Дочь Тиамат

Октябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Оп, оп, оп, оп! – прикрикивал дядюшка Йозеф, и в такт ему маленький барабан отбивал развесёлый танцевальный ритм.

Зачарованные инструменты, созданные из песка и обломков старых деревяшек, взвыли, как бешеные. Заверещала кругом малышня, топоча копытами от восторга. Выли скрипки, заливались переливами гармони... В свободное время от врачевания дядюшка Йозеф был магом-созидателем, каких поискать. Докончив с эликсирами и порошками, он подряжался на создание тысячи мелочей – в том числе и вот таких незатейливых вещиц.

– А в Дин-Софии замки золотые, жандармы лихие, в карты шалят! – запела Нура, хлопая в ладоши.

– А в Армьезоне мёртвая зона, бьют там невольных, спать не велят! – вторил Али. С пальцев его посыпались бледно-золотые искры. Взмахнув, он поднял в воздух остатки кирпичной крошки, прошептал заклинание... К оркестру тут же добавилась крохотная флейта и завертелась, взвизгнув на высокой, хулиганской ноте.

– Ай, в Надийяре гвардейцы да баре, сгубят по пьяни, как не бывал!

Старая тюремная песня была привычна каждому, кто вырос в Килике. А может, и каждому демону Империи. Мелодия собирала народ вокруг, плясали и прыгали ошалелые от радости дети, взрослые поодаль свистели и лениво постукивали копытами в такт. Гул по улице стоял такой, словно сюда пригнали табун лошадей.

– А Левен холодный, в нём демон голодный, угонят этапом на лесоповал!

– Сколько нас было, сколько нас сгнило, – пропела Нура, – Горькая доля – твари судьба!

И, усмехнувшись друг другу, они закончили вместе:

– Меряться станем мы кандалами, ай, да вся Империя – демону тюрьма!

– ...Дядюшка?! Али?!

Чудо, что она стерпела и не вмешалась раньше! Ураганом Гела влетела в толпу, так и кипя от раздражения.

– Так вот чему вы его учили?! Я же просила-

– Уж и развлечься парню нельзя! – сердито щёлкнул языком старик. Мелодия оборвалась, смолкнув грустным перезвоном. Магия Али, нестабильная, рассыпалась в воздухе золотыми искрами.

– Посмотри! – тут же возмутился он, – Ты меня сбила! Ну, и как теперь сделать её снова?

– Заняться материалом! Таинствами и книгами! Как ещё ты наполнишь свои кли?!

Для пущей верности она ухватила брата за шиворот, пощупала под его шеей справа и слева. Кли – магические железы демонов – почти не прощупывались, зато Али сразу завертелся ужом.

– Ай, отпусти, руки горячие, как угли! Наполню как-нибудь! Скажи, дядь?

На её яростный взгляд старый сатир неловко пожал плечами.

– Кто ж решил, что одними книжками научат? Видала, какой инструмент он создал? И сам! Много он выучит, если ему сохнуть над гримуарами?

– Достаточно, чтобы не посрамить Дом! Ему больше не десять!

Опять привычный спор, который они проходили сотни раз. Сколько она сетовала, что Али поручили не ей, а именно дядюшке! Что бы ни говорили об умениях и репутации, а славился Йозеф ещё и своим непостоянным нравом: рецепты лекарств менял на глаз, заклинания придумывал сам, а большую часть времени, поручив жене сбор трав для сырья, удалялся искать пациентов. Ну, и какой же из него учитель? Нет, не всякому дано преподавать, и в этом Гела только убеждалась с годами.

Даже врождённая, магия давалась демонам не сразу, и учили её по трём ступеням доступного знания. Сперва начинали с того, что наполняло кли через простые чувства – осязание, обоняние, зрение, силу. Потом, постепенно, направляли поток из кли в первую ступень, айн малахат: маленькие демонята учились магией собирать из природных материалов крохотные скульптуры, слушали разговоры за несколько улиц от них и привыкали к гудению Зова под кожей. Дальше шла вторая ступень, айн гафур – фокус, где учились собирать поток чар в направленный импульс. Последняя ступень, айн китэр, учила собирать таким же образом собственные мысли – и связывать их с магией в единый жгут, соединяющий демона и точку приложения чар.

С Али всё с самого начала пошло как попало: дядюшка подрядил его в каменотёсы, да только работу с камнем назначил особую. Целый месяц брат пыхтел над валунами, всеми силами пытаясь их мысленно сдвинуть, пока это не заметила Гела. Телекинез, сразу третья ступень! Тогда она кричала до хрипоты, но добилась, чтобы они начинали по порядку, как учил гримуар. Хотелось верить, что скоро Али будет способен обтесать крупный для его запаса чар валун или даже разрушить его, как другие кентавры.

Вместо этого она получила левитирующий оркестр. Оркестр, во имя Матери! Детские игрушки!

– Ладно, ладно, – с виноватым видом дядюшка развеял когтистыми руками отстатки инструментов в воздухе. – Вижу, что сердишься. Ты пери, тебе не понять, с твоей-то мудрёной учёбой.

– Как раз таки это я пойму лучше Али, – закатила глаза Гела. – Ради Матери, у него уже рога, как у взрослого, а вы устраиваете с ним этот цирк. Игры кончились! Базовые ступени у нас одни, и их он должен учить по гримуарам!

– Книжки, книжки! Одного книжки научат, другого с ума сведут! Иная песня даст поболе, чем твои книжонки-

– Слышишь, Ги? Ты опять портишь настроение, – гаденьким тоном подсказала Нура.

– Это я ещё и виновата?!

– Ша! – вмешалась бабуля Гёзем, высунувшаяся из окна, – Обед готов! Ну-ка почистили от чар руки и марш за стол!

Под шумные вопли взбудораженная ребятня ринулась ватагой в дом. Испуганные, от топота их рванули врассыпную местные коты, притаившиеся у крыльца. Помимо того, что она была женой дядюшки Йозефа, бабуля была нимфой и одной своей природой частенько приманивала к себе различную живность. Гела подумала и кинула им из ридикюля несколько кусочков вяленой свинины. Зверьки с опаской высунули из-за мусорных свалок кожаные носы, но скоро поняли, что опасаться нечего – и набросились на мясо с голодным урчанием.

– Ишь, жрут, как баре, – заметил дядюшка Йозеф, – Как бы не начали скоро жрать их самих.

– Гони их отседова, – шикнула бабуля и улыбнулась Геле щербатым ртом без вторых клыков: – Иди-ка сюда, птичка, поздоровайся с бабкой. Башку-то мне не своротишь?

