Дочь Тиамат

Октябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

Электроколокол пробил к обедне, и эхо от него наполнило толщу стен гулким, заливистым перезвоном.

Коптили свечи, наполняя нишу алтаря духом благовоний. В юности от этого запаха ему становилось дурно, и его наставник даже когда-то посчитал это недобрым знаком. Патрикий Лукиан бросил взгляд на Святой Трактат, лежавший перед ним на пюпитре в виде восьмиконечной звезды. Трилистник, символ веры, и пять лучей за ним; восемь добродетелей Хоа.

– Проекцию, Димитриан, – приказал он послушнику. Неуклюже согнувшись, тот склонился к кварц-проектору, выстраивая фокус у линзы. Голубоватый свет залил храмовый свод, явив лик Хоа с его полуулыбкой и хитрыми, смеющимися глазами. В который раз Лукиан посетовал, что не может узнать причину этой насмешки.

Ни сегодня, ни годы, ни десятилетия назад, когда впервые ступил на порог Софийского собора. Великой святыней оставалась для него улыбка бога – и тайной, которую смертным разгадать было не дано.

– Святому Отцу помолимся, – начал он гортанным, низким голосом, и послушники отозвались справа и слева:

– Да помилует нас Всевышний!

Пламя свечей затанцевало в праведной дрожи перед божественной силой. Он начал служение неторопливо, чувствуя, как молитва нараспев гудит в горле. Экклезиархи в чёрных клобуках сомкнули вокруг собравшейся толпы кольцо.

– Господин небесный и земной, Отец наш Хоа, да услышь молитвы наши!

– Помолись за нас, как молимся мы за братьев наших, – выводили светлые голоса певцов.

– Помолимся за здравие отца нашего земного, Императора Феодорского, самодержца святой земли! Помолимся за здравие сестры его, Великой княгини! Помолимся за здравие венценосного дитя!

Щелчок, и кварц-проекция сменилась, показывая сцены из Святого Трактата. Хоа, раскинув объятия, принимал Святого Влада Дракулешти, склонившего голову в покорном поклоне. Вслед за ним двигались души праведников, сизо-серебряные, светящиеся мелкими искрами. Вереница их стремилась к воротам в десять человеческих ростов, усеянным трубящими золотыми рогами и стаями белых голубей.

– Помолимся за здравие страждущих и упокоение душ умерших! Пусть дорога их в Цитадель будет легка!

– Помолимся, помолимся, помолимся, – вторили послушники, и понемногу прихожане начинали к ним присоединяться. Кто-то молился истово, почти в голос; кто-то шептал едва слышно, на грани с рыданием. Ах, если бы только молитва могла помочь и ему... Душа тревожилась, стоило вдуматься в то, что ждало его не меньше священнодейства. На короткий миг патрикий Лукиан позволил себе секунду мирских забот...

Нет, то была непозволительная роскошь. Откашлявшись, он окинул взглядом толпу – и, наконец, начал проповедь.

– Братья и сёстры!

Щелчок. Храм погрузился во мрак, лишь изредка уколотый просветами вспышек.

– Все мы помним, что говорит Трактат. Сначала было царство света, – провозгласил Лукиан. – Всеобщее благоденствие и мир, в котором процветали Древние. Но вечное благо развратило их, сделало слабыми и податливыми к порокам. Тогда, пресыщенные, отвратились они от света и обратились к ней... Только она могла насытить их. Проклятая Мать Зла.

Щелчок, и посреди тьмы вспыхнула гигантская рогатая тень. Всё согласно древним рукописям: две пары глаз и рук, ужасающие гниющие крылья, шипастый хвост. Вскрикнули женщины, заплакали маленькие дети.

– Великое зло принесла в этот мир Тиамат! Голодная, она дала древним то, что было им нужно, но пожрала их самих! Вместо честного люда породила она своих детей, проклятых тварей ночи! Кентавры, бесы, морские гады и ундины, гарпии и химеры, козлоногие сатиры и искусительницы-суккубы... Царствовали над ними первородные дети самой Тиамат, кровососущие пери, что были отвратительней и ужаснее самого греха. Наводнили они пространства земные и водные, и было их так много, что пали от их чар и звери, и птицы! Само солнце погасло, и пожрала его Мать Хаоса, – тут Лукиан взмахнул руками, как дирижер, – И наступила Самая тёмная ночь!

