Покорённый дух

Холера подкралась незаметно.
За несколько дней часть Франции была охвачена этой унизительной, мерзкой болезнью. Спасения не было нигде, а благородные французы, принимающие ванны с душистыми маслами и мылом, были растоптаны вместе со своим самолюбием. Унижены, оскорблены. Зараза распространялась поразительно быстро.

Фина каждый день наблюдала, как некоторые люди прямо на улице валятся с ног, как из домов выносят иссохшие трупы. Как болезнь не щадит никого из людей, а заставляет умирать от истощения, приходящего всего за пару дней в лучшем случае.

Девушка сидела у постели Льюиса, держа на коленях блокнот, на страницах которого нашли место ее лучшие работы. Наброски, сделанные углём или же грифелем простого, серого карандаша. Например, эти бабочки, что заняли весь разворот, летали в саду, где проводили время Льюис и Фина. А портрет самого парня был сделан тогда, когда он сам сплел венок из любимых фининых ромашек и надел себе на голову.

После побега у них было куда больше времени, чтобы быть рядом друг с другом, жить друг другом и не беспокоиться ни о чем. Льюис принял ее такую, какая она есть, и не боялся кузена, который в любой момент мог сжечь весь его дом. Фина же боялась… Иногда ночью она тихо подходила к окну в своей комнате, смотрела на звезды и тихо-тихо просила Вселенную уберечь ее и Льюиса от бед и нападок со стороны Дейфи.

Увы, Вселенная не всегда так благосклонна.

– Льюис, – позвала Фина, дрожащими пальцами сжимая грифель карандаша.

Парень лежал неподвижно. Его щеки побледнели и впали, под глазами залегли ужасные тени, а тело иссыхало прямо на глазах. Глаза, прекрасные карие глаза, потеряли весь свой свет, потухли, как светлячки с наступлением утра. На него было жалко смотреть. Настолько, что единственное, что могла сделать Фина, – сидеть рядом с ним, держать за тонкую-тонкую кисть и надеяться, что парень протянет еще хотя бы пару часов.

Холера его не жалела.

Вселенная его не жалела.

Грудь тяжело вздымалась. Морщась от боли, Льюис приоткрыл глаза и посмотрел на девушку. Вечно молодая, неподвластная болезням, с фарфоровым лицом и добрым-добрым взглядом. Он не хотел ее покидать, любил больше жизни, и даже сейчас мечтал лишь о том, чтобы быть с ней. Однако спросили ли его мнение?

– Прости, – одними губами сказал скрипач.

– Чшш, – протянула Фина, наклонившись к его впалой щеке и оставив на ней легкий поцелуй. – Всё в порядке, любовь моя, всё хорошо, – она глотала снова ком в горле, пока слезы стекали по подбородку. – Твоей вины здесь нет…

Она не держала на него зла. Она сгорала от осознания того, что остается одна. И только перед Льюисом старалась держаться бодро, чтобы не подавать виду своей разбитости, того, что она уничтожена и сломлена. На глаза снова накатывались слезы. Изумрудные радужки заблестели, как драгоценные камни на солнце. Только вот ее солнце угасало…

Фина взяла парня за руку, сжала ее крепко, как могла, не желая отпускать. Она не имеет ни малейшего представления, как будет жить дальше. Тот, кто подарил ей жизнь, показал целый мир, сейчас неумолимо угасает без возможности остаться. Оставляет ее совсем одну в этом огромном бренном мире, лишает единственного смысла существовать.

Исход этой игры ясен: он умрет.
 

Льюис Нуаре
26 октября 1809 – 18 апреля 1832
Солнце, которое погасло
 

Рядом еще два новых надгробия. Вся семья Нуаре проиграла в этой битве, исход которой был предопределен с самого первого дня начала эпидемии. Фина, держа над головой черный зонт, стояла напротив трех безликих камней и роняла тихо серебристые слезы на изумрудную траву. Траурный вид делал девушку еще более неживой: кожа казалась совсем-совсем белой, а конечности – более тощими, чем есть на самом деле.

Тяжёлый вдох и попытка не сорваться на плач.

Она одна.

Дождик моросью падал с неба, бился о землю и зонт. Молния яркой ломаной линией разломила небо, расколола, но не оставила следа. И точно также, подумала Фина, раскололось сердце, когда второе, которое было половиной, остановилось. Секунда. Вторая. Прямо над головой прогремел глубокий, низкий гром, будто гроза только начинается. Дождь начал усиливаться, шуметь в кронах огромных деревьев и орошать свежие могилы. Льюис любил дождь.