Засеменив навстречу, мелькая в воздухе пружинками седых кудрей, она потешно приподнялась на цыпочки, и они потёрлись лбами. Шероховатая поверхность рогов боднула изгибы друг друга - жест сродни человеческому поцелую. По крайней мере, у демонов он позволялся лишь с самыми близкими из твоего Дома. Или с выбранным тобой партнёром, прежде, чем запечатлеться друг с другом.

Там, конечно, было бы меньше теплоты и больше крови. Нура как-то была на заключении демонского союза и потом в красках рассказывала, какие шрамы украшали лбы новобрачных. И какие звуки раздавались из их комнаты после, во время инанну, ритуала единения...

– А ты окрепла, – похлопала её по плечу бабуля. Гела вошла, стараясь осторожно ступать на скрипучие половицы. Внутри пахло чаем, травами, специями и бурлящими где-то в кабинетах лечебными зельями, – всем, что могло расположить к себе пациента или гостя. По углам тут и там виднелись цветастые горшки с самыми разными растениями и травами, так нужные для магической подпитки нимфам и сатирам. Буйно разросшийся армьезонский фикус уже упирался круглыми листьями в потолок. Гела улыбнулась: всё, как всегда. 

Не успела она сесть за стол, а её уже снесли с ног на скамью родственнички. Нура буйным козликом ринулась к окну.

– Чур, я с краю, а то на углу сидеть нельзя – добычи не найду!

– Двигай толстый зад, Ги, – толкнул её локтем Али и расселся посреди скамьи, откинувшись на пухлые, расшитые узорами подушки. Ни дать, ни взять таманский умар!

– Меня в этой семье, как всегда, не спрашивают, – состроила гримасу Гела. – Бабуля, тебе помочь?

– Не надо! Я сама, я помогу! – спохватилась Нура и цапнула чайник, – Бабуля, скажи, как призвать чашки!

Ловким движением бабуля Гёзем водрузила на стол тарелку с сырными лепёшками, и у Гелы так и потекли слюнки. Может, и были на Побережье посредственные блюда, но лепёшкам бабули Гёзем точно не было равных. Круглые, маслянистые, в пузырчатых бусинках масла, они так и просились в рот; даром, что приправляла их бабуля зачарованными травами.

– Сиди и не мешайся, – добродушно заворчала она. – И так помогла мне без надобности, пахлава твоя у меня наготове. Слыхали, Нура-то подалась в повара?

– Ты занялась готовкой? – удивилась Гела, но сестра пропустила вопрос мимо ушей. Сев к самому дальнему краю стола, она демонстративно занялась лепёшкой. Всё ещё обижена, глупая.

– Раз уж кое-кто против того, чтобы выходить из Килика, – буркнула она, – Я решила, что займусь полезным делом. Кто у нас продаёт хорошей пахлавы, да не от лишённых? Никого! Так я этим и займусь, открою магазинчик сладостей, а дядюшка отдаст мне карамельный аппарат-

– Не я, а сын Петрашей, – поправил тот и на глазах посмурнел. – Им-то теперь ни к чему.

Только теперь Гела заметила на столе расписную плошку с землёй – дань памяти недавно умершим. С блюдца тянуло мертвечиной.

– А это откуда?

– Похоронили Петрашей на той неделе, – вздохнула бабуля, – Вот, зарядим землю да подхороним в золу. Глядишь, и души их побыстрее доберутся до Саркофага.

Под мрачное молчание она щёлкнула когтистыми пальцами, и зеленоватые искры дымкой заструились над столом, расставляя чашки. Разлили душистый чай, но есть лепёшки вдруг расхотелось. Она помнила Петрашей, – демоны как демоны, сильные, отличные маги, с целым выводком для дома Орла, уехавшим то ли на острова, то ли в Гессен. Старый кентавр Петраш по вечерам всегда надевал потрёпанный сюртук и плясал, отстукивая чечётку копытами так залихватски, что посмотреть собирался весь Килик...

В этом сюртуке, единственном приличном, его, наверное, и сожгли. Гела представила погребальный костёр и другую песню – плач к Матери Тиамат. Ритмичную дробь копыт в траурном хороводе и пламя, пожирающее знакомые лица. К горлу подкатил ком.

– Что произошло?

– Подрядились через посредников тараканов потравить на заводе, – горестно охнула бабуля. – Сама знаешь, дело нехитрое, да денежное. Пара щелчков, они от чар сами разбегутся...

– Не надо было им туда ходить, – буркнул дядюшка, – Говорил я им, что будет засада. Сейчас бы целёхоньки были, но нет, кто ж послушает!

– А ты что хотел, старый? В такое безденежье хоть канцлеру в лапы полезай, если платят! Не ровен час, бедняги и петлёй бы не побрезговали-

– Вот, довели! Уж и дохнуть готовы за гроши! А что дальше, – гаркнул старый сатир, – На убой пойдём, как скот?! Укокошить пора этого канцлера и всю его шайку!

– Как бы тебя не укокошили, умника. Лепёшку в рот себе сунь, да и примолкни! Такая жизнь, что поделать! Будто раньше жили лучше!

– А то мы будем сидеть и ждать, когда до нас доберутся?! Да мы что, слабее проклятых лишённых? – распалённый, дядюшка Йозеф вскочил, задев рогами потолок. Пучки трав опасно закачались, развешенные на верёвках у окон. – Есть ещё чары в этом городе! Шибануть их огненным шаром, и ружьишки-то повыбрасывают мигом!

– Чего скачешь-то, дурной? Какие тебе огненные шары? Сиди смирно, никто тебя и пальцем не тронет!

– Не умничай, баба!

– Перестаньте! – вклинилась Гела, – Успокойтесь! Бабуля, можно ещё чаю?

Вновь наполненная чашка быстро была опустошена. Отхлебнув чаю, она погрузилась в размышления.

– Почему они не присоединились к вам? То есть, – подумав, добавила она, – Не стали помогать с лавкой? Аржентинщиков в Килике хватит на всех.

– Всё-то у тебя просто, птичка, – невесело фыркнул дядюшка. – Вам, первородным, такие вещи нипочём: вас истощат только тюрьма да серебро. Вот ты мне скажи, что такое магия?

– Давай, расскажи, что там пишут в гримуарах, – поддел Али. Маленький поганец, беззлобно подумала Гела.

– Что ж... Если кратко, по сути своей она похожа на электричество у лишённых. В каждом из наших кли есть источник, который нужно заряжать. Природный аккумулятор, – вспомнила она термин. – Связь с ним нужно ощущать сперва кожей, после – мыслями. Потому важно следовать гримуарам, чтобы выстроить поток правильно.

