Дочь Тиамат

Сентябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Проклятье, – шипела она вполголоса, стараясь не толкаться в толпе, и что есть силы тёрла горло.

Шею до сих пор жгло. Должно быть, серебряные пылинки попали под кожу, вызывая боль. Болело там и на запястьях ещё с утра, когда в полутьме камеры неведомая сила сорвала с неё ошейник и кандалы. После года заключения она и не рассчитывала на помощь извне – и немало удивилась, прежде чем изрядно испугаться. Нет, враньё: страх пришёл позже, когда в полутьме, напившись крови сокамерницы, ей удалось обернуться невидимкой и начать пробираться наружу, через сырость и гниль тюремных казематов. Страх напоминал о себе, как набат, неизбежностью неудобных вопросов.

Под стук колёс поезда стоило бы подремать, но страх не позволял и этого. Кто мог совершить подобное? Гадать она опасалась, подозревая, что ответ ей не понравится. Только демон на порядок выше по положению на иерархической лестнице мог осмелиться на дерзкую попытку обрубить серебряные цепи тюремного образца. Учитывая, что её положение на этой лестнице было не из последних, выбора кандидатур у неё было немного, и каждое имя вызывало трепет. Если она понадобилась какой-то шишке сверху, то не без причины.

– Дин-София, готовимся на выход! Повторяю, Дин-София, приготовьте документы!

Поезд Имран – Дин-София уже сбрасывал скорость, приближаясь к платформе, и вагон нещадно трясло, как на кочках. Кругом зашуршали шляпки дам, застучали ботинки мужчин, спешно ищущих трости, саквояжи и котелки. Она тоже сняла с полки потрёпанный чемоданчик и прижала его к ногам. Повезло, что в спешке побега удалось найти нехитрые пожитки и кое-какие вещи.

Шея продолжала чесаться под воротником длинного тёмно-зелёного пальто. Пальцы нащупали саднящие, шероховатые края ранок, – ожерелье, как называли его бывалые узницы. У иных, сидевших десятилетия, шрамы-ожерелья меняли цвет, розовой шагренью опоясывая кожу до самого подбородка.

– Вам бы прикрыться, девушка, – раздалось за её спиной, – Времена нынче опасные.

Растерявшись, она обернулась. Непрошеный собеседник оказался средних лет мужчиной в потрёпанном костюме и котелке, – на вид самый заурядный клерк. От костюма несло лошадью так, что и думать было нечего: мужчина был сатиром. Они умели различать оттенки аромата своих чутким, почти звериным чутьём, – почти так же, как люди различали чужие подписи.

Её собственный характерный дух, спрятанный за серной вонью, сатир вряд ли ощутил, раз не бежал из вагона прочь. Ему было не до того. Вид у него был нервный: между делом он яростно почёсывался, явно проверяя иллюзию скрытых рогов, и котелок то и дело подпрыгивал на его лысеющей голове.

– Простите?

– Говорю, шея. Узнаю раны, – пробормотал он, – Добавьте маскировку, гвардейцы здесь на каждом шагу. И помяните моё слово, от людей теперь лучше держаться подальше, чем бы вы ни питались.

От наивности его стало смешно. Должно быть, принял её за суккуба, почуяв амбре немытого тела? Даже жаль суккубов, если нужда заставляет их связываться с грязнулями. Позабавленная, она прислушалась к предупреждению и, приподняв воротник пальто, застегнула пуговицы у горла.

Открылась плавная линия челюсти, и сальные от долгого заточения кудри защекотали скулы. Одутловатое лицо сатира напротив вдруг сдулось и побледнело.

– Это... Во имя Матери! Вы же...

– Нет, не я, – глухим, угрожающим голосом отозвалась она. – Вы обознались, дон. Не стойте в проходе.

– ...Сходящие, на выход! Молодые люди, помогите девушке с чемоданом!

Очередь, наконец, длинной гусеницей двинулась из вагона наружу. На выходе её встретил усталый контролёр в красной с золотым форме, жмущей ему в плечах, и наставил на неё нелепого вида металлический щуп-детектор.

– Документы, гражданочка. У вас паспорт или удостоверение? Полное имя и фамилию, пожалуйста.

– Донна Ангела Палома. Пишется с одной "л", – добавила она и открыла красно-коричневую корочку паспорта с двуглавым золотым драконом.

Очередной из псевдонимов её покоробил. Близкие звали её Гела – коротко и легко, подобно порыву весеннего ветра, забредшего в открытую форточку. На всякий случай она подтянула шерстяные перчатки, прикрывая запястья, пока контролёр тщательно проводил щупом вдоль её роста. Какое счастье, что для обнаружения её магии детекторов ещё не создали.

– Проход в город с правой стороны, – вместо прощания пробубнил он, и Гела решительно направилась вправо, подхватив чемодан.

Оглушительно засвистел паровоз, и она заспешила вглубь маленького перрона, скользкого от первой измороси. Проклятье, цепкий глаз сатира заставил волноваться. Она применила уменьшающие чары, но толку было немного: если большинство демонов снижались до человеческого роста, она всё равно сохранила целых шесть футов, что не могло не выделять из толпы. Несколько любопытных уже удостоили её пристальными взглядами, казалось, видя сквозь маскировку.

Встревоженная, она прибавила шага. Протиснувшись через шубы, пальто и мундиры и доковыляв к пропускным пунктам, Гела чудом успела нырнуть к свободному окошку.

– К вам можно?

– Не задерживайте очередь, – прогнусавила таможенница на посту и без приветствия потребовала весь ворох её документов.

– Полное имя, возраст, род деятельности. Перчатки снимаем, руки на стол запястьями вверх.