Звон колокола пронзил пространство, как раскат грома, и замелькали кадры. Разверзлась тьма, и среди потолочного каркаса распахнулось багровое небо; в одном из алых облаков медленно проступил силуэт крылатого Всевышнего. Все внутри встрепенулось от торжественности момента, и Лукиан едва сдержал порыв поднять голову вверх.

– И тогда, увидев, что пасть Матери Хаоса нескончаемо огромна, пришёл он, – перевернув страницу Трактата, он обвел глазами толпу, затихшую в нетерпении. – Отец всего сущего, Воин Света, Великий Хоа. Обманом выманив Тиамат, он вспорол ей брюхо...

Следующая кварц-проекция заставила родителей прикрыть детям глаза.

– ...Только чудом заточена она была в Саркофаг, а солнце снова вышло наружу. Так празднуем мы Солнцеворот, братья и сёстры, как день спасения от власти тьмы! – провозглашал Лукиан, и послушники утверждали его слова праведным пением:

– Слава Великому Хоа!

– И пусть ни один из нечестивых демонов да не встретит на пути верующего! Ибо в чистом сердце чисты помыслы, коих не захватить чарами чудовищу!

Последняя картинка из положенных озарила свод храма. Хоа, дарующий Печати, раскинул над их головами четыре пары драконьих крыльев, словно обнимая всех своих детей, пришедших в храм: мужчин и женщин, молодых и старых, больных и увечных... Лица многих светлели, озарённые утешением, и сердца их, казалось, исцелялись на глазах.

– Слава Всевышнему! Слава! – провозгласили послушники, и с последним ударом колокола служба закончилась.

Один за другим, экклезиархи разошлись по краям алтаря к его послушникам. Ни дать, ни взгляд, волки и агнцы... Его мальчики побаивались этих чужаков в клобуках, взявшихся невесть откуда по указке сверху. Чёрные мантии их на груди были украшены скромным узором в виде змеи, кусающей себя за хвост, а лица закрыты железными масками. Снимали их экклезиархи крайне редко.

Откровенно говоря, Лукиану это было и не нужно.

– Вы можете быть свободны, – осторожно приказал он ближайшему экклезиарху, и в ответ тот слегка кивнул. Говорить он не мог: языки им отрезали ещё при посвящении в Полуночные стражи, и всё, чем мог распоряжаться рядовой экклезиарх – набор готовых молитв, встроенных в голосовой передатчик, вшитый в его гортань. Орден Полуночных стражей исповедовал, что плоть слаба. Ничто не служит Всевышнему лучше, чем вера, подкреплённая металлом.

Не первый день Лукиан задавал себе вопрос, с чего началось... то, что началось. С экклезиархов? С передачи Печати? С чего-то, что не дано понять людскому разуму, как смысл улыбки Хоа?

– Благодарствуем-с за службу, Владыка!

Толпа потоком хлынула к алтарю. Шагнул вперёд дородный господин в соболиных мехах, поцеловал руку:

– Да хранит Вас Хоа, Владыка Лукиан!

– Многая лета вам, Владыка, – вторила его жена, прижимая к себе сына, спелёнутого в кружева и сатин. Господин был владельцем сереброплавильного завода, потому кружева были самые тонкие, армьезонские, а сатин – блестящий, как жидкий металл. Лукиан улыбнулся мальчонке, стеснительно уткнувшемуся в материнскую грудь.

– Благодарите Всевышнего, братья и сестры...

– А уж мы-то вас как отблагодарим! Да, приход получит нужные средства, раз одарил нас таким патрикием!

Под сердцем шевельнулось крохотное, напомнив о грехе гордыни. Он сделал нужное дело не только для сердец, но и для насущного. Лукиан сам не раз думал о платиновом трилистнике иерарха, пятиконечной его версии для понтифика, а то и полноценной звезде с восемью лучами – золотом медальоне на тяжёлой цепи, что носил Преларх, глава церкви Хоа...

Впрочем, это было давно. Во времена, когда промышленников, спонсировавших церковь, было раз в десять побольше.

– В этом месяце придётся урезать сумму, – кашлянул дородный господин, – Да и в следующем тоже. Такие времена, Владыка, не до духовного. Может быть, позже, когда наладится производство...