– Так-то, да не так, – уголки губ старого сатира довольно приподнялись. – Вот тут ты и прокололась. Иной будет помнить заклинание, да растеряется, а чары его и шибанут обратной силой. Мы-то, демоны, для магии всего лишь верёвки. Как их-

– Провода, – подсказала Нура.

– Они самые. Порвётся провод – пиши-пропало, и никаких чудес. Самое гадство-то в мелочах, – тут дядюшка кивнул на Али. – Махать айн махалат каждый горазд, а поди удержи её как следует! Вон, даже лишённые рулят дирижаблями, а учатся на птицах. То ж я и учу его, дурня...

– Эй! Я не дурень!

– ...А врачеватели? Лишний чих, и айн гафур как не было, а труп тут как тут! Это для тебя ерунда, – пояснил он на равнодушный взгляд Гелы, – А у нас мертвяк – и гвардейцы на месте.

Хмыкнув, она всё-таки откусила лепёшку. Маслянистый вкус сырной начинки наполнил рот; кажется, подход дядюшки Йозефа становился понятен.

– Значит, Петрашам не давалась лечебная магия?

– Они даже не рисковали, – кивнул тот. Разлив чайник по чашкам до конца, бабуля Гёзем поджала губы, сморщив в грустном выражении маленькое лицо, ссушенное, как изюм.

– Айн малахат у них была отменной, да только больное-то тело требует чар поболе. Вы не смотрите, что дед дурью мается. Сколько его пришлось выхаживать после пациентов, и не видывали... Упустишь айн гафур, не сдержишь чары, и всё уйдёт к больному, да ещё и хуже сделает.

– Не выдерживают, калечные, – добавил дядюшка, – Кли-то у них вовсе нет, и кровь слабая, что у котёнка. Нагрузишь его чарами, сам ослабнешь, да и пациенту кирдык.

Вдруг её осенило. Болезнь княжны... Болезнь ли?

– А если больной сам вытягивает из лекаря чары?

Растерянный, дядюшка Йозеф нахмурил брови. Бабуля Гёзем принялась нервно вытирать руки о фартук.

– Ну и вопросы у тебя, птичка, – пробормотала она. – Дело какое новое? Подмога нужна?

– Совсем немного, – тихо сказала Гела. – Если я скажу, что столкнулась с болезнью, что отнимает мою собственную магию...

– Так вот, что творится во дворце? – ахнула Нура. От удивления дядюшка Йозеф откинулся на спинку стула, разглядывая Гелу в упор.

– Так бы сразу и сказала! Где же ты на неё наткнулась? О таком сейчас только предания и говорят, а срок им поболе, чем нам с бабкой.

– Предания?

За столом стало тихо. Старик занялся трубкой, неспешно набивая её табаком. Она достала свою, и они разделили горстку поровну; хороший, кифейский табак, сейчас такой по дешевке было не найти. Дым расслабил, заставил откинуться на подушки, поддаться ленивой неге его серебристых колец.

И всё-таки, пусть у дядюшки Йозефа не складывалось с учительским даром, у него был другой, удивительный талант. Сколько она его помнила, он прекрасно чувствовал настроения других демонов... а может быть, как боялась Гела, даже читал мысли.

– Не болезнь это, а ха-келлин, – сказал он. Удивлённые, они переглянулись с братом и сестрой, и Али даже переспросил:

– Чего-чего?

– Ха-келлин, – повторила бабуля. – Проклятие переноса, какое делали только Старейшины. Отравление чарами, стал-быть. Старая магия. Страшная.

– Вот, чем пугают лишённые? – вдруг поняла Гела, и она кивнула:

– Читала газетёнки? Куда им, аллергии да синдромы ихние... Память в веках осталась, да не та. Нет, сейчас такого не встретишь, детка. Такие чары плели, когда по земле ходил сам Влад Колосажатель.

Щёки её раскраснелись от рассказа, и в зелёных глазах заблестели рыжеватые, колючие искорки. Такие, бывают, поднимаются в очаге вечером, когда особенно хочется пригреться после долгого дня. Тёплые... И всё же несущие скрытую угрозу.

– Сами знаете... Многие из наших погибли или были заточены в темницы. Те Старейшины, что были в Великом пленении, задумали план: отомстить лишённым долгой и мучительной смертью. Многие из них зачаровывали свою кровь и слюну, добавляя их в еду стражникам. У всякой магии должен быть источник; для ха-келлин нет лучше источника, чем жидкость из тела демона и заклинание, проклинающее её. Поначалу всё было по-прежнему, но спустя время...

По коже побежали мурашки.

– Тела их начали гнить заживо. Ужасные язвы открылись на их коже, пошла горлом кровь, проваливались щёки и носы, обнажая череп. Некоторые сошли с ума, поняв, что обречены медленно умирать в агонии. Некоторые успели дожить до финала, где превращались в демонов. Ноги их отращивали поломанные копыта, в гнилых лицах открывались зияющие глазницы с ошмётками вторых глаз, дёсна разваливались, и в рыхлом мясе вырастали вторые клыки. Насильно отросшие кли требовали подпитки и тянули магию из заключённых демонов, но никак не могли насытиться. А магия причиняла лишённому ещё большую боль...

– Меня сейчас стошнит, – пожаловалась Нура.

– Страшное проклятие, – наконец, заключила бабуля. – Всякий лишённый, кто попробовал проклятую кровь или слюну, обречён. Только очень сильная ненависть может сподвигнуть на подобное... И кому же досталось такое несчастье?

Сердце набатом застучало внутри. Тяжёлое осознание повисло над её головой свинцовой тучей.

– Скоро расскажу, – полная решимости, поднялась из-за стола Гела, – Спасибо за чай, бабуля.

***

До самого понедельника голова её гудела, и никогда ещё она не была рада подскочить ни свет ни заря. Белоснежный Домнитор Пелеш своим сказочным видом и не думал намекать, что в стенах его кроется тайна; шагая по его коридорам, Гела могла только догадываться, сколь жуткой она окажется.

Ведь не могла же девочка быть проклятой. В это верить она точно отказывалась.

– Доброе утро, – проскрипела ей разбуженная Богдана, и она привычно вздохнула:

– Что нужно добавить? Доброе утро, донна Палома...

– Отстань! Я ещё не завтракала!

Казалось, только вчера она познакомилась с княжной, а на деле сентябрь пролетел, как миг. За две чудовищно тяжёлые недели Гела осознала, что совсем отвыкла от таких маленьких детей. Чего только не перепробовала она за эти дни, вжившись в подставную роль! Преподавать хоть что-то семилетке было испытанием, но царственной, избалованной, капризной семилетке – сущим кошмаром. Всем своим видом Богдана Александра показывала, что её совершенно не волнует мнение даже собственной родни, чего уж говорить о какой-то гувернантке. В первый же учебный день Гела получила форменную истерику, решив запирать бульдога на время классных часов.