Как хорошо, что чар пока хватало. Гела пристально заглянула в лицо таможеннице.

– Донна Ангела Палома, – второй раз за день произнесла она, – Двадцать семь лет, гражданство в наличии.

От обилия чар закружилась голова, но усилия того стоили. Ссадины на коже растворились, словно их никогда и не было. Таможенница осмотрела их и кивнула, не отвлекаясь от бумаг.

– Цель визита?

– Возвращение из путешествия, донна.

– Адрес проживания? Уведомляли Министерство милосердия по месту жительства?

– Не понимаю...

– Милочка, вы что, первый раз в Феодории? – перебила служащая, безжалостно пробивая печатью паспорт. – Приехали и не знаете, что усилен магический надзор? Хотите попасть в страну – обязаны немедленно встать на учёт после поездки!

– Попрошу не грубить, – нахмурилась Гела, – О таких законах мне неизвестно.

– Незнание от ответственности не освобождает! Обратитесь в канцелярию, – и, вялая от гипноза, женщина протянула ей изрядно помятый паспорт, буркнув: – Добро пожаловать в Дин-Софию. Следующий!

Паспорт сразу отправился в чемодан, скрывая чужую личину. Повезло, что ни один лишённый ещё не овладел её настоящим именем, подчинив себе её волю. Псевдонимы всегда можно было сбросить, как надоевший наряд, но двое в этом городе всё-таки могли называть её так, как было предначертано Великой Матерью. Гела поправила воротник, помня о предупреждении, и уже начала искать глазами тех, кого ожидала...

– Ги! Вон она!

– А я тебе говорил, третий выход! Да постой, споткнёшься, дурёха!

Две тёмные фигурки в шерстяных пальто уже неслись к ней во всю прыть, взмахивая тугими пружинками кудрей. Она едва успела двинуться навстречу, как ей закричали:

– Ги! Стой, где стоишь! – и ураган объятий накрыл её с головой, да такой, что было не вздохнуть.

– Сестричка!

– Ги! Сто лет тебя не видела!

– Осторожно! – захохотала Гела, – Задушите! Али, из тебя вырос целый медведь!

– Ещё слово, и сама потащишь свой чемодан! Что ты там приволокла? Кирпичи?

– Взялся за дело, так не ной! Представляешь, этот обалдуй предлагал мне взять такси за двадцать крон! Что мы, миллионеры? И пешком дойдём, тут пути полчаса!

С минуту они распутывали клубок рук, и наконец она рассмотрела, как следует, этих двух бандитов. По правде говоря, все они имели родство лишь по матери, и общего было немного: смуглая кожа и густые кудри иссиня-чёрного цвета, отчётливо роднившие крохотную суккубку Нуру, тощего, как жердь, кентавра Али и высокую, крутобёдрую пери Гелу. Разумеется, брат и сестра и не подумали снимать маскировку в людном месте.

От обоих едва ощутимо тянуло серой. Нура, как обычно, перебдела, надев шляпку и заставив Али натянуть кепи на лоб.

– Неплохо, – оценила она её толстую, отросшую косу. – Хоть и чертовски старомодно. Здесь все уже носят длину a la garcon!

– И выглядят, как бездомные мальчишки, – вставил шпильку Али. – Обнять и плакать, честное слово. Ты молодец, Ги. Мама одобрит смену имиджа. Но всё же не настолько, чтобы не оценить главного дона семейства!

– А ты, я смотрю, неисправим, – вздохнула Гела.

В ответ этот поганец, именуемый её братом, показал язык и игриво щёлкнул подтяжкой под тканью пальто. В её отсутствие он вымахал, сравнявшись с ней ростом. Опасная высота... В одном из бесчисленных проходов вокзала Гела подметила серебряный ростомер, куда один за другим подтаскивали зазевавшихся прохожих. Некоторых отводили дальше, вглубь черноты дверей, прятавшихся за металлическим гусаком, нависшим над отметкой в семь футов.

Да, теперь не одной ей стоит быть осмотрительнее. Благо, их магические иллюзии работали на ура. Лишь частично, и то благодаря усиленному зрению, она видела слабые очертания рогов у Али и отблески вторых глаз на щеках Нуры.

– А я говорила! – пискнула та, – Дядюшка Йозеф его расхваливает почём зря, а мне только и следить за его манерами! Тоже мне, жених на выданье!

– Пока мне следить, как бы ты не слопала все наши запасы! Зря стараешься, уже не вырастешь!

– Тебе тоже нечем гордиться, Нура. Идём, вы начинаете распугивать народ.

– О, и куда же ты так торопишься?

Звякнул ростомер, приземляясь на макушку очередному несчастному. Гела поёжилась.

– Подальше отсюда, – буркнула она и двинулась вглубь толпы.

Под её локоть тут же юркнула рука сестры, скрытая присборенным рукавом пальто с меховой отделкой. Нура всегда любила выбирать последний писк моды. Сейчас, в шляпке болотного цвета, кокетливо показывающей край короткого каре, и свободном пальто, открывающем угловатые колени в чулках, она не могла не ловить на себе взгляды прохожих, чем выглядела крайне довольной.

– Еле успели получить телеграмму, – произнесла она вполголоса. – Мы и понятия не имели, что ты возвращаешься.

– Не вы одни, – так же тихо отозвалась Гела. – И помалкивайте дальше, деталей вам знать ни к чему. Кажется, по мнению местных Бинт Аль-Карталь всё ещё рыщет по феодорской земле?

– Афиши, бывают, попадаются. Где ты была, Гела? Залегла на дно в пустыне? Если бы не телеграмма, одна Великая Мать знает, сколько пришлось бы искать...

