улыбчивый.

– Всё в порядке, отец, – уверял юноша, прерывая свою игру на скрипке.

Мужчина только что-то бурчал в ответ и уходил обратно к матери, которая готовила ужин.

Парень умел удивлять, как никто другой. Например, около десяти или одиннадцати лет назад, когда семья гуляла по улицам города – а если точнее, возвращалась домой с рынка, – один уличный музыкант привлек внимание мальчишки своей потрясающей игрой на скрипке. Льюис, с горящими от восторга глазами, подбежал к нему так близко, что, кажется, одно резкое движение рукой, и мальчика зацепит либо сама рука, либо смычок.

Матушка подбежала к сыну и оттащила за руку назад, а скрипач остановил свою игру.

– Прошу прощения, месье, мой сын не хотел вас отвлекать, – сбивчиво тараторила женщина.

Это был мужчина лет тридцати. Высокий, тощий, но одетый прилично, даже слишком богато для обычного горожанина. Он пригладил свою короткую бороду и присел на корточки, смотря на Льюиса, который виновато потупил взгляд в ноги. Немного помолчав, скрипач протянул свой инструмент мальчику.

– Хочешь попробовать? – он говорил дружелюбно и, видимо, то, что ему так бесцеремонно помешали, ничуть не огорчило.

– Хочу… – робко признался Льюис.

Так началась его одержимость инструментом. Музыка манила к себе, призывала, просила разгадать все свои тайны. Родители как смогли накопили нужную сумму и смогли приобрести для сына самую дешёвую, но такую красивую скрипку, на которой он играет до сих пор.

Этот уличный скрипач стал отличным учителем, поэтому пару раз в неделю совершенно бесплатно обучал парня искусству музыки. Пальцы болели, но вся боль меркла перед стремлением овладеть этим умением, и каждое занятие приносило радость.

Так продолжалось около года, пока уличный скрипач месье Жемани не сообщил, что вынужден с маленькой дочкой Дагман уехать в другую страну. Новость прошлась по сердцу раскаленным лезвием, но делать было нечего. Льюис дал слово, что продолжит занятия, и вот на следующий же день он стоял на том самом месте, где год назад стоял Жемани, и играл свои собственные мелодии, которые смог сочинить.

– Я чувствовал, – пояснил Льюис после рассказа, – что обязан стать таким же потрясающим скрипачом, как и мой учитель, чтобы не осквернить его часть. Я должен стать достойным учеником.
 

Дрова в камине тихо потрескивали, пока стрелки часов, стоявших на камине, медленно, но верно приближались к полуночи. Комната была прекрасно освещена, и эту чудесную, хрупкую атмосферу спокойствия не нарушало ничего. Канделябры на стенах светили своими маленькими огоньками, а пламя свечей плясало вместе с пламенем камина, повинуясь лишь собственному ритму.

Фина сидела на полу, напротив матушки, и помогал размазывать старые клубки ниток, чтобы из них сделать новые. Работа монотонная, успокаивала, но лишь снаружи. Внутри же, в мыслях, бушевали мысли, что заставляли сердце биться сильнее и сильнее.

Матушка перевела взгляд на девушку и хмыкнула.

– Кто он, дочь моя?

– Кто? – опомнившись, спросила Фина.

– Я знаю это выражение лица, милая. Кто он?

Блондинка молчала, уже начав сматывать нитки в новый клубок. Все время ее не покидало ощущение, что это далеко не обычные нитки, а какие-то волшебные, особенно, когда девушка держит их в руках. И ведь никто из остальных ее кузенов не занимался этим…

– Фина, скажи мне.

– Он человек, – тихо начала она, продолжая мотать нитки. – Очень милый, дружелюбный, красивый… Почему вы спросили, матушка?

Колесо прялки остановилось. Женщина смотрела на Фину спокойно, но во взгляде чувствовалась потаённая угроза, давление, как бывает перед ссорами. Она молчала, не отводя глаз, пока снова не нажала на педаль прялки; колесо начало вращаться, и шерсть становилась нитками.