Уроки полагалось проводить в маленьком кабинете рядом с детской спальней. Обстановка здесь была лаконичной – строгие, тёмные оттенки дерева книжных шкафов, чистые голубые стены и массивный дубовый стол, за которым стояла хлипкая учебная доска. Дверь в кабинет Гела закрыла на щеколду: собака всё ещё свободно разгуливала по детскому крылу, и ей совсем не улыбалось ощутить звериные челюсти на лодыжке или, чего хуже, хвосте.

Скоро с другой стороны дерево начали скрести собачьи когти. Богдана тут же вскочила из-за стола.

– Жюль! Я хочу учиться с Жюлем! Почему Жюль не может учиться с нами?!

– Нельзя, – строго отрезала Гела, – Жюль – собака, Ваше Высочество. Собаке уроки ни к чему.

– Да как ты смеешь! Ты...

Урок этикета превратился в концерт одной актрисы. Целых полчаса бульдог выл и скрёбся в дверь, а Богдана пинала её, всхлипывала, верещала и обрушивала на Гелу проклятия:

– Скажу papa, и он обязательно тебя казнит! Ты... ты никто, а я Дракон Дракулешти! И вообще, запрещает мне только papa! А ты, дубина, права не имеешь!

Всего-то дубина? Гела усмехнулась. До оскорблений от её матери Богдане было далеко.

– Да-а.. Не знаю, как насчёт дракона, но чудище я точно перед собой вижу.

– Чудище? Ах, ты... Я не чудище!

– Разве? Посмотрите, – в кабинете висело зеркало, и она указала на отражение юной княжны. Зрелище и правда было жалким: кончик маленького носика опух и покраснел, на подбородке блестело от соплей, а золотые кудряшки поникли, разлохматившись в паклю.

Если что-то и отличало пери от других демонов, так умение чувствовать лишённых тоньше, чем кого-либо. В конце концов, от людей и их крови зависел их Дар. Любые человеческие слабости, любые страхи лежали перед высшими демонами, как на ладони – загляни им в глаза, бери и пользуйся. В бездонно-голубых глазах Богданы, ясных, как весеннее небо, читалось одиночество ребёнка, так и не познавшего радости детской игры.

Ребёнка, которым Гела когда-то была сама.

– Не знаю, что это такое, но уж точно не особа королевской крови, – протянула она, – Ну, и откуда же оно взялось? Может быть, поздороваемся с ним? Ау, чудище, ты к нам из зазеркалья?

Насмешливый тон её удивил Богдану. Та вдруг хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Звук получился мокрый и сопливый.

– Ты чего, с ума сошла? Это же я! Богдана Александра! Великая княжна!

– Не верю тебе, чудище, не верю. Какая же это княжна, если воет, как вурдалак? Может быть, её заколдовали?

– Врёшь! Дурочка! – засмеялась девочка, – Ну, и как ты меня расколдуешь? Ты что же, ведьма?

Если бы ты только знала, маленькая лишённая.

– Может быть, – загадочно улыбнулась Гела, – Но расколдовать себя чудище может и само. Если только научится превращаться в настоящую маленькую донну...

– Ого! А это как?

Крючок сработал. В первый день Богдане удалось объяснить если не большую часть публичного этикета, то хотя бы половину, и это можно было считать точкой отсчёта. Работа закипела; медленно, с игрой и шутками, Гела объясняла про осанку, книксены, правильные улыбки, походку и владение столовыми приборами. Скоро на учебной доске появился список, в котором крупным почерком шли следующие пункты:

1. Феодорская донна всегда держит руки, ногти, кожу и одежду в чистоте.

2. Феодорская донна прилежна, спокойна и рассудительна.

3. Феодорская донна никогда не позволяет себе повышать голос, кричать и топать ногами.

4. Феодорская донна никогда не говорит с доном первой.

– И тогда я буду настоящей донной? – уставилась на неё Богдана, – И все будут меня слушаться? Даже доктор?

– Э-э, здесь, пожалуй, внесём пометки, – смутилась Гела и быстро вписала:

5. Феодорская донна всегда уважает старших.

На предписанной роли княжны выезжали почти все её воодушевляющие призывы. Будь она хорошей гувернанткой, не стала бы кормить тщеславие маленькой лишённой, но иначе бы Гела застряла во дворце на несколько лет. Манеры девочки со временем слегка улучшились, и спустя время она даже начала здороваться с прислугой. Но если с этим был хоть какой-то прогресс, то дурной нрав и капризы остались прежними, – и мало-помалу Гела начала подозревать, что причиной тому не воспитание.

Время шло. Она наблюдала. Не открыто – вполглаза, остерегаясь слишком сильно приближаться к ребёнку. А может быть, и ждала чего-то – ответов, что обыкновенно всплывали на поверхность сами, но не в этом случае. Если до разговора со стариками она и подозревала нечто странное, то теперь убедилась: болезнь ребёнка отравляла не только её организм. Приступы, кашель, даже слабость Гелы от каждого прикосновения к девочке... Факты налицо, но стыковались они криво и неточно, и ей до последнего не хотелось предполагать худшее.

Допустим, это действительно ха-келлин. Жуткие чары из незапамятных времён. Ещё никогда она не сталкивалась с магией Старейшин и даже не представляла, как проверить сплетение заклинаний такого уровня. Значит ли это, что один из них добавляет свою кровь в пищу девочке? С безопасностью во дворце швах, это очевидно, но не могут же лишённые быть настолько дураками. К тому же, Гела видела слуг, регулярно пробующих еду княжны. Но каким ещё путём насылать такие чары?

Да и течение болезни, если подумать, не похоже на проклятие. Судя по рассказам дядюшки, Богдана давно должна была превратиться в ужасный гибрид, но пока ещё оставалась вполне себе человеческим ребёнком. Может быть, это ошибка, и выкачивание чар ей просто мерещится? Мало ли, недосып или тревоги, а то и отголоски тюремных времён. Она бы проверила ещё раз, в редкие свободные минутки... Только скоро исчезли и они.

В пятницу, девятого октября, дверь в её крохотную комнатку хлопнула, и внутрь вихрем ворвалась донна Баттари.

– Вот вы где, донна! Как вас?

– Палома, – недовольно буркнула Гела. Чужому вторжению она не обрадовалась: повезло, что припрятаны под одеждой уши и хвост. Впрочем, раздражение её Баттари проигнорировала – и принялась по-хозяйски прохаживаться по комнатушке.