Присев на корточки, так что подол платья весь оказался на земле, Фина открыла футляр и достала скрипку. Немного поцарапанная, но такая же прекрасная, скрипка прекрасно лежала в руках и на плече и была готова исполнить свою последнюю мелодию. За те две недели, которые Донамси жила с семьей Нуаре, она научилась кое-каким вещам, а в частности игре на скрипке. Конечно, за такое короткое время невозможно научиться чему-то стоящему, однако этого было достаточно, чтобы отдать дань памяти.

Струны души натянуты до предела и вот-вот лопнут. Закрытый зонт лежит в ногах, рядом с футляром от инструмента, а сам инструмент на плече. Подняв смычок к струнам, Фина сделала глубокий вдох и начала играть.

Тоскливая, последняя мелодия холодным и туманным звуком летала над надгробиями, оплетая их и разум девушки мрачными путами. Это было единственное, что запомнила блондинка, будто бы знала, что в скором времени ей придётся исполнить прощальную мелодию, пока весь город охвачен эпидемией. Но точно не могла знать, что будет исполнять эту мелодию – ужасно, неумело – для своей любви.

Холодные капли падали на лицо, обращенное к небу. Дождевая вода смывала собой слёзы, позволяя им стечь по щекам к шее, а по шее за вырез платья. Тишина, нарушаемая лишь гулким громом. Казалось, что теперь каждый вздох был мучением, лишённым смысла и цели, был проклятьем, а не Вселенским даром. К черту жизнь, даже нескончаемую, если нет смысла.

Ужасный чавкающий звук сопровождал шаги по грязи, пока начищенные до блеска туфли проминали размякшую землю. Парень, убрав руки в карманы брюк, подошел к Фине и встал рядом напротив надгробий. Они не смотрели друг на друга, молчали, пока пришедший не нарушил тишину.

– Тебя предупреждали, – холодно сказал Дейфи, нахмурив брови. – Я предупреждал. А ты не послушала. Довольна?

Донамси не отвечала.

– Тебе говорили, что связываться с человеком нельзя. На что ты надеялась? – он повернулся к ней, впиваясь взглядом в профиль. – На то, что он будет с тобой жить вечно? Это человек, а люди – существа довольно хрупкие. Щелчок – жизни нет.

– Этого в книге не было. Я не думала, что так получится.

– Фина, – его голос странно смягчился. Дейфи сделал шаг к ней. – Пойдем домой, забудем эти обиды. Ты ничего с этим не сделаешь. Идём, – парень развернулся и направился к выходу с кладбища.

– Сделаю.

Что?

– Что?

Зеленоглазка сжала скрипку в руке и повернулась к кузену, который тоже остановился и развернулся к ней. Одна секунда, вторая. В небе снова сверкнула молния, а затем прогремел раскатистый гром, как в барабаны ударили несколько солдат.

– Я не ослышался?

– Я исправлю это, – повторила громче и увереннее девушка.

– Фина, – Дейфи потер пальцами переносицу, стиснув зубы и втянув воздух. – Фина, я прошу тебя, вернись спокойно домой и мы забудем всё это, как страшный сон.

– Сказанное не забыть, сделанное не вернуть. Ты показал себя, значит, я могу сделать вывод и выбрать свой путь, – она убрала инструмент в футляр и подняла всё с земли. – Вселенная поможет.

Брюнет сжал руки в кулаки, сделал несколько шагов к девушке, но коснуться не посмел. Он буравил ее взглядом, пока Донамси сама не отвернула голову. Фина обогнула парня, сжав крепче ручку футляра, и медленно пошла к выходу с кладбища. Пожалуй, это последний раз, когда она посетила это место. Бередить старые раны она не намерена, значит, это была последняя встреча.

– Донамси! – Марфи крикнул ей в след, грозно, но уже отчаянно.

Она не повернулась, а продолжила идти, пока земля не сменилась брусчаткой, а ворота кладбища не оказались за спиной.

– Ты сама подписала себе приговор, Донамси!
 

Теперь этот маленький дом пустовал. Наверное, здесь до сих пор жила холера, однако Фина этого понять не могла – ей абсолютно всё равно на то, что и кто здесь есть, она не задержится здесь надолго.

Пламя свечи, почти растаявшей, плясало от лёгкого ветерка из распахнутого окна; звезды на небе снова смотрели равнодушно на людской мир, будто бы могли понять, что здесь происходит и как. Фина и сама с трудом понимала и только недавно научилась это чувствовать. Мурашки снова пробежали по телу.

