Дочь Тиамат

Сентябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Заседание правительства Феодорской империи объявляется открытым, – объявил Его Преосвященство преларх Амвросий, управляющий этим заседанием, и уселся в обитое бархатом кресло за столом над трибуной.

По его знаку взревел механический оркестр. Застучали цилиндры и шестерёнки, приводя в движение меха духовых и смычки скрипок, спрятанные в нише под трибуной, и зал наполнился торжественными, раскатистыми переливами имперского гимна. Для девяти часов утра звук был резковат, и многие по краям вздрогнули, подавляя зевки. Мандорф встал со своего места в первом ряду, выпрямился, вытянув руки по швам.

Между делом он глазами пересчитал своих – и недосчитался одного.

– Блашкевич?

– Опаздывает, – шепнул стоявший слева министр милосердия Филип Рутковски. – Звонил вечером, сказал, будет поздно. И если он был трезв, то я, кхе-кхе, балерина.

– Опять хочешь убедить меня, что он так работает? Ты обещал, что будешь следить. Сколько он будет пить, Филип?

– Мальчик уже взрослый и принимает решения сам. К тому же, прессе на руку...

– Особенно папарацци. Удружил, благодарю!

Приподнятое настроение Рутковски начало раздражать. После произошедшего оно казалось халатностью: пусть провинились и не его подчинённые жандармы, но наличие бреши в охране императорского двора должно было взбодрить их всех. Мандорф бросил косой взгляд, прицениваясь к собеседнику. Всегда вооружённый ярким голубым мундиром и насмешливой улыбкой на полных губах, над которыми покоились чёрные усы, закрученные в кольца, Филип Рутковски нет-нет, да и создавал впечатление своего в доску простака.

Впечатление было обманчивым. Никто лучше Рутковски не знал, как умело пустить в ход казённый револьвер. Образ обаятельного балагура тут же рассеивался, стоило ему прищуриться, – тогда сразу начинал скрипеть его механический глаз. За протез Рутковски прозвали Всевидящим, на что тот только посмеивался в усы.

– Юпитер сердится, – подначил он в своей обычной манере. – Заботы тебя старят, Альберт. Я спрошу адрес заведения, если нужно.

– Только затем, чтобы вышвырнуть его оттуда за шкирку, – поморщился Мандорф, – А лучше бы отправить в клинику. Обоих. Разве не ты пристрастил его к пьянкам?

– Я тебя умоляю! Кто ещё с попойки заявит, что в Мангазее вывели боевых комаров? И ведь работает, люди-то верят! А ты говоришь, всё зря!

Голоса они старались понижать, как школяры, но громкость гимна перебивала их с лихвой. Преларх Амвросий и вовсе не обращал на неё внимания, подрёмывая в кресле – старику его возраста подобное прощалось. Склонённая от сна, его голова в церковном клобуке казалась охваченной нимбом из-за панно позади в виде восьмиконечной звезды Хоа. Восемь лучей, по одному на каждую церковную добродетель из Священного Трактата. Благоразумие, мужество, справедливость, благоденствие, вера, надежда, милосердие – и единство.

Восемь добродетелей. Семь министерств и один канцлер над ними всеми. Восемь ударов гонга, и гимн, наконец, окончился.

С неуклюжей вознёй все начали устраиваться в министерских креслах. Преларх Амвросий всхрапнул и проснулся, моргая покрасневшими веками. Мандорф взял приготовленные для выступления бумаги и направился к трибуне, не слушая, пока его представят.

Сидевшая за печатной машинкой у трибуны стенографистка Мари Бойко вежливо ему кивнула. Фигуристая, холёная, с модно уложенными в причудливый узел волосами и в узком зелёном платье, она казалась почти девочкой, а ведь у неё было двое взрослых детей. От стола её пахло чем-то сладким – пряным, сдобным ароматом не то пирожных, не то безе. Вспомнилось о кофе, ждущем его после заседания. Если он того заслужит.

– Слово... мхм-мхм... предоставляется Альберту Мандорфу, Верховному канцлеру Феодорской империи!

Под аплодисменты он поднялся и оперся поудобнее на пюпитр. Мандорф знал, что тот намеренно сделали ниже после его вступления в должность, но делал вид, что понятия об этом не имеет. Десятки пар глаз воззрились на него, ожидая речи. Обычная для правительственных собраний публика: церковники, герцоги, графы, офицеры почётных полков. Взгляды были разные.

По соседству с Рутковски сидел граф Василе Баттари, министр благоденствия. Для раннего утра тот был неприлично свеж: тщательно уложенные волосы, аккуратная круглая бородка, бессменный тёмно-синий пиджак, натянутый в средних пуговицах под напором брюшка. В борьбе со старением Баттари проигрывал, но не сдавался, усердно подкрашиваясь каштановой краской для того, чтобы скрыть седину, и из-за краски причёска его смотрелась париком. Если Филип Рутковски был его револьвером, то Василе Баттари кошельком, не просыпавшим до сих пор ни одной кроны мимо. Мандорф воздал ему сполна, сведя с кузиной Раду Николеттой. Породнить своего протеже с короной стоило многого.