– У меня срочное поручение от Раду- то есть, Его Величества. Надеюсь, вы помните, что за праздник ждёт дворец в понедельник?

– День вознесения, кажется?

– Вознесения Святого Влада, основателя династии! Запоминайте, если не хотите лишиться подданства, – сверкнули карие глаза. – Словом, вы понимаете, это будет важнейший день для двора и свиты. По плану Его Величество будет принимать благословение от Преларха, а после отправится смотреть парад на Карлплатц...

– Меня уведомляли, – у неё начинала болеть голова. – Какое отношение эта суматоха имеет к детскому крылу?

– Самое прямое, милочка. Видите ли, девочка примет в параде непосредственное участие.

– Великая княжна?

Сбитая с толку, она остановилась, убедившись, что расслышала правильно.

– Прошу простить, но когда вы в последний раз видели Её Высочество? Она же совершенно не готова даже к балу, не говоря о выездах! А её здоровье? Разве доктор одобрил идею?

В два счёта графиня оказалась нос к носу с Гелой. Железной хваткой донна Баттари стиснула ей локоть.

– Канцелярия сообщает, в народе поползли нехорошие слухи. Вообразите себе, все только и судачат, что девочка при смерти, трон вот-вот падёт, а Феодорию передадут в руки таманскому отродью. И, если вы не желаете это подтверждать, – отчеканила она, – То сделаете всё, чтобы не посрамить честь короны!

– Её Высочество сделает это за меня, – всё ещё потрясенная, фыркнула Гела. Снова сплетни. Какая ирония, благодаря им она оказалась здесь, а теперь... – Её состояние только добавит пищи для разговоров!

– Иначе слухи...

– Слухи ходят о разном. Говорят, Его Величество коротает ночи на могиле своей жены, а канцлер уже примеряется к трону. Двор будет опровергать каждую нелепицу?

– Прекратите дерзить!

С явным усилием графиня удержалась от пощёчины: свободная рука у неё дрогнула.

– Вы здесь только благодаря рекомендациям, – зашипела она, – И тому, что пока способны сладить с ребёнком, хотя к вашим умениям у меня вопросы. Ума не приложу, как вы работали у виконтессы, иначе знали бы, что значат слухи для людей нашего круга! Сегодня они пьедестал, готовый возвысить до небес, а завтра эшафот! Люди верят в то, что слышат, и если о наследнице говорят дурно, они будут верить в слабость короны!

Тут донна Баттари, наконец, отпустила её локоть и отряхнула руки.

– И я не позволю этим недалёким судачить о моей семье!

Злость явственно кипела в ней, подкрашивая некрасивым румянцем впалые щёки. Проклятье, подумалось Геле. Мало того, что она всё ещё не выяснила, что за напасть преследует девочку, теперь времени на дело станет ещё меньше.

– Как бы то ни было, Его Величество ясно дал понять, что хочет представить Богдану народу, – продолжала графиня, – Вы должны подготовить её, и побыстрее.

– Всё ещё не понимаю, каким чудом это может получиться. И к чему подготовить?

– Многого не нужно. В день вознесения Его Величество всегда обращается к подданным и клянётся защищать Империю. Двор надеется, что и девочка сможет повторить клятву.

– Стало быть, обращение к народу? К многотысячной толпе?

– В семь лет каждый Дракулешти выходит в свет! Так было со мной и с моим дражайшим кузеном, и девочка исключением не станет!

– Вы себе представляете-

– Более чем. Она безусловно enffant tierrible, но будь вы благоразумнее, уже добились бы результатов! Теперь мы будем пожинать плоды вашей безалаберности, – донна Баттари едва заметно закатила глаза. – Публика ожидает идеального исполнения, донна Палома. Вы понимаете? Идеального!

Идеального, когда княжна и хорошо-то себя не вела. Прекрасно.

– Сделаю всё, что в моих силах, – выдавила кислую улыбку Гела, но получился угрюмый оскал.

Итак, сегодня на календаре было двенадцатое октября. В наличии – два часа до сборов и призрачный шанс на удачу. Уже одетая в расшитое бисером голубое платьице, будущая императрица зевала за учебным столом.

– Зачем мне ехать к каким-то подданным? Кто это вообще такие?

– Те, кто однажды будут служить вам, как служат вашему papa. Когда-нибудь они назовут вас своей императрицей.

– Так это будет когда-нибудь, – протянула Богдана, – А ехать надо сейчас. Да ещё и учить эту ерунду!

– Не ерунду, а клятву Драконов, – вздохнула Гела и обратилась к столу. – Начнём же, Ваше Высочество.

Вместо правил этикета сегодня на доске висел листок со словами церемониальной клятвы. В пятницу они выучили не всё, и Богдана неразборчиво начала бубнить:

– Внемлите же, я Дракон Дракулешти. Меч мой – серебро, щит мой – Всевышний...

– Дальше?

– Да защитит он народ мой и покарает врагов! Да воссияет Империя и сокровища её, умы и сердца её детей! Да расцветёт Ди...

Тут девочка запнулась и взглянула на доску. География названий, хоть убей, никак ей не давалась.

– Ди-сан-фи-я в серд-це... Се-ре-бро Лена...

– Левена. Не торопитесь.

– ...Хле-ба На-йя-ра и бух-ты Ари-зо-на-

– Нет, это никуда не годится, – мрачно оценила Гела, – Значит, будем учить иначе. Повторяйте за мной, Ваше Высочество.

Сняв листок, она убрала его в ящик стола. Застигнутая врасплох, Богдана скривила гримаску.

– Но я ничего не помню! А ну отдай! Дай повторить!

– Пункт номер три. Феодорская донна не кричит, – невозмутимо напомнила она. От крика девчонки спокойствие её заколебалось сильнее, чем обычно. Нервы Гелы уже давно были на пределе, но если сейчас случится истерика...

– К чёрту донн! Я наследница престола, кха-кха! Немедленно отдай листок, ты!

Вскочив, как неуклюжий кролик, княжна мигом оказалась по её сторону стола и дёрнула дверцу. Рука её ловко сунулась и задела Геле пальцы. Тело прошибло болью, словно ударом тока. В голове вспыхнуло ослепительно белыми искрами.

– Ай, чёрт-

– Отдай, говорю! Я приказываю! Это приказ!

– Так вы н-не запомните ни слова, – чудо, что она всё ещё могла говорить. В желудке мерзко заворочалась тошнота. – Н-на Карлплатц подсказок у вас не будет...

– Ну и ладно! Захочу, вообще никуда не поеду! Доктор говорит, я очень-очень больна! Сегодня же расскажу papa, как ты меня мучаешь!