– Хоа не осудит, брат мой, – ответил ободряющей улыбкой Лукиан, а сам в мыслях уже хватался за голову.

Из прежних спонсоров оставался теперь только один. Может, двое. После передачи Печати повалили отказы в спонсорстве, и в финансовых делах прихода оставалось лишь уповать на высшие силы. Лукиан убрал Трактат с пюпитра и, когда последние из прихожан покинули собор, проверил жестяной ящичек для пожертвований.

Внутри его, как и на прошлой неделе, ждали гроши. Крон двести, двести пятьдесят, точно не больше.

– И у вас те же беды, – внезапно произнесли сзади, – Стало быть, одними молитвами сыты не будем.

Он узнал этот голос сразу, хоть и не без недовольства.

– На всё воля Хоа, Владыка Макария. Сейчас воля его подвергнуть нас испытаниям верой, значит, так тому и быть, – сказал Лукиан и обернулся. – Малодушие – грех не меньший, чем жадность, и, если вам о том неизвестно, вам стоит почаще заглядывать в Трактат.

Из всех возможных собеседников патрикий Макария был бы последним, кого бы он выбрал лично. Круглое, дородное лицо его, украшенное густой чёрной бородой с двумя косицами, раздражало неимоверно.

– Как и вам, – отозвался тот. – Глава третья, стих восьмой. "И покарал Хоа древних слепотой очей оных за слепоту души..."

– "Ибо не видели они, как погрузили во тьму мир", – закончил за него Лукиан. – Хотите сказать, в несчастьях церкви виновата она сама? Осторожнее, следующая цитата может стоить вам анафемы...

– ...Преларх Амвросий, между прочим, со мной согласен.

Жестяной ящичек выпал из рук, гулко стукнувшись о каменный пол. Так, значит, звучали опасные ошибки, подумалось Лукиану. Он посмотрел по сторонам – кое-кто из экклезиархов ещё оставался в зале. Нехорошо.

– Как неудобно получилось, – увидел он надменную улыбку Макарии. – Вы, должно быть, не уделяете должного внимания его словам. Впрочем, я давно не видел вас на собраниях Совета. Надеюсь, сегодня вы почтите его своим присутствием, Владыка?

– Иного мне не остаётся, – сквозь зубы пробормотал Лукиан. Почему экклезиархи всё ещё не вернулись в кельи? Неужели слушают то, что слышать им не положено?

– В таком случае не возражаете, если я составлю вам компанию?

Лукиан возражал, но хранил об этом услужливое молчание. Лучше уж Макария, чем давящее присутствие кого-то из экклезиархов. Патрикий из Надийярского прихода был вторым человеком в Совете патрикиев, и, вообще-то, весьма неприятным соперником. Он воплощал в себе всё, что Лукиан привык считать отталкивающим: напускную праведность, смешанную с бараньей упёртостью в преследовании своих целей. Опасное было сочетание, из тех, что не увидишь невооружённым глазом.

Впрочем, видеть глубже, чем необходимо, патрикия Лукиана обязывал сан.

– Тогда стоит поторопиться, – произнёс он, – При ваших тесных связях с Прелархом вам должно быть известно, что опозданий он не любит.

Вернув ящичек на место, он быстро направился за створки алтаря в комнату для облачения. Димитриан помог и здесь, сняв с него церемониальную рясу и убрав в положенный сундук. Освободив руки, Лукиан снял высокий колпак-митру, перебросил на грудь две косицы из длинных русых волос и сам надел длинное алое пальто с узорчатым капюшоном. Такие носил каждый из служителей церкви, начиная с самых юных послушников, отличались лишь капюшоны. Лукиану и Макарии, как патрикиям, полагался самый роскошный из вариантов, щедро расшитый серебряными трилистниками.

Как назло, экклезиархи не исчезли и тогда, когда он вернулся в зал служений. Патрикий Макария успел отстраниться от них подальше, найдя уголок у витражного окна собора.

– Признаться, штат у вас внушительный. Вызовете шофёра?