– Враки, – неожиданно встрял Али. – Думаю, Орёл в курсе. Очаг греется с самого утра.

От новостей она чуть не лишилась дара речи.

– Орёл?! Здесь?! Во имя Матери, купол над очагом тоньше паутины! Что, ей снова вздумалось устроить заваруху?!

– Не нервничай так, – улыбнулась Нура, – Ты утомилась с дороги и опять начинаешь повсюду видеть проблемы. Не думаю, что Орёл принёс дурные вести. Ну, да она тебе расскажет поточнее.

Золотой циферблат вокзальных часов пробил два часа пополудни, и они направились по знакомой дороге подальше от центральных кварталов. Она была дома. Здесь даже воздух пах иначе: снегом, смешавшимся с грязью, металлом рельс, табаком, копотью и бензином. Звонко проносились трамваи, зазывали таксисты... Дымили трубы заводов вдали, пыхтели, фыркая густо-серыми плевками облаков в небо; над головой проносились почтовые дирижабли, щеголяя бортами с рекламой зубной пасты или средства для укладки кудрей. Жирные, раскормленные голуби с трудом перелетали с одного мраморного карниза на другой, и изредка их спугивали стальными трещотками домработницы, высунувшись из окон. Треску их вторил звон велосипедов экономок и слуг, торопящихся в бесчисленные лавки, и щелчки иллюминации вывесок, ярких, красно-золотых, помадно-розовых в белых рамках, зовущих то ухватить лучший лимонад в Империи, то карманный детектор по самой низкой цене.

Славная, сахарная, игрушечно-металлическая Дин-София! Красивая, расписная марионетка, неумолимо продолжающая свой танец от движений железных шестерней... Шестерней, что, вопреки переменам, неумолимо перемалывали её собратьев год за годом.

Охота на демонов дала Феодории больше, чем общую цель. Столетия назад, обнаружив в Соколиных горах залежи серебра, жители её не только дали толчок технологиям собственной страны, но и начали продавать их за пределы границ. Закованное в блестящий металл Побережье отплатило за щедрость сполна. Как гарант общей безопасности, Феодория никогда не имела нужды в инвесторах; сюда текли деньги с северных княжеств Гессена и Понти, сюда привозили мешки золота с процветавших Кифейских островов, сюда добирались товары из далекой Мангазеи, что снабжала местных мехами и углём. Вскормленные первыми заводами и мануфактурами, в общем горниле рождались самые передовые из механизмов и машин. Благодаря им теперь над головами прохожих пролетали дирижабли и аэростаты, по улицам мчались блестящие, роскошные Дауэры и трамваи, стучало под землёй первое на Побережье метро...

Триумф человека над самой природой — вот чем всегда была Феодорская империя. И свой триумф она была готова охранять с рвением цепного пса.

Повсюду мелькали чёрно-алые мундиры гвардейцев, сильно отличных от обычных жандармов. На куртках их, помимо серебряных змей на шевронах, от шеи до талии нашивались металлические серебряные вставки, предназначенные для защиты от чар. Через плечо у каждого переброшено кадило в форме трилистника на узкой цепочке – оружие не столько для работы, сколько для устрашения. Когда-то смесью из этих кадил, состоящей из ладана и серебряной пыли, лишённые убивали её собратьев.

Сейчас зачисткой занимались иным способом. Некоторые из солдат – низшие чины – носили полушлем, закрывающий рот и нос, но их было немного. Для экономии кадров чаще прибегали к другому средству. Вместе с ружьями подразделениям гвардии полагались автоматоны, что, скрежеща механическими суставами, сканировали толпу на малейший признак чар. Автоматоны не требовали ни униформы, ни ружей – стальные каркасы их, смутно напоминающие человеческие скелеты, были уже вооружены пистолетными механизмами в конечностях. В металле нагрудного панциря печатью красовался двуглавый золотой дракон, герб империи.

Говорили, что в министерстве милосердия их заговаривали какой-то особенной магией, но Гела не верила. Ни один человек ещё не овладел чарами на её веку. Должно было быть объяснение проще, что заставляло двигаться машины так же, как и Дауэры. В конце концов, это всё ещё была груда металла, предсказуемая в своих действиях.

Людям вообще нравилось всё предсказуемое. Может, поэтому в Феодории не было места магии.

– Угроза будет уничтожена, – проскрипел один и остановился, поводив вокруг пальцами-пистолетами. Гела тут же сдала назад.

– Проклятье! Что за столпотворение на углу?

– Жандармерия снова развлекается, – сделал гримасу Али. – Пошли, Ги, не обращай внимания...

Однако она не смогла. Не тогда, когда увидела группку гвардейцев, столпившихся на углу. Эти явно не несли вахты: многие из них курили или вдыхали белёсый порошок аржентика - лечебного стимулятора с крупицами серебра, предписанного каждому солдату. Те, что были помладше, посмеивались и обсуждали что-то вполголоса, но Геле напрягать слух не понадобилось.

– А морда, что твоя псина некормлена, а? Держу пари, под маскировкой-то она куколка куколкой! Жаль, что запрет выдумали, таким среди потаскух затеряться проще простого...

– Это ты брось! Канцлер о нас же заботится! Пачкаться о тело твари? Уж лучше в хлев пойти!

– Да и то почище будет! Как с ними развлекаться-то? Грят, там дырка поперёк, гха-гха!

– Кому и кобыла невеста! Ванко, поддай огоньку!

То, что привлекло их внимание среди выцветших афиш на стене, было агитплакатом. Горло внезапно защекотало от смеха, горького, почти истерического. На пожелтевшем листке бумаги изображалась демоница с пятнистой кожей и витыми рогами, не до конца попавшими в кадр. Из особых примет были и две пары заплывших от ударов глаз, и две пары верхних клыков – невероятная роскошь для низших демонов. На шее её виднелась яркая, саднящая рана от серебряного ошейника.