– Люди опасны: они делают так, чтобы ты доверяла им, а потом растаптывают душу, оставляют ни с чем и разбивают бедное сердце.

– Но Льюис…

– Милая, помнишь, кто ты?

О, да, она помнила. Каждый день видеть и чувствовать шрамы на спине, оставленные Вселенной. Каждый день помнить, как появилась в этом теле и училась существовать. И каждый день осознать, что совершенно ничего не понимаешь про этот приземленный маленький мир.

Она помнила, а поэтому боялась саму себя.

– Да, матушка… – понурив голову, ответила Фина.

– Дочь моя, не связывайся с людьми. Люди опасны, – она говорила приторно, нарочно вежливо, и девушка чувствовала это кожей.

– В моей книге написано, что героиня осталась с ним. Вы же сами дали мне ее.

Пряха тяжело втянула воздух через сомкнутые зубы, стараясь сохранить самообладание. Колесо снова остановилось.

– Да, дала, – согласилась она. – Но теперь говорю, что не стоит так делать, особенно тебе, Фина.

Закончила фразу она уже с давлением, впиваясь взглядом в девушку, которая, уже смирившись с неподступностью матушки, просто сидела на месте и сматывала оставшийся конец ниток. Пальцы нервно дрожали, а на изумрудные глаза накатывались слезы.

– Я пойду к Илиусу. Он говорил, что поможет мне.

– Ступай.

Озлобленность резала слух. Фина поднялась на ноги и, кинув клубок в кучку других, быстро покинула комнату.
 

После этого разговора трудно было согласиться на новую встречу. Ночные прогулки по лунному саду были, пожалуй, единственным, что помогало девушке чувствовать себя по-настоящему нужной и живой. Она понимала, что действительно нужна Льюису, что он не причинит ей зла, даже зная, что она такое. Однако матушка посеяла зерно сомнения в эту и без того заблудшую душу, оплетенную лозами страхов.

Сверчки скрипели где-то в траве, пока два ночных гостя, лежа под своим любимым деревом, смотрели в бескрайние ночное небо, усыпанное звёздами, как будто кто-то просыпал сахар на чёрное полотно. Горячая ладонь скрипача сжимала руку девы, пока та, не моргая, вглядывалась в мир, из которого пришла.

– Льюис, – тихо позвала Фина.

– Слушаю Вас, миледи, – откликнулся он.

– Я чудовище.

– Моя дорогая, почему Вы так считаете, будучи самым прекрасным цветком в этом увядшем саду?

– Ты знаешь, почему. Я не человек, и даже близко не подошла к тому, чтобы им быть. Значит, я чудовище.

Льюис медленно сел, не отпуская бледную ладонь, повернул голову к девушке и легко улыбнулся, как улыбался ей всегда. И знала бы только Фина, что эти улыбки предназначены только ей.

– Я умираю каждый вечер от того, насколько Вы прекрасны, и перерождаюсь каждое утро, чтобы вечером вновь умереть.

Губы Фины непроизвольно растянулись в смущенной улыбке. Она села рядом с Льюисом, перекинув волосы на плечо, что было открыто из-за спущенных с плеч рукавов платья, и помотала головой, будто отмахиваясь от своих же слов.

– Прости меня, вечером как всегда совсем ненужные мысли посещают голову.

Льюис провел большим пальцем по тыльной стороне ладони, а затем поднял ее к своим губам, оставляя легкий, невесомый поцелуй. Его глаза были выразительнее любых слов, смотря в них, можно понять абсолютно всё, что хочет сказать этот прекрасный человек.

Фина не станет слушать матушку. Ей не за чем. Книга сказала так, как должно быть, а значит, она не отступит от своего. Ведь Вселенная никогда не ошибается.

– Не беспокойтесь ни о чем, – прошептал парень, немного опустив ладонь.