– Рассказывайте! – не выдержав, гаркнула Гела, – Мне всё равно! Ваш papa будет только рад узнать, что вы не готовы к выезду! Как он будет гордиться наследницей, которая и двух слов не свяжет!

Проклятье. Она сразу пожалела, что сорвалась. Богдана явно ждала её злость.

– Ага! Ещё и кричишь! Скажу papa, завтра же полетишь в Риффенсдаг! Кха, кха-

Сухой кашель перебил её тираду, и княжна согнулась пополам в приступе. Маленькое личико её покраснело от натуги; пуговицы голубых глаз светились гневом и болью. Неестественно яркие, они блеснули насыщенной синевой в солнечном свете...

Крошечные зрачки внезапно начали вытягиваться, становясь узкими, как кошачьи. Так, как она видела в Килике тысячу раз.

– Я Дракон Дракулеш- кха, КХА, КХА!

Собственные радужки опалило огнём. Всё равно. Зов встрепенулся, откликнулся зверем на другого зверя, ещё слабого. Разум отказывался верить, но зрение не врало: слишком знаком этот безумный, захваченный чарами взгляд. Она повидала достаточно чужих заклинаний, но это...

Древнее проклятие Гела видела впервые – и не находила в себе сил оторваться. Так замирают перед неизведанным ужасом незадачливые первооткрыватели. Сознание плыло, разваливалось на части, как гниющая плоть... Магию тянуло из тела сосущей воронкой.

Нужно остановить это, набатом застучало в голове. Немедленно, иначе тебе конец!

– Хватит! – рыкнула Гела и тряхнула головой, сбивая ауру чар. Закрыла глаза, посчитала до десяти, на феодорском и на таманском. Поток, сосущий из неё силы, слегка утих.

– Вы злитесь не на меня, Ваше Высочество, а только на себя.

Слова явно сбили Богдану с толку. Гнев её сменился замешательством, и светлые бровки свелись к переносице.

– Это ещё почему? Ты заставляешь меня-

– Вы боитесь, – с трудом выдохнула Гела, – Потому что даже не знаете, на что способны. Вы Дракон Дракулешти, дочь своего отца. Гордость и надежда Империи. Разве Драконы боятся какого-то кусочка текста?

– Неправда! Ничего я не боюсь! Кха-кха-кха!

Кошачьи зрачки стали с толщину игольного острия. Не думать, не думать о причинах... Сейчас ей нужно успокоить ребёнка, так? И, кажется, она знает способ.

– Только я... Кха-кха... Без листка... Совсем ничего не помню, – тихо и как-то стыдливо призналась Богдана.

– Он нам и не понадобится. У нас проблемы с областями Империи, так? Повторяйте за мной.

Пошатываясь, она присела перед девочкой на корточки. В голове плыло цветными пятнами. Из последних сил Гела замычала тихий мотив:

– А в Дин-Софии замки золотые, жандармы лихие, в карты шалят...

Удивлённая, маленькая княжна так и открыла рот.

– Чего это ты запела?

– Разучим карту Империи по-своему, – подмигнула она девочке. Песня пошла, полилась натужной мелодией с губ: – А в Армьезоне мёртвая зона, бьют там невольных, спать не велят...

– О! Дин-София, Армьезон, ага! А ещё?

Развеселая песня захватила Богдану, и гнев её как рукой сняло. Зрачки постепенно скруглились, и сосущее чувство оборвалось, как будто у насоса закрутили вентиль. Пение сняло кашель, как лекарство, бледные щёки княжны разрумянились от звонкого смеха. На секунду отчаянно захотелось верить, что всё её задание – дурной сон...

Иная песня даст поболе, чем твои книжонки.

– Меряться станем мы кандалами, ай, да вся Империя – демону тюрьма!

– Ура! – завизжала Богдана, – Я запомнила! Запомнила! Как же здорово!

– ...Что ещё за пение? Я не ослышалась?

К её ужасу, дверь распахнулась, и в комнату, нервно кутаясь в шаль, зашла донна Баттари. Светло-серое платье её шуршало, как тяжёлая штора, поднимая в утреннем воздухе армию танцующих пылинок. Вслед за ней семенила Милица с целой армией служанок; в руках их уже были наготове гусарская курточка и сапожки.

– Боюсь, мы всего лишь громко говорили, – поспешно выдавила из себя Гела вежливую улыбку. – Урок закончен, надо полагать?

– Девочке пора собираться. Богдана, иди в спальню, – приказала графиня, и та, понурая, подчинилась, сразу окружённая слугами. От беззаботной радости не осталось и следа. Гела остановилась в проёме и совсем не изящно оперлась на дверной косяк. Остатки тошноты никак не уходили, и плевать, что подумает Баттари.

– Кажется, вы предупреждали, что у нас будет больше времени?

– Срочные изменения в плане, – поджала губы та, – Вам разве не сообщили? На Карлплатц настоящее столпотворение, и Нестор принял решение, что кортежи Её Высочества и Его Величества разделят. Мало ли, кто окажется в этой толпе! Дай Хоа, чтобы они успели с процедурами проверки, ведь патрикий уже прибыл...

– Мне казалось, о таком предупреждают по телефону, – добавила Гела и нахмурилась. К чему эти перемены в последний момент?

– Если бы! Телефонная связь всё ещё не работает. Всевышний знает, что там стряслось, – вздохнула графиня. Пронзительный голосок вдруг перебил её криком:

– Не трогай меня! Убери свою дурацкую шапку! Кха-кха-кха!

Она была почти готова. Служанки застегнули пуговицы курточки на детской груди, льняные кудри собрали в тугие косы крест-накрест на затылке. Макушку великой княжны ждал гусарский кивер с внушительных размеров двуглавым драконом. Милица предприняла ещё одну попытку его надеть, за что получила злобный тычок:

– Убери, говорю! Она мне жмёт!

– Оставьте, – вмешалась Гела. Не хватало ещё одного приступа болезни... или чего бы то ни было иного. – Дайте девочке привыкнуть хотя бы к куртке.

– Поразительное попустительство, – донна Баттари не упустила возможности её уколоть. – Не удивлюсь, если мне придётся проверить готовность девочки к параду лично. А почему вы, собственно, всё ещё здесь? Кажется, больше ваши услуги не нужны.

– Ах, я...

Тонкие пальцы графини сжались на паутинке шали, хотя наверняка предпочли бы её шею.

– Да и в храме вам, как прислуге, делать нечего. Я лично провожу девочку, – процедила она, – Идите, вы свободны.

– ...Но я хочу идти с Гелой!

Молнией фигурка в гусарской курточке оказалась подле неё. Богдана снова схватила её за руку, второй раз за день, но иначе, с отчаянием утопающего. Тонкие пальчики горячо, жалобно стиснули её ладонь.