– Предпочитаю передвигаться пешком, – равнодушно отозвался Лукиан. Шофёра, на самом деле, у него никогда не было – Соборный город Сфанту, где располагались все храмы Дин-Софии, был довольно небольшим пятачком земли, заключённом в старинные крепостные стены, оставшиеся ещё со времен Влада Колосажателя. Да, здесь кипела жизнь, но Лукиана всё равно удивляли те, кто менял недолгую прогулку на помпезную поездку в автомобиле.

Вдвоём они вышли наружу, прямо в октябрьский холод, липкий от грязи и взмокшей земли. Едва выпавший снег растаял от тепла автомобильных выхлопов и превратился в кашу, мерзко чавкающую под ногами их ботинок. Полдень в Сфанту звучал тише, чем в других частях города, но так и не наполнился тишиной до конца. Кругом щёлкали усилительными визорами и кварц-камерами туристы, гуськом следующие за экскурсоводами к историческим постройкам, и бренчали сувенирами торговцы... Они с Макарией свернули в один из многочисленных узких переулочков, вышли на небольшой мостик через то, что осталось от местной речушки, и перевели дух.

По склону внизу, на съезде из Сфанту в центр города, сгрудились бесчисленные магазинчики сувениров и всего, что понадобится заехавшему в Феодорию впервые. Защитный серебряный медальон? Пять крон штука. Серебряная рамка для паспорта, чтобы ни один демон не смог его украсть? Две кроны, а с портретом императора, если хотите, три. Плёнки для кварц-камер, капли для визоров, даже мазь для того, чтобы уменьшить натирание от новеньких механических протезов – любая прихоть на ваш вкус удовлетворялась за подъёмную цену. Толпы прохожих, галдящие от возбуждения, потоком лились к этим лавочкам. С куда большим рвением, чем в храмы, горько заметил Лукиан.

Деньги, деньги, деньги. Они стали божеством даже тем, кто избрал для себя истинного бога. Был ли у него выбор не считать крохи, если так продолжится дальше? Спонсорству собора, стало быть, придёт конец, ещё немного останется в столичных монастырях, но надолго ли хватит этого? Ходить по миру не хотелось, хотя он мог бы поступить, как Макария – тот лично обходил спонсоров, но Лукиан считал это дурным тоном. Останется единственная возможность, к которой он и решил прибегнуть на собрании...

– Вам не называли причин, отчего урезают спонсорства?

– Трудно осуждать их в нынешние времена, – ушёл от ответа Макария и настороженно поглядел по сторонам. Лукиан тоже огляделся: не следует ли кто за ними?

– Какие времена, Владыка? Помнится мне, мы лишились Печати, а не мира. Чего я решительно не понимаю, так того, что паства видела в ней единственный символ веры...

– Дело не в спонсорстве, Владыка Лукиан. Отнюдь.

Чёрные бусины глаз Макарии засветились недобрым светом.

– Вы не замечали, как давно не получали расписки из казны? Бумаги, посылки, подарки от министерств? Помнится, этот превосходный перстень вам подарил министр Элерди-

– Прошу, – зашипел Лукиан, сцапав его за локоть. Людей вокруг прибавилось, и никто не гарантировал, что в толпе не затесалась пара-тройка агентов гвардии. Говорили, даже у улиц теперь есть уши. Никогда не угадаешь, спрятаны они под фуражкой, детским картузом или дамским платком.

– Право слово, тайны здесь никакой нет! Не духовной пищей едины, – вздёрнул брови Макария. – Однако даже казна, думается мне, уменьшает средства на церковь Хоа. По крайней мере, на её официальных лиц.

То, как Макария выделил голосом слово "официальные", настораживало. Над головами с гулким ревом турбин появился почтовый дирижабль, и Лукиан решил воспользоваться шумом:

– Вы же не говорите о...

– Наши новые коллеги определённо получают отдельные средства, – повысил голос Макария, – Не слышал, чтобы хоть один из них жаловался на заработок.

– Если бы Полуночные стражи вообще могли жаловаться. Мне казалось, их финансирует гвардия? Разве они не приставлены к нам, как охрана?

Мигнув сигнальными огнями, дирижабль стал подниматься выше в облака. Борта его украшали алые полотнища с лицами министров, увенчанные вычурной золотой подписью "Служим Империи". Лукиан проводил его долгим взглядом, изучая лицо министра милосердия Рутковски.

– Охрана от кого? – вернул его с небес на землю Макария.