Она прекрасно помнила щелчок камеры в ту секунду, когда была сделана фотография.

«Вы видели этого демона?»

– Шевелитесь, – шикнула Гела и, между делом нырнув рукой в сумочку, извлекла оттуда трубку.

Она закурила. Кольца дыма закружились в воздухе, взяв в рамку панораму города. Вдалеке над шпилями заводских труб высился скелет белокаменного Зиккурата, грандиозного, ступенчатого строения с резной колоннадой, венчавшего собой конец улицы. Когда-то давно в нём была усыпальница Карла II, отца нынешнего короля, но теперь внутри располагалась канцелярия. На острой вершине её башни встрепенулось алое полотнище феодорского флага, затрепетало на сыром ветру.

– Отголоски, – пожала плечами Нура, пока они бодро шагали в противоположную сторону. – Наверняка им всё ещё рисуют планы по поимке тех преступников, что остались в их списках. Хотя, если глядеть в оба, бояться-то и нечего. Печальный король не дурак, чтобы устраивать бойню – вон, и свадьбу с таманами устроил! Глядишь, и мы скоро заживём-

– Тихо!

– Мечтай шире, – свистнул Али. – Держу пари, своему паршивому канцлеру в рот заглядывает, что верный пёс. Если не сам приказывает ему, как управиться с нами поскорее.

– Чушь! По-твоему, свадьба – пустой звук? Теперь таманы будут диктовать всё, что захотят! Никому и дела до канцлера не будет, пока есть мирный договор!

– А на войне тоже не было? Думаешь, хоть кто-то ему указ? Сама на него посмотри, рожа-то бандитская!

– Вы, двое! – гаркнула Гела, – Если сейчас не заткнётесь, я-

Угрожать дальше не пришлось. Гвардейцы обернулись на их болтовню, и все трое притихли, делая вид, что крайне заинтересованы зрелищем в небе над канцелярией. Над шпилями её, как и над многими государственными зданиями, висела кварц-проекция фотографии с очередного собрания министров. Гела узнала четверых. Здесь был прилизанный, обманчиво аккуратный министр благоденствия, главный экономист страны граф Василе Баттари, о котором говорили, что он ест золото и запивает его кровью. Был похожий на хряка, облачённого в военный мундир, министр милосердия Филип Рутковски, прозванный Всевидящим Филипом за то, что не упускал из вида ни одного врага короны. Был напомаженный, хлыщеватый министр надежды Виктор Блашкевич, говорящая глотка Империи, покоряющий умы так же легко, как иные покоряли народы.

Над всеми ними возвышался один портрет, чуть крупнее остальных. Они прошли мимо за доли секунд, но она прекрасно запомнила это строгое, резкое лицо и плечи, обрамлённые генеральскими погонами. Такие люди, может быть, и не забывались вовсе.

Герой, гордость страны, легенда... Новоиспечённый канцлер Альберт Мандорф как раз начал мелькать в прессе перед её отъездом. Всё в нём было безупречно: чистокровный феодорец, ветеран Девятой магической войны, он заработал с десяток орденов на груди, отчаянно сражаясь против магических батальонов. Гела не помнила, когда карьера его пошла вверх, но он возник у всех на устах стремительно, как имя злого рока... Кому-то он был проповедником новых истин. Кому-то – тенью будущего, похожего на страшный сон.

И неспроста. С момента вступления в должность канцлер Альберт Мандорф только и делал, что принимал законы против чар, один за другим. Еще на войне он прославился пронырливостью и хитрыми тактиками, получив за то прозвище Серебряного змея, – что было мало для того, кто способен одурачить целый полк таманских боевых магов. Нечто хищническое в самом деле было в его чертах: острый кончик курносого носа, изгиб тонких губ рта... Для своих сорока с хвостиком он рано поседел, и седыми полностью были как короткие волосы с ювелирно чётким косым пробором, так и густая борода. Вкупе с суровым выражением больших глаз это было лицо солдата, насквозь видящего затаившегося врага.

И вот такой человек теперь был вторым лицом Феодории. Вовремя я вернулась, с досадой подумала Гела.

– Почти пришли, – вдруг заметил Али. – Следите за карманами.

Они перешли стальной мост через полузамёрзшую Мраву и, пересекая Соборную площадь, стали огибать древний, как сама Дин-София, и величественный Софийский собор. Пряничный фасад его, выложенный из красного кирпича, украшался голубыми плитками майолики в виде трилистника и белыми полосами шкатурки над ажурным, как воротник дворянина, порталом ворот. Хотя бы здесь в воздухе не висели сытые министерские рожи. Вместо них над шпилями парил профиль Печального короля, как в народе звали Раду V, и местами на его лицо падали тени последних из перелётных птиц, похожие на крошечные родинки.

Толкались вокруг люди, кричали торговки рыбой и сладостями, суетились башмачники. Али юркнул в гущу толпы, прокладывая путь направо, на маленькую, ещё чистенькую улочку. Вывески подстёрлись, стали дешевле и тусклее. Сменились лица, из беззаботно-румяных превратившись в сморщенные от беззвучной злобы.

– Отдай-ка мне чемодан, – на всякий случай распорядилась Гела. Внутри Килика её беспокоили мало, но в округе сновали не самые приятные личности, и некоторые из них явно были её коллегами по цеху.