Только не это.

– Не уходи, Гела!

Чудовищно яркая боль прошила виски, грудь, скрутила желудок в узел. Завтрак стал стремительно подниматься к горлу.

– Извините, мне пора, – пробормотала Гела.

Выдернув руку из детской хватки, она схватила пальто, ринулась из дворца наружу – и рухнула на колени прямо у ближайшего куста.

Рвало её долго. Мучительные позывы выворачивали наизнанку, и казалось, будто тело ударило особенно сильным боевым заклинанием. Отдышавшись, Гела припала лбом к мёрзлой земле. Холод приводил в чувство, собирал рассыпанные мысли обратно на полки разума.

Итак, хватит не верить очевидному. Если это не проклятие, то что тогда? Как ещё человек способен отобрать у демона его магию? Отчасти это было уродливым зеркалом тому, как сама Гела пила кровь, отнимая жизненную силу у жертв. Теперь она была жертвой, подпитывая ребёнка – или нечто в нём – поневоле. И это, похоже, работало: кашель, в конце концов, остановился. Пусть другие симптомы пока не заметны, но итог у девочки один...

Медленная и мучительная смерть. За которой её и послали наблюдать, как послушного надзирателя.

Значит, это план Круга Старейшин? Знала ли об этом мать? Тогда почему не предупредила?

Нет, что-то здесь не складывалось. Тошнота отпустила, и она поднялась, прошлась дальше вглубь дворцового парка по аллее, ведущей к маленькому ботаническому саду. Не то, чтобы она успела хорошо исследовать сам парк, но здесь, среди редких растений и клумб, куда весной посадят экзотические цветы, ей, как и им, чужакам, дышалось вольнее.

Сад, даже зимний, ей нравился. Во многом потому, что остальные слуги как будто остерегались туда заходить. Среди голых клумб и краснеющих, как окровавленные копья, стволов надийярских ясеней темнела пышная крона сиреневого дерева, занесённого снегом. Под ним виднелась маленькая скамья, и Гела села, заметив, что вокруг ни пятнышка чужих следов. Здесь вообще было ни души – ни слуг, ни гвардейцев, готовящихся к выезду. Только она и догадки в её голове, одна тревожнее другой.

Она выудила трубку из кармана пальто и закурила. Если это действительно ха-келлин, то чьё? Будь это общим планом Круга, мать наверняка посвятила бы её в планы. О таком не умалчивают – тогда она знала бы о мерах предосторожности. Или это дело рук кого-то одного? В каждом Доме всегда находилась пара-тройка жадных до власти демонов, готовых сместить текущего Старейшину. Внутри Круга случались распри, и горе тому, кто станет марионеткой в руках верхушки...

Во имя Тиамат, зачем её впутали в эту тайную игру?

– ...обязательно сейчас?

Вздрогнув, она обернулась. В саду по-прежнему никого не было; чуткий слух донёс чьи-то разговоры издалека. Тот, что говорил больше, явно выпрашивал какую-то помощь.

– Заказчик настаивает. Пожалуйста, ты же сам знаешь...

– Мы можем не успеть, – возразил второй. – Знаешь же, у меня без того проблемы на службе. Хватит пользоваться Штефаном и его слабостями!

– Но он говорит, что времени достаточно! Ради Всевышнего, он ездит, как гонщик!

– Штефан назначен к государю, идиот! Ты хоть представляешь, что будет, если мы не найдём замены?! Голова с плеч полетит моя, не его! И плакали твои поездки!

Послышался тяжёлый, вымученный вздох. За ним совсем тихая, уже неслышная перебранка шёпотом, с обрывками, смешавшимися со свистом ветра... И вдруг – звон ключа, переданного из рук в руки.

– Полчаса, не больше. К полудню он должен быть на месте!

– Тысяча благодарно-

– Тихо! Штефан в ангаре, остальным ни слова. И проваливай, поскорее!

Последним, что она уловила, был стук шагов, но как назло – ни одной фигуры поблизости. Ни силуэта среди тёмных стволов. Что могло происходить? По речи ей показалось – гвардейцы, но она не видела ни намёка на чёрные мундиры. Нехороший разговор, с липким послевкусием тревоги.

– О, донна Палома! Предаётесь дурным привычкам?

От неожиданности она чуть не выронила трубку изо рта. Перед ней стоял Аппельбаум, сморщив в улыбке обвисшие брыли.

– Я... Надеюсь, это останется между нами в секрете...

– Разумеется, – добродушно усмехнулся он. – Однако мой вам совет, не дымите возле этой сирени. Вам, часом, не удалось её повредить?

– Нет, но... Постойте. Я нарушила какой-то из имперских протоколов?

– Что вы, что вы! Но вам стоит знать, что дерево особенное, – Аппельбаум глянул вверх на крону, блеснув бельмами пенсне. – Его посадили в год, когда матушка нашей питомицы, Её Величество Императрица, умерла в родах. Признаться, на этой скамье позволено сидеть только Его Величеству...

Проклятье.

– ...Но, как говорится, nuolla reguila sine exceptone, – лукаво добавил он.

– Язык Древних?

– Вижу в вас даму, достойную высшего света. Должно быть, графиня Баттари вами довольна, – сказал он так, что Геле захотелось прыснуть в ответ. – А, собственно, о ней-то и речь... Я как раз вас повсюду искал. Идёмте, посмотрим на зрелище вместе.

Любезно дождавшись, пока она приведёт в порядок юбки, он направился прочь из сада.

– Стало быть, благословение уже началось?

– Только что, – доктор достал свои странные часы и сверился со временем. – Если мне не изменяет память, служба длится не так долго. Тем более здесь, в домовом храме. Хвала Всевышнему, канцлер не стал настаивать, чтобы ребёнка везли ещё и в Собор Спасения.

– Так это идея канцлера? Странно, что Его Величество не стал спорить.

– Между нами говоря, я сомневаюсь, что это возможно, – мрачно произнёс Аппельбаум, – Вот что случается, когда члены правительства вхожи в семью, н-да. А ведь я настоятельно рекомендовал не подвергать девочку стрессу, но кто же послушает простого лекаря...

Показалась белоснежная дворцовая церковь, тускло блестящая золочёными куполами в бледном утреннем свете. Кругом вывесили ленты и феодорские флаги; в вазонах стояли белые пионы, трепетавшие на сыром ветру. К открытым дверям вела длинная дорожка, мощёная, как и всё в дворцовом парке, зеленовато-серым армьезонским гранитом, и вдоль неё, точно оловянные солдатики, выстроились гвардейцы, блестя начищенными дулами ружей.

Интересно, те, чей разговор она услышала, уже присоединились к строю?