Кроме него и Рутковски, присутствовали ещё трое. Не хватало Грегора фон Унгорна, министра мужества, отлучившегося на роды к жене, и вечного гуляки Блашкевича, но остальные сохранили такт. Присутствовала маленькая Магда Недич, министр справедливости, женщина с мышиного цвета каре и в старомодном сером платье, невзрачная, но крайне исполнительная. Она сидела рядом с её мужем, министром веры Иваром Недичем, быстро строчившим что-то в блокнот механической рукой.

Рабочий настрой, подумал Мандорф. Прекрасно.

– Доброго дня, Ваше Преосвященство, коллеги, – бодро начал он – и не без раздражения заметил последнего из присутствующих министров.

Крайним справа сидел единственный, кого видеть не хотелось. Майор Юсуф Элерди, министр благоразумия, вопреки своему званию не носил мундира, предпочитая светлый твидовый костюм. В своё время Раду, впечатлённый его пылкими речами, настоял на его присутствии, как на необходимом противовесе. Мандорф злился, но его работу вежливо сносил, всегда раздражаясь, когда он видел это узкое лицо с мелкими, напоминающими таманские чертами, ореховые глаза за стёклами очков и маленький, почти женский рот, лезвием разрезающий угреватую кожу вытянутой челюсти. Лезвие это, при желании, резало не хуже бритвы. Если кто и мог остановить его инициативу на выходе, то Элерди, въедливый и бесстрашный, – и знающий, что пользуется императорской защитой сполна.

Усилием воли Мандорф отвернулся от него, возвращаясь глазами к бумагам.

– Все мы прекрасно помним о недавнем инциденте на территории дворца Его Величества. Очевидно, альянс с умаратом даёт не только перспективы новых соглашений, но и заботы иного рода. Вне зависимости от дипломатических нюансов, Феодория не должна забывать о своей основной проблеме.

Под стук стенограммы припомнились змеиные глаза. Врагов люди его чина нечасто знали в лицо, но неведение лишь подпитывало рвение. Каждая тень теперь казалась таящей невидимую угрозу, опасно близкую ко всему, что Мандорф оберегал годами.

Благо, с этим скоро будет покончено.

– Наши таманские собратья питают к тварям недопустимые симпатии, – продолжил он. – Что, в текущих условиях, обязывает нас озаботиться усиленными мерами предосторожности. И посему, пока на Побережье есть угроза выпустить зло из-под контроля...

Выдержав театральную паузу, он добавил:

– Кабинет принял решение приостановить текущие соглашения по поставкам серебра в умарат и сосредоточиться на собственных охранных мерах.

Зал встретил заявление двояко. Повисла тишина, прерываемая растерянным бормотанием. Рутковски бросил ему маленькую, одобряющую улыбку предвкушающего триумф победителя.

В тишине стало слышно, как прокашлялся Элерди, неторопливо поднимаясь в полный рост.

– Очень интересно, дон канцлер, – произнёс он певучим тенором. – И как, по-вашему, осуществится решение?

– С небольшими нюансами в торговом соглашении, – легко ответил Мандорф. – Ваша задача как раз создать для них основание достаточное, чтобы в него поверил самый последний скептик.

– Думаете, они обрадуются тому факту, что укрепление Саркофага придётся отложить? А что скажет таманская аристократия? Вам, должно быть, неизвестно, что они используют серебро в ошейниках для слуг?

– Как же они выживали до нас, бедолаги? – с грацией слона встрял Рутковски. – Пусть радуются, что мы ещё готовы на какие-то подачки, после этого балагана!

– Тишина! – прикрикнул преларх Амвросий, стукнул деревянным молоточком, призывая к порядку. Мандорфу невольно представился судейский парик вместо его клобука.

– Благодарю, дон, – почтительно кивнул он. – Дон Рутковски прав, увы. Ситуация обострилась, как никогда...

– Пропустите, пропустите, господа! Ох, о чем здесь речь?

Скрипнула дверь, резанув слух скрежетом петель, и в зал мелькнула высокая тень, чуть не сбив стоявшего у входа Лински с ног. Министр надежды Виктор Блашкевич, решивший под общий переполох улучить удобный момент, устроился на месте и принял самый невинный вид, на который был способен. Опоздал он по меньшей мере на полчаса.

Бледный, осунувшийся с похмелья, выглядел он неважно. Не было ни идеального вида у полосатого костюма, ни блестящих лаковых ботинок; тёмно-русые волосы были наскоро уложены бриолином кое-как, а о длинных усах, безрадостно свисавших концами вниз, и говорить было нечего. Мандорф сверкнул на него взглядом, намекая не открывать первые минут пять рот.