– ...Демонов?

– Неужели по всей Империи для этого не хватает гвардейцев? Нет, Владыка, – взгляд его собеседника возбуждённо заблестел, как перед священным таинством. Спустившись с мостика в очередной переулок, он потянул Лукиана к себе за локоть и быстро забормотал на ухо:

– Преларх Амвросий жаловался лично мне, что по какой-то причине деньги уходят им в обход официального порядка. Неизвестные лица платят Полуночным стражам за деяния, нам неподвластные. Особенно крупную сумму, говорят, получили после случая с патрикием Варравой. Вы ведь слышали?

Лукиан слышал. Конечно, он в красках слышал о том, как патрикий Варрава за ужином с остальными осудил передачу Печати – и скоро исчез. Поговаривали, его увезли в Риффенсдаг без суда и следствия. Страшные слухи...

Значит, в своих опасениях он был не одинок. Поколебавшись, он задумался, стоит ли делиться планами из всех людей с Макарией, но вспомнил отрывок из Трактата. Отрывок считался апокрифом, отклонением от канона, недостоверным и не всеми одобряемым.

"И приде Дитя Тиамат, да победи его свет единством ста тысяч." Единство. Может быть, именно его сейчас так не хватало.

– Подайте на благо сопротивления!

Сердце, без того тревожное, сжалось в груди. На углу одной из улочек, прямо на повороте к Собору Спасения, стояла девушка. Даже не девушка, девчушка: старенькое драповое пальто с отделкой из облезлой лисицы, под шляпкой-колокольчиком – копна золотых кудряшек и наивные, прозрачно-зелёные кукольные глаза. Хрупкая фигурка её казалась стебельком, который слишком легко переломить, но руки твёрдо держали деревянный шест. К шесту крепился бумажный плакат, на котором алым пестрели опасные слова.

"Освободим демонов! Не дадим победить тирании!"

– Подадите, святые отцы?

– Шли бы вы отсюда, дитя, – тревожно заметил Макария. Девушка тут же упрямо дёрнула светлой головкой.

– Как можно! Кто ещё будет бороться, пока остальные молчат? Народ должен знать, что мы можем жить иначе!

– Стало быть, с демонами? – осторожно заметил Лукиан, и она сверкнула на него взглядом.

– А вы не слышали? В Мангазее прекрасно уживаются с тварями и даже позволяют им ходить по улицам! Кто сказал, что от демонов столько вреда? Канцлер?

За спинами их знакомо свистнуло. Лукиан только слегка повернул голову, чтобы убедиться: да, полицейский наряд уже спешил к ним. Голубые мундиры с ружьями наперевес рассекали встревоженную толпу; кое-кто начал палить в воздух.

– Всевышний, дитя моё. Так сказал Всевышний, – зачем-то поправил он и заметил, что голос у него дрогнул. – А теперь бегите! Жандармы уже здесь!

Плакат полетел на обледеневшую мостовую, и девчушка дала дёру. Только застучали каблучки: цок-цок-цок... На всякий случай он озарил её фигурку трилистным знамением. Заступничество Хоа не помешало бы даже перед жандармерией.

– Не стоило и начинать этого, – вздохнул Макария. – Куда ей, бедняжке, бороться с целой Империей. С ней не сладить даже нам, не последним чинам перед ликом Всевышнего.

– Снова малодушничаете, Владыка. Знаете, я...

Улочки Сфанту перешли в просторный Храмовый сад, стрелой упиравшийся в монументальный Собор Спасения. Пока он только высился маковками куполов вдалеке, но путь отсюда был уже недолог. Лукиан наклонился к круглому, красному с мороза уху Макарии и признался:

– Я хотел попросить Преларха написать о наших бедах императору. Из всех достойнейших Его Величество точно найдёт управу на произвол.

Послышался странный полусмешок-полувсхлип. Макария воззрился на него большими совиными глазами так, словно говорил с ребёнком.

– Вы до сих пор ничего не поняли, – прошептал он, – Мы ничем не лучше этого невинного дитя. Посмотрите! Каждой части народа отведены свои надзиратели. Им – жандармы, армии и мыслителям – Змеиная гвардия, нам же – вся эта шайка экклезиархов!