Он оставил мягкий, нежный поцелуй на губах своей возлюбленной, будто подтверждая свои слова. Он клялся всеми богатствами мира, что не отступится от своих слов, не даст девушке познать тяжести потерь и разбитой души. И Фина знала и знает, что он честен и искренен, а поэтому подаётся немного вперед, ему навстречу, и целует в ответ.

И лишь ее темная сторона, как у ночного светила на небе, не дает покоя и продолжает подпитывать страхи и сомнения…

Они снова лежали на траве, обнимая друг друга так, словно видятся в самый последний раз, пока вокруг них сверчки создавали мелодию спокойной ночи. На небе – серп Луны, в мыслях – скрипка, в сердце – любовь, а на устах – сладкий вкус не забытых пока поцелуев.
 

– Донамси!

Грозный крик брата выбивал воздух из лёгких.

Они стояли посреди гостиной на первом этаже особняка, друг напротив друга у стен комнаты, пока между ними стоял Илиус – самый старший из кузенов. Он всегда пропадал где-нибудь в городе и лишь изредка возвращался домой, зачастую только чтобы переночевать.

Фина молчала, исподлобья глядя на брата, который, кажется, готов был прямо сейчас сжечь ее прямо на месте, оставив лишь горстку пепла и расплавившийся кулон в виде серпа Луны. Дейфи же, скрипя зубами и до побелевших костяшек пальцев сжимая руки в кулаки, пожирал кузину взглядом и с огромным трудом сдерживал себя.

Илиус, расставив руки в стороны, будто сдерживая кузенов, смотрел то на парня, то на девушку и думал, с какой же стороны будет первая атака.

– Дейфи, успокойся, – попросил Илиус, сохраняя завидное самообладание.

– Успокойся?! Успокойся, Илиус?!

– Именно, успокойся, – холодно ответила Фина.

– Предательница! Повелась на человека, а семью вычеркнула из жизни!

– Ты в своем уме, братец? Может, у тебя лихорадка и бред?

– Фина, – попросил старший.

– Это ты больна, сестрица! Матушка тебя предупреждала! Скажи же, предупреждала! Тебе всё равно на всех нас?!

– Я не ушла из дома, – она сделала шаг вперед. – Я не бросила матушку, – второй. – Я не уехала из Фонтенбло, – третий. – Я не солгала, а рассказала обо всём, – четвёртый. – Я до сих пор здесь, с вами, и лишь иногда прихожу к своему человеку, – она прошла через всю гостиную и подошла к Дейфи настолько близко, что холод от ее тела мог с лёгкостью заморозить его сердце. Илиус стоял напротив них. – Так почему же я предательница, брат?

– Фина, прошу тебя, – старший из последних сил пытался сдерживать их словами.

– Почему, ответь мне, – она говорила тихо, спокойно, что даже пугало, и это было заметно по взгляду синих глаз.

Дейфи так ничего и не ответил.

Позже она вспомнит, что братец, сидя с сестрой в ее комнате с приоткрытой дверью, пытался ей объяснить, почему так рассержен на Фину и почему считает ее предательницей. Однако это будет получаться настолько плохо, что он и двух слов не сможет связать, а Босли, устав это слушать, отправит его спать.

На следующий же день Фина сбежит из дома. Сердце подсказывало, что это единственный верный выход, который обернётся для кого-то счастьем, а для кого-то последней каплей. Возможно – точнее, так и есть, – так она подпишет себе приговор и подтвердила всё отречение от семьи. Но это только в глазах Дейфи.

Фина возьмёт только то, что считает нужным, и ночью, под мерцание тысяч и тысяч звезд, сбежит в лунный сад, чтобы дождаться возлюбленного и сообщить эту новость. И теперь каждый день станет тем, о чем она так мечтала, – счастьем, настоящим, неограниченным, как сама Вселенная. А рядом каждую ночь будет спать тот, кто дарит ей это самое счастье. Льюис Нуаре.