– Вина таманов в том, что не замечается очевидное, – вернулся он к теме. – Безвредной магии, даже в малых дозах, не существует. Уже доказано, что при взаимодействии с чарами действие их отражается на мягких тканях, сердце, почках и прочих органах. Ознакомьтесь со статистикой в ведомствах дона Баттари, если желаете!

– Именно так, именно так, – блеснул моноклем граф Баттари. – Дон канцлер, как всегда, беспокоится о подданных прежде прочего.

– Однако же криков помощи из умарата не слышно, – парировал Элерди, – В таком случае не стоит ли нам позаимствовать чудеса таманской медицины, если они каким-то чудом справляются с болезнями без свидетельств?

– Или преступно игнорируют несчастья подданных! – раздражённо отозвался Мандорф, за что получил удар молоточком уже в свой адрес:

– Тишина! Не перебиваем оппонентов!

Вдруг встал Ивар Недич, поднял ладони в примирительном жесте.

– Идея актуальная, дон канцлег, не поймите непгавильно, – затараторил он с типичным армьезонским выговором, – Однако у меня есть гяд пгентезий.

– Ивар! – ахнула Магда Недич, – Что ты такое говоришь!

– Полно, меня волнуют, скажем, вопгосы гаспгедения гесугсов. Газве не найдётся сейчас пг-гоблемы остгее?

Взбудораженный, он гордо выпрямился во весь исполинский рост. Писаный красавец Кабинета министров, собственной выразительной внешности он словно не замечал – ни статной фигуры, ни чёрных, как смоль, прямых волос и ярких изумрудно-зелёных глаз, ни выразительной ямочки на подбородке. Настоящая глыба, не имей Недич столь жалкого характера. Жена незаметно дёрнула его за рукав, точно нерадивого сына.

Мандорф отвёл глаза. Видеть супружескую ссору не хотелось.

– На совещании вы занимали другую позицию?

– Пгямо скажем, тогда я не был осведомлён о некотогых новостях. План пгокладки железных догог сильно пгиостановился, дон канцлег. Не сомневаюсь, что вы осознаёте стгатегическую важность...

– Ивар, ради всего святого!

Кожу над воротником рубашки начало жечь. Мандорф смерил Недича немигающим взглядом.

– Ответьте мне, что предшествует последующему – жизнь или комфорт? Ну же, не смущайтесь.

– Жизнь, безусловно, жизнь, дон канцлег, но я имел в виду-

– Именно. Истребление тварей сейчас определяет само существование феодорцев, – припечатал он. – Никому из них не понадобится ваша железная дорога, если все падут жертвой чар. В последнее время мы достаточно уделяли внимание иным отраслям, позволяя себе недопустимую халатность.

– Мощностей в охранке давно стоило бы прибавить, – хмыкнул Рутковски, – На бумаге у нас целый комплекс новых детекторов, а воз, пардон, план и ныне там.

Юсуф Элерди открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. На его длинной челюсти очертились две жёсткие складки: верный знак приближения долгого словесного потока.

– Церковь поддерживает, дон канцлер, – с присвистом вставных механических челюстей прошамкал преларх. – Но видит Хоа, мудрость есть и в уступках, как завещает Трактат. Не услышь мы глас вопиющего в пустыне, не донесётся до нас и рёв Матери Хаоса!...

– Бабкины сказки, – еле слышно буркнул себе под нос Виктор Блашкевич. Элерди, отчаянно религиозный, не выдержал:

– Более, чем реальность, если политика продолжится с тем же рвением! Вы что, не понимаете, что мы уже нарушаем мирный договор – одним обсуждением?

– Не более, чем вторая сторона соглашения, – сквозь зубы произнёс Мандорф. – Вам легко судить – вы не видели чудовищ в таманской свите! Вдумайтесь, дон министр, что они могут скрывать, если позволяют себе приближать тварей к короне!

– Интересно, порадуют ли подозрения умара, – язвительно усмехнулся Элерди.

– Он прекрасно знал, что Империя имеет свой путь. В противном случае напомните ему!

– Ах, вот как?! Перекладываете ответственность на меня, дон канцлер?!

– Тишина! – попробовал воззвать преларх, но его уже не слушали.

Больше никто никого не слушал. Поднялся крик: из левого крыла, из центра, отовсюду.

– Вопрос, дон канцлер! Так что с изменением соглашения?

– Инструкции уже разосланы по отделениям Министерства благоразумия, – успел ответить Мандорф, и Элерди вспылил:

– Его Величество ставить в известность не нужно?! У вас отлично выходит прыгать выше головы, дон канцлер!

– Тогда как по вам не видно, за кого вы ратуете больше! Не думали менять подданство?!

– К вашему сведению, я присягал Его Величеству лично! Все ваши инициативы только и делают, что тянут Феодорию в пропасть...

– ...Немедленно закройте свой поганый рот!