– Ради Всевышнего, – вздрогнул Лукиан, – Они не посмеют. Неужели они-

– Что же они, по-вашему, делают в приходах? Наблюдают, и для любого праведника сие очевидно! Механизмы лишили их души, а без души нет и веры, – забормотал Макария, – И служат они не Хоа, а своему проклятому хозяину. Тому, кто готов заключить и вас, и меня в Риффенсдаг, если понадобится.

Отчаяние затопило его естество, заставило поникнуть плечи. Собор Спасения отчётливо золотился луковицами куполов, но Лукиан замедлил шаг; страх подкосил его, как дикого зверя ловит в стальную хватку капкан. В чёрных глазах Макарии впервые на его памяти плескалась неподдельная, искренняя тревога.

– Боюсь, скоро произойдет худшее, и Феодория перестанет быть под защитой Всевышнего. Истинно демонские силы заставили Его Величество отдать Печать. И кому – дикарям с магическими ордами! Так и в Дитя Тиамат уверовать недолго!

Слова прошибли его волной холодных мурашек. Что за совпадение? Оба вспомнили Дитя Тиамат...

– Не понимаю, какое отношение это имеет к делам насущным.

– Самое прямое! Полезно, знаете ли, быть готовым к концу времён! Признаться, в своё время пророчество Ионафана немало меня заинтересовало. Вы же помните его не хуже прочих, верно?

– «И кто переломи последнюю из семи Печатей, тот призове Дитя Тиамат», – мрачно процитировал Лукиан. – Всего лишь апокриф, не более. Печать больше нам не принадлежит, да и никакого Дитя Тиамат, в сущности, быть не может. Это всего лишь миф, с точки зрения схоластики фигура аллегорическая-

– «И разруши оно Саркофаг, и освободи Мать своя. И поднимется вой, и горе, и война по всей земле, и всяка тварь оплачет невинно убиенных». Знаете, может, Дитя и не существует буквально, – совсем сбивая его с толку, патрикий Макария коснулся трилистника, поцеловал, приложил к груди. – Но я решительно отказываюсь верить, что наместник его не ходит по земле. И пишет новые каноны.

Рука сама собой нащупала трилистник, ища утешения. Пара экклезиархов показалась на соседней садовой аллее, и вдруг картина нового мира возникла перед ним сама собой. Только один человек был виной происходящему.

Проклятый канцлер Мандорф, чёрная тень императора.

– Вот, кто истинный демон в людском обличье, – не сдержавшись, выпалил Лукиан, – Если что и сгубит Феодорию, то его руки!

Тут же он захлопнул рот, поймав выражение лица собеседника. Видит Хоа, Макария намеренно вывел его на этот разговор! В церкви давно ходили слухи о его тайных связях с властью, – и сейчас, конечно, он кликнет гвардию для ареста...

Но патрикий Макария неожиданно сказал иное.

– И всё же мы ещё можем это остановить. Разве вы не хотели бы этого, Владыка?

Пальцы на медальоне дрогнули. Этого направления он не ожидал, хотя Макария, конечно, знал достаточно, чтобы делать намёки. Каждый из патрикиев имел негласное правило молчать о том, что делается под прикрытием церкви, но все знали о заказах друг друга.

– Я давно не занимаюсь делами, – отрезал Лукиан, – У меня дети. Обратитесь к другим, но не впутывайте Софийский приход.

– Разве? Мне казалось, вам можно доверять. Ваши птенцы достаточно подросли, чтобы не задавать лишних вопросов. Особенно тот калека, что так ловко управляется с кварц-камерой. Ваша забота определённо чрезмерна, впрочем, как и всегда...

– Замолчите, не то я первым расскажу Преларху!

Раздражённый, он свернул вглубь сада, не дожидаясь, пока Макария его догонит. Никто из патрикиев и санов выше не имел права болтать о его дорогом Димитриане. Кое-кто уже распускал грязные слухи, стоило некоторым узнать, что он заботится о горбуне.

В храме все по обыкновению звали его Дмитро. Маленький, сутулый... Родителям его не нужен был калечный горбун, родившийся после магической травмы отца. Лукиан лично взял его на воспитание, когда тот поступил в храмовый приют, и распорядился о том, чтобы вживить мальчугану стальной каркас под кожу. Он стал для Дмитро больше, чем учителем или отцом; он дал ему вторую жизнь, через боль и каждую из утёртых ласковой рукой слёз. С годами в нём созрела странная ревность, и Лукиан потребовал, что будет сам и обмывать, и смазывать увечья мальчика. Нет, уже юношу – по-своему ловкого, улыбчивого, не по годам смышлёного. Всегда готового служить ему, как самому Хоа.