Сжав локоть Нуры, она прижала сестру к себе покрепче. Прошло ещё несколько гвардейцев, смурных и усталых. Через бесконечные кварталы домиков, из приличных становящихся совсем убогими, показались глыбы работных бараков с мостками, переброшенными через вторые этажи - пути к отступлению на случай визита гвардейцев. Здесь начинался край мира, в котором облавы были обычным делом.

– А он не изменился...

– Когда Килик изменится, Саркофаг треснет, – сказала Нура старую присказку и улыбнулась, – С возвращением, Ги.

В подгнившие деревянные ворота они шагнули все вместе, и показалось, что Килик улыбнулся тоже. Всем своим массивом рухляди, каждым щербатым оскалом, каждым рогатым прохожим... Улыбались полугнилые, чёрные от времени деревянные хибары в несколько человеческих ростов, и улыбались кривые улочки, где попадались нищие и опустившиеся аржентинщики. В Килик попадали все, кого жизнь безжалостно выбросила на обочину; для лишённого это обычно значило пропить весь заработок или подсесть на порошок.

Для детей Тиамат достаточно было просто родиться, чтобы никогда не увидеть иного.

– Смотри под ноги, – заметила Нура, и Гела фыркнула, перешагнув склизкую лужу, радужную от остатков чьих-то чар.

Магия здесь искрила на каждом шагу. Работа в Килике была большим везением, но изредка попадалась: в сырых, полупустых проулках, среди слепых окон ещё показывались вывески демонских врачевателей, книжные лавочки, где продавали книги с заклинаниями, амулеты и талисманы. Громоздкий, обветшалый, пропитанный духом мочи, горького смрада аржентика, гнили, грязи и серы, Килик обрушивался на органы чувств сразу всем и сразу, как слон в посудной лавке. Статистика называла его самым загрязненным районом столицы. Загрязнённый – стало быть, населённый теми, кто якшался с чудовищами. Или, если не повезло, был ими.

Пришло время снять хотя бы часть маскировки. В квартале каждый выбирал собственный тип обличья: кто-то превращался полностью, пугая редких зевак-лишённых, кто-то лишь частично. Щеголять голышом во весь массивный рост Гела не любила, – без того хватало шуточек в адрес единственной в квартале пери, – и потому остановилась на том, чтобы остаться почти в людском виде. Через волосы пробились привычные острые рога, под юбкой затанцевал хвост, и в сапогах стало свободнее от копыт, сменивших нелепые, потные ступни.

Нура сняла шляпку и улыбнулась ей, щеголяя собственными коричневыми рожками. Вздохнул Али, присел – и тотчас обернул две человеческих ноги четырьмя лошадиными, и всех смутили и пара тех, что были неприкрыты брючинами, и сами брючины, что от перемен задних ног затрещали по швам.

– Бесстыдник! – крикнула ему проходящая мимо торговка-нимфа. В какофонию уличной вони вклинился дух её лотка с волшебными булочками, которыми славился квартал. Редкая радость здесь, да ещё и с магической посыпкой, добавляющей настроения на вкус покупателя. У иных, – не будем показывать пальцем, подумалось Геле, – от этих булочек развивалась зависимость не хуже аржентиновой.

– Эй, Ги! – оживилась Нура, – Возьмёшь мне со вкусом счастья?

– Сейчас, сейчас... – засуетившись, Гела заглянула в сумочку. – Проклятье, моих крон хватит только на одну. Али, ты будешь? Али?

Она почувствовала неладное сразу. Молчание со стороны брата редко означало что-то хорошее. Стоило повести носом – и она заметила, как Али цапнул с лотка разносчицы булочку. Разноцветная посыпка полетела на брусчатку.

Торговка тут же подняла крик:

– Куда собрался, негодник!

– Али! – рявкнула Гела и бросилась вдогонку, но брат пустился бежать, уплетая булочку на ходу. Брючины его хрустнули, опасно расходясь аккурат пополам.

– Это что же, снова ваш-то-

Ругань погасла на губах нимфы на полуслове. Широкое, добротное лицо её вдруг исказило ядовитой, злой неприязнью.

– Опять ты, – завизжала она, – Кровопийца! Чем руки пачкать, лучше бы за братцем-то смотрела, а не по тюрьмам валандалась!

Ох, снова.

– Повтори, – сощурилась Гела. Это тебе не центр Дин-Софии, где приходится оглядываться. В Килике каждый демон знал, где его место, и пери не были исключением.

Пери, которыми пугали детей не только люди, но и все местные, от кентавров до ундин. Ещё бы, магия крови черпалась в том числе и из им подобных. В этом низшие демоны как никогда были близки к лишённым. И ведь не объяснить им, что ей, пери, и в голову не пришло бы трогать тех, кто равнялся её брату или сестре.

– Думаешь, с вашей мамашей вам всё с рук сойдёт? Хороша семейка! Одна – душегубка, другой – ворьё! Или плати триста крон, или пожалуюсь старейшинам!

На щеках защипало, грозясь открыть вторые глаза. Хвост заходил под юбкой ходуном. Во имя Матери, как трудно было сдержаться, но – нужно, нужно...

– ...Это кто ещё поднял шум? Ты, Фатима?

Она вдруг узнала этот голос. Знакомый сиплый бас заставил вздрогнуть и её, и Нуру, вмиг, потянувшую её за локоть.

– Ги! Смотри, кто здесь!

– Дядюшка Йозеф, – не сдержала Гела облегчённой улыбки. За лотками с товарами, спрятанная за развешанным на верёвках бельём, что сушили сразу несколько демониц, пряталась маленькая лавочка с вывеской, облупившейся от времени. На крыльце её, сидя на самой целой из треснувших кирпичных ступенек, дымил трубкой старый сатир с витыми бараньими рогами, лукаво улыбаясь в поседевшие бакенбарды.