Зал слева, а после и справа ахнул, загудел возмущёнными восклицаниями. В висках полыхнуло досадой и жгучим, запоздалым пламенем. Мандорф с усилием прикрыл глаза, посчитал до десяти.

– Самое время, – осклабился Рутковски и повернулся к фигуре в полосатом костюме.

В дело пошла тяжёлая артиллерия, а точнее, разбуженное зло во плоти. Зло было полным ярости и горевшим пламенем идей. Ко всему прочему, оно было с похмелья.

– Если кто-то и лишает Феодорию благ, так ваша дрянная критика, – зашипел Блашкевич, – Ни одного предложения по вопросам за всю работу Кабинета! Поражаюсь, как Его Величество не задумался о вашей отставке!

– Смотрите, как бы он не занялся вашим, с такой-то пунктуальностью!

– Что?! Дамы и господа, каков ублюдок!

– Во имя Всевышнего, дон Блашкевич! Держите себя в рамках приличий! В конце концов, мы на государственном мероприя...

Ублюдок, мысленно согласился Мандорф, прекрасный подбор слов, Виктор. В ушах шумело, мешало чужие крики в кашу.

– План будет представлен Его Величеству сегодня же, – ещё одна из ледяных улыбок была адресована Элерди напрямую. – Что-то мне подсказывает, что ваши опасения напрасны, дон.

– Конечно, – ощерился тот, – Вы ведь считаете себя всесильным, зрящим дальше, чем мы, невежи. Да только рано или поздно...

– Довольно! – рявкнул Мандорф.

Тон его голоса изменился, загрохотал, поставленный ещё с армии. Сели все, даже распалённый Блашкевич, метавший взглядами молнии.

– Ещё один подобный бардак, и я лично потребую у Его Величества роспуска правительства, – медленно проговорил Мандорф, – Заканчивайте заседание, Ваше Преосвященство.

С трибуны он спустился без лишних слов, не требуя подчинения, – желающие двинулись за ним сами, преследуя стуком каблуков. Преданный Лински замкнул процессию, прикрыв за собой дверь. Преследуемый тенями за спиной, Мандорф вышел в коридор канцелярии.

– Все свободны, – вспомнил он. – Я вас больше не задерживаю. Если, конечно, кому-то не хочется поддержать дона министра. Кто готов?

Прямо над массивной мраморной лестницей их встретила кварц-проекция алого феодорского знамени, рябившего в утреннем свете. Головы двуглавого дракона, увенчанные острыми рогами, смотрели в разные стороны, как стражи, бдевшие края феодорских границ. Кожистые, массивные крылья напоминали о местных верованиях в богоподобных ящеров, созданных ещё до церкви Хоа. Кости таких существ как раз сейчас выставлялись в Национальном музее – Мандорф лично был на открытии очередной из выставок. Очевидно, людям хотелось верить и в это.

Люди в массе своей имели право верить во многое. Мандорф, к счастью или к сожалению, верил только в Феодорию.

– Не нагнетай, Альберт, – послышался за спиной голос графа Баттари. – Юсуф человек вспыльчивый, тонкой душевной организации. Можно подумать, тебе о том неизвестно.

– Вы что, его оправдываете? Я тоже человек тонкой душевной организации, но перебежками не занимаюсь! С его стороны это вопиющее...

– Захлопнись, Виктор, – бросил Рутковски, – Подобру-поздорову, а?

Грубость сработала, как надо. Тонкая душевная организация Виктора не выдержала и пришла в норму. Они спустились вниз по лестнице, и министр надежды виновато заглянул ему в лицо.

– Признаться, я без того хотел извиниться, дон канцлер. Мне совершенно неудобно, но для такой бестактной задержки у меня были некоторые...

– Не извиняю, – отрезал Мандорф, – Чувствую твои причины по запаху. Явишься завтра в девять для объяснений. Не в половину десятого, Виктор. В девять.

В голове ещё звенело, но он уже медленно брал себя в руки. Тени его министров исчезли в дымке коридора, разбрелись кто куда... За витражными окнами стояла сырость, и густой белый туман повис над асфальтом, как шёлковая пелена. Мандорф спустился к гардеробу, надел шинель и подоткнул плотнее шарф в серую клетку, защищая горло.

У выхода во внутренний двор сизыми скелетами блестели автоматоны, несущие дежурство.

– Угроза будет уничтожена, – угрожающе проскрипел один, сканируя его фигуру встроенными детекторами в глазах. Нехорошее же дело, подставлять металл под сырость... Мандорф нахмурился, сделав мысленную пометку в голове и об этом.

Он нашёл служебную машину, махнул молодцам Лински, курившим с Вознеком на крыльце. Стыдливый Вознек вспыхнул, как маков цвет, и притоптал незатушенную сигарету сапогом.

– Домой, дон канцлер?

– Нет. В Домниторе Пелеш, Вознек.