Дмитро. Его дорогое дитя с блестящими глазами цвета серой кифейской соли, с упрямо вздёрнутым луком верхней губы. Его продолжение и начало... Что только Лукиан готов был сделать, лишь бы защитить его, своё лучшее творение.

– Вы зря видите во мне врага, – перебил Макария его мысли, полные страха. – Кажется, я ясно дал понять, что нам стоит быть на одной стороне, Владыка Лукиан. Вы и сами знаете, что в последнее время выбирать их приходится с умом.

– Что-то подсказывает мне, что вы будете диктовать и правила, – прошипел Лукиан, чувствуя себя загнанным в ловушку. О, Хоа! Как он умудрился попасться на крючок?

– О, совсем немного. Половина суммы не будет для вас тяжёлым бременем – в конце концов, это я отыскал заказчика. Вас же удостоили честью играть решающую роль.

– Решающую?! Во имя Всевышнего, я не пойду на убийство!

– Отнюдь, – невозмутимо отозвался Макария. – Нет, убийство только сыграет ему на руку. Серебряный змей умрёт, но змеиное логово останется... Один достойный человек пожелал другого пути.

Собор Спасения показался совсем близко, вырос тремя приделами с высокими витражными окнами. На каждом из них отражались события из Трактата: вот Тиамат пожирала солнце, распуская вокруг чудовищных тварей, вот Хоа побеждал её, вот люди принимали солнце вновь на небосвод... Фасад храма был оформлен в виде трилистника, и два лепестка крайних приделов сливались в один, высокий, с остроконечным куполом и колокольней. Весть колоколов, кажется, упоминалась и в пророчестве Ионафана.

Часть его задумалась, как будет звучать звон по Дитя Тиамат.

– Мне нужно время, – осторожно произнёс Лукиан.

– У вас есть несколько часов до вечера.Человек заказчика встретит вас на окраине города, – пояснил Макария, – Надеюсь, вы уже приняли верное решение.

Разговор был окончен, и они прошли в створки массивных дверей. Совет уже ждал их, по-видимому, последних из прибывших. Преларх Амвросий поднял на него мутные слоновьи глаза и кивнул, не рискнув встать из-за спазмов в суставах. Стоило им сесть, и Лукиану тут же передали под столом записку.

Ждите человека с закрытым лицом, гласило указание. И адрес – Килик.

В Килике он и оказался спустя несколько часов, полностью перевоплощённый в мирской наряд для прикрытия. Вечерело. Холодный феодорский климат был здесь особенно к месту, с пронзительно-стылым речным ветром и серо-желтоватыми от серных магических потоков стенами хибар. В Килике его всегда, помимо волнения за свою жизнь, окутывало это странное ощущение безнадёги. Словно демоны понимали, что этот пятачок земли единственное место, где их ещё не выжили окончательно, и другого им не найти.

В квартале нелюдей Лукиан бывал нечасто, опасаясь неприятных сюрпризов, но были в этом месте и плюсы. Никакой гвардии и в помине не наблюдалось – только хрипящие аржентиковые наркоманы и твари, утопающие копытами в грязном снегу. Разлагающаяся кишка Империи, подумалось ему, место, где умирали надежды. Разбитые дороги не видывали и следа автомобиля, а с крыш убогих лачуг вот-вот грозили сорваться доски деревянного настила; одна с грохотом начала падать, но несколько чудовищ тут же удержали её в воздухе волной чар. В грязи у лачуг ковырялись рогатые детишки раза в два побольше, чем нормальные дети. Кое-кто выкапывал комья грязи с замерзшими червями и ел, ничуть не смущаясь. Так некоторые из чудовищ – кентавры, кажется – добывали чары.

При виде их Лукиан вздрогнул и прижал ко рту платок, задыхаясь от серного смрада демонских тел. Не хватало только подцепить здесь магическую заразу.