– Несчастные дети Вселенной, – буркнула девушка на звезды, будто те могли ее услышать.

А они могли.

Матушка говорила, что звезды всегда и всех слышат, стоит только правильно попросить. В любом случае, именно так и появилась здесь Фина вместе со своими кузенами. Отмахнувшись от воспоминаний, блондинка сосредоточила всё свое внимание на записях в блокноте. Всё, что она могла собрать воедино и вспомнить, поместилось на развороте, так что было достаточно удобно смотреть и читать.

Лезвие ножа сияло в свете яркого маленького огонька. Это был единственный нож, что смогла найти девушка, перешарив весь дом вдоль и поперёк.

Никаких эмоций. Никаких чувств. Только скорбь и решительность остались, став компаньонами в этом безрассудном деле, способом лишить не только сил, но и, возможно, всей жизни. Она ничего не теряла – судьба сама лишила ее всего, что могло бы помочь жить дальше, поэтому и решиться на такое было несложно.

Вдох.

Фина взяла крепко нож в правую руку, встала напротив стола на кухне, где, собственно, и решила действовать, и внимательно читала написанные слова.

– Мать-Вселенная, – ее голос казался слишком громким в пустом доме. – Я, твоя дочь, лишившаяся смысла своей вечной жизни, взываю к тебе.

Лезвие легло в левую ладонь и прижалось к коже, вот-вот норовя порезать.

– Той, что некуда пойти, не к кому вернуться, даруй последнее, что заблудший дух может попросить, – Фина сделала глубокий вдох и продолжила еще более уверенно, повернувшись к окну и смотря на звезды. – Забери мою вечную, проклятую жизнь, и верни мне мою любовь! Верни мне смысл жить, Мать-Вселенная, в этом бренном мире!

Нож плавно и быстро разрезал плоть на руке и с лязгом упал на доски. Кровь бежала из ладони, орошая собой, как кровавым дождём, пол, пока девушка, кривя лицо от боли и скрипя зубами, снова и снова мысленно кричала Вселенной.

– Вселенная, услышь свой дух, – прошипела Фина.

И если бы она знала, что это будет последнее, что она сможет сказать.
 

Агония.

Спина, будто объятая пламенем, ужасно болела, ломалась изнутри. Каждое ребро, каждый позвонок, каждая мышца – всё горело, умирало и перерождалось. Всё тело будто убили, а затем попытались оживить, но только снова убивали, заставляли гибнуть в мучениях.

Фина чувствовала, как на коже появляются новые и новые шрамы, рубцы, что вырисовывают на спине созвездия, оставляют карту целой Вселенной. И каждая полоса – ровно год бессмертия, который забирает Мать-Вселенная у своего духа. И всё это – мгновения утерянной жизни, которые не суждено прочувствовать.

Вселенная любила показать на теле всё, что считала важным, даже если это и не казалось таковым.

Издав истошный крик, но не слыша его, Донамси в последний раз приподнялась на локтях и обратила взор к окно, на звезды, прежде чем потеряться в темноте бессознательности.
 

Она не знала, сколько прошло времени. День. Два дня. Неделя. Месяц. Лежала неподвижно, смотря в потолок обветшалого дома. За окном снова была ночь, и только бледноликая Луна смотрела на свой дух и, может быть, жалела. Однако, Фина знала, Дети Вселенной хладнокровны, ровно как и их прародительница.

С потолка, непонятно откуда взявшись, падали хлопья мягкого, первого снега.
 

***
 

Ночной дождь нарушал покой спящего города, заливая собой каждую улочку и переулок. Где-то рядом проезжали одинокие машины, неизвестно откуда едущие в такой поздний час. Вся одежда промокла до нитки, а белая рубашка прилипла к телу. Точнее, она уже не была белой, а окрасилась кровью в алый цвет, как бутоны любимых фининых роз.

Невозможно было пошевелиться. Тело сковала боль, будто сила кузины до сих пор действовала. Однако ни кузины, ни силы не было уже давно, насколько можно было судить.

Где-то рядом валялся телефон и звонил: каким-то чудом он был еще жив и мог получать звонки. «Лукас» – гласило название контакта. Это уже, вроде как, третий вызов.

Воспоминания медленно угасали, как сон, который забывался сразу же после пробуждения. Фина тяжело и сквозь неимоверную боль от сломанных рёбер втянула воздух, чувствуя, как лёгкие наполняются кислородом. Она продолжала лежать неподвижно, смотря в небо и собираясь с силами. Нужно идти.