Лучшего места для успокоения сейчас было не найти. Раду должен был ждать его к полудню, после очередных медицинских процедур и молитв. Подобные встречи часто были продуктивнее любых официальных приёмов – во многом потому, что император отбрасывал официоз и говорил с ним, как солдат с солдатом. Это было куда привычнее Величеств, Высочеств и прочих титулов.

Автомобиль тронулся, и Вознек неторопливо вырулил на шоссе, сразу прибавив газа. Понеслись мили полей и чужих усадеб, петляющие повороты к аллеям, мелькая мимо осколков мыслей в усталом мозгу. Дело было даже не в сумбуре заседания, нет. Сперва змея, теперь Элерди, разбрасывающийся прямыми обвинениями, словно окончательно стал неприкосновенным... Не было ли в том связи, что он не замечал прежде?

Хуже того, – могла ли связь эта задевать нити, что прятались тщательнее других?

Что ж, за попытку стоило отдать должное. Теперь он был сбит с толку, вместо раздражения отчаянно пытаясь найти напрашивающуюся логику происходящего и уходя в тупик. Мандорф потёр виски и, утомлённый, откинулся на сиденье. Пока в голове спутывались лабиринты, перед глазами бежала ровная, гладкая трасса шоссе, – хоть что-то неумолимо ведущее в верном направлении.

- Прибавь-ка газу, - приказал он Вознеку, прикрывая глаза. - Ну же!

И они полетели. Окна Мандорф не закрыл и, повернувшись, подставил лицо ветру. Разлапистые ветви сосен мелькали синими призраками, прятали за собой темноту чащи и порох снега на палой листве. Софийские леса всегда напоминали ему о родине, – о непролазных чащах, куда не ступали ноги охотников, о протоптанных валенками дорожках между домиками поместья, о сухих клёнах, согнувшихся под тяжестью сугробов на ветках. О времени, когда не было никакого Верховного канцлера...

– Да тормозите, тормозите же!

Заскрипели тормоза: они остановились прямиком у дворцового съезда, и Вознек покорно взялся за рычаг коробки передач. В окна машины заглянуло знакомое лицо, раскрасневшееся от морозца – Петку. Мандорф улыбнулся:

– Моих рук дело, Нестор. Подстрекательство в высшей мере.

– Слава Всевышнему, ваш шофёр не растерял по пути мозгов, – поворчал для виду тот, – Добро пожаловать, дон канцлер!

Парковались они, по обыкновению, у самой ближней к дворцу площадок. Справа и слева прижались машины охраны; Мандорф вышел, сделал жест рукой Лински, требуя его оставить. Направлялся он в место конкретное и крайне личное. Раду посторонних на таких встречах не терпел – и сам зачастую отпускал гвардейцев.

Белая громада дворца, пронзающего туман острыми вершинами угловых башен, невольно казалась плывущим по воздуху кораблём. Узкие окна большей частью были зашторены, кроме спален на третьем этаже: там располагались и покои Раду, и детская, совмещённая с лечебным кабинетом. Лесной воздух Домниторе Пелеш единодушно считали благотворным для Богданы Александры, и во времена особенно сильных приступов она размещалась здесь. При дворе Домниторе Пелеш за глаза называли Игрушкой – слишком много в нём было устроено по желанию княжны, от личной комнаты для бульдога до конюшен с миниатюрными пони. К конюшням Мандорф и направлялся, обогнув дворец с левого торца и свернув на диагональ одной из парковых аллей, усаженных кустами тиса. С этой границы вход посторонним был воспрещён.

Приватность и позволяла Раду не беспокоиться об охране. Это была самая уединённая часть дворцового парка, ведущая прямиком к охотничьим угодьям. За россыпью хозяйственных построек крылся небольшой ангар для всякого рода утвари, где обычно копился инвентарь для конных выездов. Раду посещал и леса за пределами Дин-Софии, но отчего-то всегда возвращался к просеке у конюшен, гонимый странным сентиментальным порывом.

Была и ещё одна причина, по которой это место интересовало Мандорфа лично. Или проблема – смотря с какой стороны посмотреть.

Чёрное пятно выскочило к нему ещё до того, как он дошёл до ворот ангара. Это был щенок пяти, а то и шести месяцев от роду, поджарый и вертлявый. Мандорф приметил его ещё осенью, сразу выбрав в помёте разродившейся в конюшнях овчарки активного и бойкого кобелька. Зацокали нестриженые когти; влажный нос ткнулся ему в край пальто, попытался нырнуть за шов кармана.

– Здравия желаю, дон канцлер! – крикнул молодой гвардеец из глубины ангара, – Грета, фу, фу! Пошла прочь!

Кобелёк на деле действительно оказался Гретой, нескладной и крайне любвеобильной дамой с рыжими подпалинами на боках и чёрной спинкой. Он лично дал ей имя, удивившее многих: здесь предпочитали Саш, Бимов или Марик, но никак не Грет. Мандорф чуть наклонился и позволил щедро облизать ладонь. Грета не видела его больше недели и всеми силами старалась показать, что ужасно соскучилась.