– Ба, какие птички прилетели! Что, и с вас грымза трясёт свои гроши?

Нахмурившись, торговка бросила и ему неодобрительный взгляд, покачивая головой.

– Помяни моё слово, пожалеешь, что якшаешься с первородной!

– А ну, умолкни, – добродушно посоветовал старик, – Забыла уж, старая, как в тот раз накликали бед? Никак, напомнить? Орёл-то тебе вмиг напомнит, коли снова разозлишь!

На это возражений у торговки не нашлось. Показательно фыркнув, она удалилась с лотком прочь, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Там, в Имране, не хватало даже этих перепалок... Гела насмешливо пожала плечами и ринулась к крыльцу, где прямо на брусчатке играли внуки дядюшки Йозефа, крошечные сатиры, визжащие и хохочущие от радости.

– Как вы здесь? Как бабуля Гёзем?

– Живём, не кашляем! А ты, небось, выросла ещё на пару дюймов?

– Гела! Это же Гела! – завопила разношерстная малышня. Гела трепала острые ушки и маленькие рожки и смеялась:

– Соскучились? А кто расскажет мне, как учился в школе? Вернусь, и всех вас расспрошу! И не вздумайте врать!

Она была дома. В сердце защемило от тепла, пока она заходила внутрь лавочки, ныряя под гроздья сушёных трав. Сосед дядюшка Йозеф практиковал врачевание - большей частью несчастных аржентинщиков, которыми не занимались чистые, правильные врачи из центра. Известностью его кабинетик пользовался и без дела не простаивал; усилиями пациентов то лампочки вкрутят, то починят старенькие часы. Огромный, на её памяти вечно сломанный циферблат как раз мерно тикал, пританцовывая механическими фигурками кентавров, гарпий, сатиров и нимф. За ними значился поворот на общую кухню, старая пальма в кадке, тумбочка и развешанные над ней вырезки газет.

– Поставлю чайник, – сразу распорядилась Гела, но сестра шлёпнула её по рукам:

– Э, нет! Иди, тебе стоит хотя бы переодеться. Давай, ты же знаешь, она не любит нерях!

В ванной, среди развешанных под потолком детских рубашонок и чулок, она впервые вздохнула полной грудью. Дорога утомила. Гела стянула через голову платье, быстро забралась под старенький ржавый душ и наскоро ополоснулась, стараясь не царапать рогами потолок. В разбитом зеркале на неё смотрело уставшее отражение маскировки: смуглая кожа, раскосые оливковые глаза, крупный нос с горбинкой, широкий рот с припухлой верхней губой.

Не красавица, но тем и лучше для её дела. Вон, Нура с её милым личиком вечно жалуется на прилипчивых ухажёров, а у неё и без того по горло хлопот.

– У меня для тебя чистые вещи! – лёгкая на помине, постучала в ванную сестра и, стоило открыть дверь, юркнула внутрь.

– Ты золото, – улыбнулась Гела, натягивая свежее жёлтое платье. – Проклятым феодорцам стоит отдать должное хотя бы за водопровод.

– Ого! В Имране всё так плохо?

– Диляр-Бакыр – не дворцовые бани. Хвала Матери, что надзиратели иногда давали ковшики с кипятком.

– Фи-и, – скривила тонкий носик Нура. – Ну, теперь ты отмоешь с себя грязь, как следует. Орёл только и говорит...

– Девочки! – постучал в дверь ванной Али, – Долго будете пудрить носики? Очаг уже подал сигнал!

Нура успела застегнуть ей платье, чудом не вырвав с мясом пуговицы. Где-то в коридоре раздался трагически громкий хруст, возвещавший конец ещё одной паре братских брюк, и послышалась ругань.

– Это что ещё за словечки?! А ну, повтори!

– Померещилось тебе, померещилось! Ги, угли в очаге покраснели!

– Во имя Матери, – ахнула Гела, – Всё, я ушла!

Захлопнув дверь, она побежала по лестнице вниз. Вглубь, мимо часов, цветастых занавесок, ниже, в подвал... Помимо волшебных товаров, лавочка располагалась на магическом источнике, и внизу давно привыкли устраивать места для порталов. Хлопнула дверь, рука привычно нашла железный заслон у очага старой печи...

– Whahid, yiddin, talyatta... Aiftah ya! – прошептала она, и защитная маскировка спала, открывая над углями видение дымного, сумрачного кабинета без окон.

Обстановка его, с деревянной мебелью, тяжёлыми портьерами и обоями в растительный узор, напоминала не то салон, не то исповедальню. Идеально для самого сердца Дома Бен-Картале. За рабочим столом восседала сухая, точёная фигура, облачённая в чёрный сюртук с белым кружевным воротничком. Орлиные крылья, сложенные за её спиной, слегка трепетали от нетерпения.

– Ты задержалась, орлёнок. И что это такое – тебя опять разнесло? Какая досада.

– Какого чёрта, мама?! – вспылила она, – Здесь, в Килике?! Ты же знаешь, с дальностью связи концентрация чар подскакивает в разы!

Бесстрастные, все три лица Лилит Бен-Картале воззрились на неё с выражением скуки. Двое из них были кошачьими, так что требовать с них было нечего, однако то, что было посередине, будучи человеческим, вполне себе могло и выразить подобие эмоции. Мать всегда была такой, сколько она её помнила: пери, как демонам высшего ранга, не пристало уподобляться людям с их жалкими чувствами. К тому же, любая излишняя мимика могла снять молодящие чары, обнажив почти истлевший от столетий жизни череп.