– Доброго вечера, – произнёс, к его удивлению, мягкий женский голос. Звонкий-звонкий, точно весенний ручеёк. Голос принадлежал силуэту в закрытом, как мантия, пальто с капюшоном; из-под черноты его виднелись и верно прикрытые расписным шарфом рот и нос. Открытыми были только глаза, синие, как васильки, густо подведённые таманским каялом.

– А, вот и вы, – поприветствовал Лукиан нейтрально. – Стало быть, вы здесь, чтобы прояснить... условия?

– Хозяин хочет смены обстановки при дворе Его Величества, – произнесла незнакомка, – Полной и бесповоротной. Те министры, что сейчас правят Феодорией, его крайне огорчают.

– В этом мы с вашим хозяином солидарны, – проворчал он. – Но, как бы ни была хороша идея, я слабо представляю её воплощение. Тем паче – мою собственную в том персону-

– Тридцать миллионов крон.

Воздух, казалось, потяжелел от одного произношения подобной суммы. Незнакомка говорила с южным акцентом, нежным и воркующим.

– Один сейчас, десять после исполнения, остальное – после условленной чистки министерств. Вас устроит?

– Святые небеса, да это подарок! – всплеснул руками Лукиан. Голова закружилась, и он почти забыл, что разделит оплату с Макарией. Пусть! Тридцати миллионов хватит на целый год, чтобы сохранить снабжение всех его приходов, а то и получится отложить что-то на ремонт стареньких часовен. Планы закрутились списками, разбежались в россыпь деталей...

– Так что от меня ожидается?

Незнакомка нырнула рукой во внутренний карман. Поискав что-то, она извлекла наружу папку бумаг и небольшой свёрток.

– Считайте это маленькими подарками. Хотя государственные перевороты случались и после меньшего.

Папка казалась внушительной, светя большим алым штемпелем феодорской государственной печати. Свёрток Лукиан развернул. Внутри лежал маленький серебряный медальон с гравировкой в виде лика Хоа. Такие раньше выдавали солдатам, а теперь, как сувенир, можно купить в любом киоске.

На вопросительный взгляд незнакомка хмыкнула.

– Здесь сильнейший заряд гипно-чар, полученных в результате экспериментов Хозяина. Они воздействуют на области мозга, отвечающие за волю. Мы слышали, вас часто навещает Его Величество феодорский император?

– Именно так, – лихорадочно кивнул Лукиан, прикидывая запланированные церковные праздники. Ближайшая служба с Домниторе Раду как раз ожидалась... Через неделю? Да, в день вознесения на небо Святого Влада. Дня, священного для императорской династии.

О, Хоа, как скоро. Успеет ли он подготовиться?

– Сопротивляться гипно-чарам невозможно, – продолжала незнакомка. – Вам всего лишь нужно положить медальон в автомобиль Его Величества. Любой шофёр воспримет чары, как приказ взять императора в заложники... Смертельный страх за корону, вот наша цель. Страх заставит его действовать решительно.

– Для этого нужны бумаги? – понял Лукиан и тут же поправил мысленно: не просто бумаги. Приказы. Как ещё осуществить переворот, если не с приказами армии и министерствам?

– И лучше, если они разойдутся как можно шире. Найдите тех, кто уже готов говорить против нынешнего кабинета министров, и как можно громче. И ещё тех, кого сможете выставить виновниками. Лишнее внимание хозяину не нужно.

– С этим тоже сложностей нет, – ему сразу подумалось про экклезиархов: всё складывалось донельзя правильно, даже идеально. Будь Лукиан в чуть более трезвом рассудке, мог бы и насторожиться, но тридцать миллионов... Таких денег он не видел уже очень давно. Его приходу как раз удастся покрыть траты, да и Дмитро давно нуждался в новых штифтах для спины. Ради Дмитро он подставил бы весь орден Полуночных стражей, если бы мог.

– Так как, вы согласны работать?

Неделя. Всего неделя. За себя он не боялся – Всевышний его не оставит, да и руки его не будут в крови. Всего лишь испуг императора, риски минимальны, но какой ценой. Может быть, у него наконец-то получится спасти их всех. Снова увидеть не боль, но улыбку на лице его маленького горбуна...

И Лукиан оставил колебания.

– Да, – выдохнул он, сжимая трилистник под пальто, – Я в деле.