– Вольно, рядовой, – отозвался он, как только заметил положенную армейскую стойку. – Что же вы так с собакой?

Дёрнулись меховые уши, повернулись на звук: Грета узнала его служебный тон, блеснула глазами на гвардейца, видно, делая какие-то свои умозаключения. Ей было невдомёк, что за верховные канцлеры пожаловали по её душу. Для неё Мандорф был глупым, вечно занятым хозяином, как всегда, посмевшим о ней позабыть, и за это ему непременно полагался выговор в виде громкого скулежа. Лаять ей было запрещено.

– Вот и они, – послышался знакомый добродушный баритон, – Долго же ты, Альберт!

Раздался оглушительный выстрел, и к ногам его упала мертвая ворона. Его Величество Император Феодорский, Князь Софийский, Левенский и прочая только что подстрелил её с точностью снайпера, и теперь споро приближался к своей добыче. Охота Раду успокаивала, и в своём охотничьем костюме, состоявшем из болотно-зелёной куртки и коричневых галифе, он смотрелся залихватски и удало. Положенной фуражки на нём не было.

– Ваше Величество, – тем не менее, поклонился Мандорф, и Раду ожидаемо усмехнулся:

– Прошу тебя, прекрати. К пруду?

– На твоё усмотрение. Грета! Идём, девочка.

Она понеслась вперёд первой, со всей несдержанностью щенячьей натуры. Грета выучила маршрут легко и теперь вела их по одной из тропинок вглубь леса. Слово пруд нравилось ей больше, чем простое гулять: пруд означало бессменное развлечение в виде распугивания уток, охоты за полёвками в камышах и пополнения памяти новыми запахами.

Запахи были её личной страстью. Кусты заинтересовали её ненадолго – Грета подскочила к нему снова, обнюхала карманы уже тщательнее. Мандорф сам учил её запахам, как привык учить всех собак в армейском составе. Сперва он познакомил её с собственными сапогами, пальто и перчатками; позже в список включились запахи Раду и даже Эржбеты, однажды наведавшейся на псарню из любопытства. К тому времени все уже были в курсе, что собака – Мандорфа, не меньше, чем Мандорф – собаки. Грета была удивительно способной, и нос её требовал постоянной интеллектуальной нагрузки, не меньше, чем рассудок в уроках дрессуры.

С дрессурой вышло сложнее. Мандорф запустил руку в карман, вытащил завалявшийся там мусор – от обрезков срочных телеграмм до одинокого фантика от карамельного леденца. Фантик привёл Грету в восторг. Янтарные кругляши глаз вспыхнули от возбуждения, и она тут же стянула яркую бумажку с его ладони.

– Вопиющая наглость, Гретхен, – попытался пожурить её Мандорф, но, как всегда, безуспешно.

Большего ей было не нужно. Грета понеслась по лесным окрестностям пулей, мелькая между стволов сосен, и, позабавленный, Раду проводил её взглядом.

– Не собака, а целый телёнок, – усмехнулся он, – Казалось бы, только вчера ты о ней объявил, а теперь... Держу пари, она скоро перерастёт нас обоих.

– Время летит, – согласился Мандорф. – Жаль, мне на ум приходят не такие приятные ассоциации. Она родилась перед одним из заседаний Кабинета, а хаос в нём остался прежним, сколько бы ни прошло месяцев.

Бледное лицо короля на секунду накрыла тень от сосновой кроны. Раду нахмурился, отвёл задумчивый взгляд к земле.

– Ах, верно, заседание... Ты действительно уверен, что мне не стоило присутствовать?

– Не тревожь свою царственную голову. У тебя есть дела поважнее, чем мелкие склоки старой солдатни.

– Твоя трогательная забота, – грустно улыбнулся Раду. – Кажется, мне так и не известно до конца, о чём была речь. Какие-то изменения по выработке серебра? Или это было в прошлом месяце?

– И остаётся на повестке дня, – ввернул удобную отговорку Мандорф. – Поверить не могу, что они всё ещё задают вопросы. Мне казалось, я ясно очертил позицию.

– Да? Что на это сказал дон Элерди?

В серых опалах глаз Раду танцевали искорки неподдельного интереса. Мандорф поджал губы в сердитой гримасе.

– Не понимаю, зачем ты спрашиваешь. Мои ответы не меняются.

– Тем забавнее, – усмехнулся Раду, – Вы с Элерди образуете удивительно любопытный тандем, как по мне.

– Значит, тебе приятна мысль, что он надо мной глумится?

– О, вовсе нет. Я называю это системой эффективного взаимоисключения. В своих противоречиях вы дополняете друг друга, – улыбнулся император. – Да и, как известно, в спорах рождается истина. То, что вы доводите эти споры до грязных сцен, не моих рук дело.