Этого Гела лицезреть не хотела. Не очень-то приятно видеть гниющие куски плоти на собственном двойнике. Когда-то мать породила её, как и другие пери, пожрав какого-то несчастного и после переваривания вскрыв себе брюшную полость. Десять младенцев, что оттуда вывалились, были девочками, одинаковыми, как две капли воды. После их поместили в общую клетку, где после года борьбы за жизнь, распухшая и выросшая от плоти и крови сестёр, осталась только Гела.

Разумеется, она этого не помнила. За неимением лучшего в рассказы матери приходилось верить. Бремя бойца – да и бремя пери – прибавило ей в глазах матери хоть какой-то важности, и теперь ожиданиям приходилось соответствовать.

Получалось, правда, неважно.

– Купол выдержит, я не отниму у тебя много времени. Оставь нравоучения за дверью, – сходу бросила та, располагаясь поудобнее в кресле. – И настройся на работу, нам некогда заниматься досужей болтовнёй.

– Так это тебя мне благодарить за освобождение? Что ж, ты затянула с планами!

– Не понимаю, о чём ты говоришь, – фыркнула мать и прикурила изысканную сигару, наблюдая за ней через невидимые мили расстояния. – Твои проблемы с законом меня не касаются, и, если кто-то вознамерился о тебе вспомнить, благодари исключительно Круг старейшин. Кажется, там заикались о том, что Дому Орла пора проявлять себя чаще. Очевидно, моего членства им недостаточно.

– Зависть тебе не к лицу, – съязвила Гела. – Но вытащить меня сейчас было бы весьма в твоём духе. Чем обязаны полчищам гвардейцев на улицах? Кого-то раскрыли?

– Так, делегация таманов поддалась свойственной людям опрометчивости. Вина их или нет, но теперь не осталось и следа даже от информаторов в Риффенсдаге. Если Великая Мать благосклонна, то они уже мертвы. Змеиная гвардия может праздновать победу, будь они прокляты.

– О! И ты хочешь подбросить им закуски со своего стола?

– Хочу вымыть тебе с мылом рот, – холодно процедила мать. – Не я занималась нынешним делом, так что прекрати меня обвинять. Боюсь, что там, куда тебя направят, гвардейцы будут меньшей из проблем.

Мгновение Гела смотрела в лицо посередине, пытаясь понять, искреннее ли звучит в её голосе беспокойство.

– Значит, ты не сомневаешься, что я соглашусь.

– У тебя нет выбора, – сизые клубы закружились над креслом, и кошачьи головы сердито мяукнули, недовольные дымом. – Круг назвал тебя в числе лучших агентов, а я не позволю позорить честь дома. Пока мы одни из Двенадцати, на тебе лежит долг не меньший, чем на всех этих ряженых людских князьках. Думаешь, твои брат и сестра упустили бы подобный шанс?

Ты даже не помнишь их имён, невесело подумалось ей.

– Давай покончим с прелюдиями, мама. Так что за работа?

Затянувшись сигарой, та с наслаждением выдохнула дым. Алый розан губ, покрытых помадой, приоткрылся, обнажив лезвия клыков.

– О, тебе понравится. Перечисли-ка мне всё, что ты знаешь о феодорской императорской семье. Давай, соображай.

Просьба была внезапной. Гела закусила губу, возвращаясь в памяти к последним сводкам от коллег.

– Император Раду вдовец. Его престол наследует дочь, но о ней дворец почти не говорит. И есть его родная сестра, княгиня. Та, что вышла замуж...

– Не просто замуж, – перебила Лилит Бен-Картале и тут же добавила: – Замуж за таманского умара, единственного человека на Побережье, у которого в черепе осталось хоть немного мозгов. Пахнет перспективами, а? Я бы даже сказала, несёт за версту.

Новые обстоятельства заставили её задуматься.

– Но что нужно от меня в Феодории? Всё ещё не понимаю, зачем шпионаж в столице. Почему не дали указаний в Имран?

– Дело не в новобрачных, – махнула сигарой мать. – Лисы доносят на хвостах любопытные весточки. Ты верно подметила, что в семье остаётся ещё и маленькая княжна.

– Наследница престола? При чём здесь она?

– При том, орлёнок. Народ и одним глазком её не видел не только потому, что она единственная наследница престола. Говорят, у девчонки какая-то запущенная болезнь. Возможно, даже аллергия на магию.

– Чушь, – усмехнулась Гела. Истерия с магической заразой была придумана людскими газетчиками, это знали все. Обычная история: когда в стране что-то идёт не так, одни люди спешат задурить голову другим, отвлекая внимание на извечные страхи перед чудовищами ночи и прочими россказнями. Слух о болезни наследницы, конечно, оценился бы, но и пересуды пошли бы не из приятных.

Мать, правда, смеяться над этой выдумкой не торопилась. Странно.

– Может, и так, – хмыкнула она, – А, может быть, ты мало доверяешь собратьям. Только представь, что означает для короны подобный недуг. Надежда на престол так же призрачна, как и твои попытки похудеть. И может статься, что девочку...

– Получится убрать по щелчку пальца, – неожиданно поняла она, – О, во имя Тиамат. Сколько и кто тебе заплатил, мама?

Такого задания на её памяти ещё не было. Она влезала в самые тесные клубки интриг, ввязывалась в самые отчаянные авантюры высших кругов, но императорский дом?!

– Заказчик тебя волновать не должен. Мы ждали свободы слишком долго, и Великая Мать наконец дала шанс забрать её. Каждому по деяниям его... Пришёл час, когда Дракулешти станут первыми из павших.

– Боюсь представить, сколько платят за подобное. И какую долю будет стоить моя жизнь на этот раз? Четверть или треть от стоимости?

– Ты не меняешься, – закатила глаза мать, – Дорога делает тебя циничной.