Лукавство в его улыбке граничило с ребячеством. В такие мгновения Мандорф иногда забывал о том, что перед ним находится монарх. Они знали друг друга с самого детства: когда-то Мандорф чудом пробился в кадетский корпус, и во время учёбы его временами приводили в дворцовые казармы. Здесь вместе с другими аристократами он учился строевому шагу и командам, гордый до чёртиков кадетской формой.

Свою первую в жизни службу он нёс в одной из галерей детского крыла. Часы тянулись невыносимо долго, пока между колоннами не показался незнакомый высокий мальчик в тонкой, узорчатой белой рубашке.

– Кто ты? – удивился он, – Когда ко мне поставили караул? Как тебя зовут?

– Альберт, – ответил только на последнее Мандорф, чувствуя, как краснеют уши.

– А я Раду, – улыбнулся мальчик тонкой, загадочной улыбкой, едва приоткрыв жемчужинки зубов. – И ружьё у тебя настоящее?

– Самое настоящее!

– Да ну? Постой, я посмотрю сам!

Сбежав по мраморным ступеням, он побежал, и грива его пшеничных волос взметнулась в воздухе копной, обнажив торчащие уши. Тогда-то Мандорф и понял, кто находится перед ним. Спустя долгие годы он прекрасно знал самодержца Феодорской империи, но никогда не забывал, что в глубине души того кроется просто мальчик в воздушной рубашке, светящийся в ласковых лучах солнца.

С минуту Мандорф обдумывал, как бы ответить ему точнее. Чешуйки на щеке обожгло зудом, и он не стал сдерживаться, почесал их, как следует, сдирая корочки.

– Привычка тебя не красит, – сделал гримасу император.

– Оставь нравоучения слугам. Пока этот майоришка будет вставлять палки в колёса, покоя мне не видать. Его идеи не заходят дальше распродажи казны, словно только на этом и строится дипломатия.

– Распродажа казны? Обыкновенно идеи дона Элерди казались мне не лишёнными смысла. Может быть, есть какие-то новости от Эрижи? Кажется, от неё ни телеграммы...

– Должно быть, она занята супругом, – туманно отозвался Мандорф. Петку должен был срезать все телефонные провода до единого. Похоже, приказ был выполнен безупречно.

Ни к чему было иметь ещё один источник, способный влиять на Раду. Хватало того, что он едва успевал отваживать Элерди от окрестностей дворца.

– Сомневаюсь, что твоя сестра связалась бы с дипломатами без моего ведома. Скорее, Элерди наконец-то нашёл себе прикрытие в таманской верхушке.

– Порой я удивляюсь, как истов ты в своём неизменном упрямстве, – Раду сложил руки за спиной, покачал головой в задумчивости. – Неужели в бедняге не найдётся ничего, что вызвало бы симпатию? Что тебя пугает, Альберт?

Страх, покривился Мандорф, первое, что кажется им всем достойной причиной. Мы живём в стране, где страх естественнее обыкновенной воли.

– На Элерди мне плевать. На то, что вылетает из его рта – отнюдь. Между глупой надеждой и трезвым пессимизмом я выберу последнее, – глухо ответил он, – Как бы сладко ни пелось о первом.

Они спустились, свернули к прогулочному спуску у пруда, мощёному резными гранитными плитками. Тихо трещали последние из цикад сонным, несмелым треском, шумели в камышовых зарослях бекасы. Беседа не клеилась. Раду по-прежнему пугали его принципы, его – тревожили полумеры Раду. Чувство за последнее время только росло, но сегодня стало особенно отчётливым.

– Альберт?

– Весь внимание, – вздрогнул Мандорф и вдруг понял, что прослушал что-то важное.

– Я говорю, что ты всегда требуешь компромисса от других, – встрял в его мысли император, – Не слишком отвечая взаимностью. Такое простительно генералу, но не политику.

– С меня и так достаточно перемен, – напомнил он. – Позволь оставить хоть что-то прежним. Долг дома Дракулешти – оберегать мир от тварей, и не я придумал эту клятву. Как и не моей идеей было накладывать надежды на двадцатилетнюю девчонку.

– Тебе было едва ли больше, когда о тебе заговорили, – фыркнул Раду. – Похоже, армия и вправду накладывает свой след. Между прочим, именно за это я ценю дона Элерди. Порой полезно посмотреть на положение дел под совершенно новым углом.

– Удобный же угол для огня по своим, – хмыкнул себе под нос Мандорф.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что уже говорил не один раз. Не знаю, что тебе обещал твой майор, но с этой свадьбой мы вложили в руки таманам опасное оружие. Как бы его дуло не обернулось против тебя самого.

Уши стало жечь, не откровенным негодованием, но остатками прежнего, не улёгшегося до конца гнева. На Раду он никогда не злился – и сейчас не смог.

Опечаленный, тот ускорил шаг, оторвавшись в излюбленное одиночество.