– В умарате говорят, что яблоко от яблони недалеко падает, – бросила колкость Гела. – Только не надо говорить, что и во дворец я могу проникнуть хоть завтра, выставив рога напоказ. Сомневаюсь, что он не нашпигован серебром сверху донизу.

– Не путай стечение обстоятельств с маразмом. И послушай, чем упражняться в колкостях.

Нахмурившись, мать сжала ладонь, концентрируя поток магии, и через секунду на колени Геле упали несколько маленьких предметов. Среди них оказались мешочек с купюрами, поддельные бумаги паспорта и маленький пузырёк с тёмной жидкостью. Гела открыла его и принюхалась: знакомо пахло металлом.

– Кровь?

– Благодари Тиамат, что от твоей бабки ещё хоть что-то осталось. Видела такие в Имране?

– Магия рода, – кивнула она, – Знаю.

– Именно. Немного некромантии, и я взяла от неё самой чистой крови. Выпей, это вернёт Зов к прежней силе. Ты давно его не слышишь, верно?

– Тюрьма делает и не такое, – буркнула Гела, но приказу подчинилась. Пузырек был скоро опустошен до дна. Кровь, горькая и вязкая, отдавала мертвечиной и сырой землёй.

Как по щелчку, она запела внутри старой, почти позабытой песней. Магией, что вела её корни к самой Великой Матери. Как и все пери, прямые потомки Тиамат, Гела могла слышать её Зов, наставляющий на путь истинный. Самые сильные чары – чары родственных уз, что почти не могла разорвать воля. Печать её долга перед родом.

Ты готова, дитя, зазвучал в голове эхом голос. Не мужской и не женский, не звериный рык и не детский плач, он не знал ни лет, ни эпох, ни государств.

– Великая Мать милостива, – одобрительно кивнула Лилит Бен-Картале, заметив, как дрогнуло её лицо. – По её воле ты будешь чувствовать больше. Здесь хватит на полгода, не больше, так что не вздумай переборщить – больше я не достану. Твоя задача оценить, когда именно пора действовать, и оценить со всей точностью.

– С прикрытием ещё не решено?

– Тебя назначили личной гувернанткой при девчонке, так что будь паинькой. У тебя есть пара дней на подготовку легенд, на случай чего. Придумай что-нибудь эдакое про опыт и прочее.

– Хм-м... Гувернанткой? Не забыть бы о серебряных ручках...

– Да, с этим у них недостатка не будет. И ещё, Гела. Последнее.

Выдохнув пару колец дыма в сизую от курения комнату, мать придвинулась к очагу. Так близко, словно угрожала вот-вот выпрыгнуть из потухших углей.

– Трусость всегда застилала тебе глаза, – едва слышно произнесла она. – Иногда я поражаюсь воле Матери, что по какой-то нелепой ошибке позволила тебе выжить. Ты слишком часто забываешь, что мы превосходим их, орлёнок. И да не убоится тот, кому послан Дар...

– ...Ни огня, ни серебра, – не дрогнув, закончила за неё Гела старую молитву. – За меня не волнуйся. Я знаю, как уходить и от мёртвых, и от живых.

– Хотелось бы, чтобы и умела это же. И передай младшим, чтобы были осторожнее. Непростые наступают времена.

– Спасибо, мама, – машинально отозвалась она и вышла, без лишних слов притворив железный заслон в очаге.

Путь наверх был, как в тумане. Ей нужно было подготовиться, сосредоточиться на деле, но в голове всё смешивалось каруселью... Что за Феодория была перед ней? Незнакомая, холодная, она показалась ей железной девой, вооружённой до зубов. Казалось, даже стены Килика взяли на мушку серебряные дула.

Тревоги успокоил только знакомый этаж. В доме стояла сухая, пыльная тишина. Гела неожиданно поняла, что валится от усталости с ног, и едва добралась до двуспальной кровати в их с Нурой спальне, рухнув без сил на продавленный матрац. Али, только застегнувший сменные брюки, заметив её, тут же убрался из комнаты.

– Подремлешь? – спросил он в дверной проём, – Нура за тобой присмотрит, если нужно.

– Смотри, как бы не пришлось присматривать за тобой, – улыбнулась она. Внизу верещали внуки дядюшки Йозефа, стучали тоненькими копытцами.

– Эй, я уже взрослый! И мужчина, – насупился брат. – Не нравится мне, что мама дёргает тебя по поводу и без. Хватит с тебя слежек и опасностей, Ги. Я мог бы...

– Не накликай на себя проблем, – вздохнула она, – Некоторые вещи под силу только пери. Радуйся, что низших демонов до дел не допускают.

Не впервые в светло-карих, почти золотистых глазах Али мелькнула обида. Зависть, скрытая за десятком слоёв досады и юношеского упрямства. Знал бы он, что завидовать здесь было нечему, после скитаний по тюрьмам и пережитых лишений... Должно быть, он до сих пор считал, что может доказать матери свою важность, не зная, что всё упирается в вечный и неоплатный долг.

Пока это было так, её собственным долгом, без указок сверху, было уберечь его и Нуру. Гела сняла платье и чулки и забралась в одной комбинации в постель. Как страшно было за этих двоих, как больно от невозможности отдать себя всю. Дом, сколько бы ни шли годы, оставался убежищем для них всех, но она снова не могла быть его стражем надолго.

Пусть так. Она была благодарна даже немногим безмятежным дням. Закрыв глаза, Гела прижалась к пухлой подушке щекой, чувствуя, как проваливается в сон. Дело могло подождать, пусть недолго, но...

Знай Феодория, что доверила частичку будущего этим тонким рукам – может, и сама бы остановила бег.