– Не понимаю, почему так необходимо возвращаться в прошлое. Свадьба ясно гарантирует и мир, и моё личное спокойствие. Если союз с Геды-беем исправит Эрижи, так тому и быть. Кровь Дракулешти ударяет в женщинах, как вино, и нет силы лучше для её обуздания, чем таманское смирение.

– Ценой тамана с претензией на твой престол? Женись ты повторно, и половины этих проблем не возникло бы.

– Никогда не бывать этому, – внезапно вспылил Раду, и на виске его опасно надулась бледная венка. – Не после Иоанны. Я дал клятву над её гробом и никогда не изменю её слов!

– Нет никаких доказательств, что...

– Доказательства не нужны, когда чувствует сердце!

Взволнованный, он обернулся, дрожа всем телом. Опаловые глаза позеленели от слёз.

– С меня довольно смертей, Альберт. Только я виновен в том, что моя дочь больна, а моя жена в могиле. И, если Эрижи суждено очистить кровь династии, пусть это свершится с выгодами для всех нас.

– Пока что выгода есть лишь для таманов, – не сдержавшись, съязвил Мандорф, – В том, что ты продал её за бесценок, предпочитая меня не слушать.

Путь продолжился, теперь в растерянном автоматизме. Эмоции Раду бередили в нём самом нехорошую, липкую горечь. Война сломала его сильнее, чем видел Мандорф. Очертания переломов за всё это время срастались с большим трудом – и едва ли в прежний костяк. Где-то на этих сломах и взросли брошенные кем-то зёрна сомнений. Раду скопил достаточно страхов за десятилетия, и теперь они скатывались в единый снежный ком, готовый покатиться по нужному склону.

Далеко над лесом пролетел косяк диких гусей, и император остановился, понаблюдал за его стройной линией, скоро скрывшейся в молоке тумана.

– Знаешь, мне припомнилась первая из статей о тебе, – рассеянно произнёс он. – Дьявол из табакерки, вот как её озаглавили. Ах, этот выскочка-генерал...

– Тогда мне только и удавалось беспрестанно говорить о политике.

– В то время, как теперь политика только и делает, что говорит о тебе взамен. Многие сумели тебе поверить, и вполне резонно. Тебе поверил я, – опаловые глаза повернулись, полные безмолвной мольбы. – И, если речь идёт о моей семье, поверю снова. Но попрошу только об одном в ответ.

С неба посыпало мокрым снегом. Зуд сухих чешуек ушёл. Раду поморщился, – на сырость у него всегда ломило суставы.

– Не подведи моего доверия, Альберт, – с тяжестью вздохнул он. – Предложи мне опору лучше, чем кто-либо иной. Пока тобой движет забота о будущем Феодории, я подпишу всё, что нужно... Однако не забывай, что ты всё ещё служишь короне. Не только мне, но всему дому Драконов.

По коже пробежал слабый морозец, и Мандорф вдруг, как никогда, ощутил присутствие незримой руки судьбы. Нечто близилось. Оно крылось в синих тенях лесной чащи, в уходящих отзвуках шороха камышей, напоминало о себе силой могущественнее простого человеческого духа. Нечто менялось и ждало их, не то светом, выглядывавшим из-за туч, не то заревом артиллерийских залпов. Пока прикрытием ему была завеса тумана.

Мандорф подумал, что должен поднять её прежде, чем это сделают чужие руки.

– Будет сделано, – произнёс он, – Считайте это вопросом чести, Ваше Величество.

Он ушёл без рукопожатий и дружественных кивков, погружённый в себя. Снег досаждал, заставлял липнуть к ногам ткань галифе, и высокая фигура в охотничьем костюме растворилась в его потоке, оставив свои загадки позади. Мандорф обернулся по сторонам, проверил, нет ли за ними надзора чьих-то любопытных глаз. Потом нагнулся, позвал негромко:

– Гретхен! Иди к папке, девочка! – и она выскочила на его голос, мокрая и грязная по самые кончики мохнатых ушей.

Вид у неё был незавидный, но неподдельно счастливый. Грета потрусила к нему, ткнулась кожаным носом в бедро. В зубах у неё мелькнуло меховое тельце. Мандорф присел на корточки, присмотрелся: жертвой охоты оказалась небольшая водяная крыса.

– Умница, умница, – похвалил он, почёсывая её холку, – Молодец, Гретхен. Идём.

Он отбросил дохлую крысу сапогом в камыши и присвистнул, позвав Грету за собой. Лес запомнил их овчаркой и человеком, ведущими друг друга в туманную пелену. Спутник в его личной охоте был необходим, и лучше союзника, чем пёс, человечество ещё не придумало.

– Собаку в машину, – приказал он, замеченный Лински и охраной, – И проследите, чтобы на вилле соблюдалась дисциплина. Никаких прикормов и игр.

Пора было натаскивать их обоих на стоящую дичь. С соперником неизвестной величины, дышащим ему в спину, расслабляться было ни к чему.