– Мы можем подойти ближе? – тихо поинтересовалась она. В полутьме храма показался гусарский кивер Богданы и светлое платье донны Баттари. – Графиня тоже там?

– Внутрь пускают лишь членов династии, – пояснил Аппельбаум, – И священника, конечно. Смотрите-ка! Неужели Преларх Амвросий совсем плох?

Тихое пение послушников позволило тем, кто был внутри, склонить головы, и она заметила золотую рясу священника. Тяжёлый трилистник покачивался на тощей груди. Какой молодой... Лёгким движением он осенил трилистным знамением лоб маленькой Богдане.

– Патрикий Лукиан один из лучших, – доверительно сообщил ей доктор, – Говорят, он может стать следующим Прелархом, если это одобрит экллезиархия. Наш дорогой Милош потратил уйму времени, чтобы разместить всю его свиту... А, только его помяни, вот и он!

Послышались торопливые шаги, и к их дуэту присоединился дворецкий. Даже растрёпанный от спешки, Милош Качински выглядел безупречно в своём парадном сюртуке. Белоснежная рубашка, впрочем, только подчёркивала его странную бледность. Под глазами молодого мужчины залегли тёмные круги, и веки, как вуалью, оттенило паутинкой синих вен.

– Выглядите неважно, – не сдержалась Гела.

– И вам не хворать, донна Палома, – вяло улыбнулся Качински. Дрожащей рукой он запустил руку в нагрудный кармашек пиджака, как вдруг тотчас же вытащил. Лицо его, точно несвежее молоко, скисло за миг.

– Не подскажете, который час? Увы, я оставил часы в комнатах.

– Без пяти минут двенадцать, друг мой, – проверил Аппельбаум. – Донна права, вид у вас воодушевляющим не назовёшь. Всё в порядке?

– О, безусловно. Я лишь беспокоюсь за Её Высочество...

Ложь, шепнул Зов. Посмотри, как бегают его глаза.

– ...Говорят, толпа на Карлплатц взбудоражена. Не удивлюсь, если там собралось пол-столицы!

– Похоже, для второго укола времени не останется, – пробормотал Аппельбаум, – Нашими молитвами, да – ох, а это ещё кто?

Резкий визг шин перебил пение. Прямо в толщу чёрных панцирей Дауэров, окруживших храм, со скрипом влетел ещё один. Выражение лица Качински изменилось до неузнаваемости: словно гигантский груз свалился с его плеч. Губы его шевельнулись, и Гела считала беззвучную фразу «наконец-то».

– Всевышний милостив. Теперь мне пора...

– Поздно! – шикнул на него Аппельбаум, – Его Величество уже выходит! Ждите, ведь это вы принимаете церемонию!

Загремела музыка, и сумрачная тьма свода храма рассеялась, выпуская наружу графиню Баттари с Богданой. Белокожие, золотоволосые, в своих парадных одеждах они походили на старинных кукол из антикварной лавки. За ними, точно страж, ступал высокий, широкоплечий мужчина в мундире и короне с височными подвесками. Сотни раз она видела его на монетах и кварц-проекциях, но реальность всё равно оказалась иной. Понурый, немного растерянный, казалось, император Раду V был не здесь. Мысли его блуждали где-то далеко, пока он механически, как автоматон, следовал за дочерью.

Что сказал бы он, узнав, что ребёнок обречён? Оставил бы последние надежды? А может быть, он так печален, потому что давно сдался?

Почему я вообще забочусь о чувствах лишённых, зло подумалось ей. Вся эта семейка – настоящие, живые потомки Влада Колосажателя! Всё их мимолётное счастье насквозь пропитано кровью демонов, пока её собственная семья прозябает в нищете, боясь облав.

Пусть наслаждаются жизнью, пока могут, злорадно заурчал внутри Зов. Всё равно это ненадолго.

– Гела! – вдруг оглушительно закричала маленькая княжна, – Я держалась молодцом, скажи? Все пять пунктов! Ты видела, видела?

Запыхавшись, она понеслась к Геле со всех ног. Кивер трясся на её маленькой головке, как нелепая колба.

– Вы прекрасно справились, Ваше Высочество, – прохладно бросила Гела. В другой раз она бы снова напомнила про пункт три, но графиня Баттари уже метала глазами молнии в её сторону. Ни к чему доставлять ей удовольствие и отчитывать девчонку у всех на глазах.

– Стало быть, пора готовиться к отъезду. Будем повторять клятву, или вы всё помните?

– Конечно, помню! – и Богдана задрала носик, – Драконы – не слабаки!

Голос у неё, несмотря на напускную горделивость, немного дрожал. Поверх её светлой головки Гела заметила тонкую, почти призрачную улыбку на губах государя. Даже не удостоив её кивком, он и донна Баттари направились прочь, вдоль рядов гвардейцев. Безмолвными тенями за ними следовали монахи в чёрных клобуках.

– Экклезиархи, – шепнул Аппельбаум, – Сейчас будут благословлять гвардию.

– Ах, это совершенно ни к чему, – нахмурился Качински, – Медальоны можно раздать и после. Чем дольше задержится кортеж, тем хуже для Его Величества!

В руках монахов замелькали какие-то мелкие вещицы. Она пригляделась: обычные армейские медальоны, такие она видела множество раз у солдат. Правда, на крышке была другая гравировка – не двуглавый дракон, а эмблема гвардии, змея, кусающая себя за хвост.

– Благословение Его Величества и церкви Хоа почётно для всякого гвардейца, Милош, – пожурил доктор, – Смотрите, даже дворцовая охрана хочет получить свой!

Один из гвардейцев, запыхавшись на бегу, обошёл строй напрямик к государю. Императора сюрприз нисколько не смутил. Усмехнувшись, он забрал у экклезиарха медальон – и лично вручил наглецу.

– Не припомню его среди охранников, – нахмурилась Гела. Качински побледнел до нездоровой зеленцы.

– Ах, это Штефан, сегодня его назначили водителем Его Величества. Должно быть, поэтому он торопится...

Штефан?

– Что ж, это ненадолго, – хохотнул доктор, – Наш лейтенант, кажется, готов поменять его планы. По-моему, кортеж уже готовит другое авто.

– Papa!

Звонкий крик княжны разрезал воздух. Только сейчас стало заметно, что под общую шумиху император исчез в чёрной стае Дауэров. Очень быстро, один за другим, они наполнились гвардейцами. Распрощавшись с экклезиархами и патрикием, Раду Дракулешти сел в один из автомобилей – и кортеж, взвизгнув шинами, унёсся прочь.

– Papa!... – пискнула Богдана, тут же расстроившись. – Но как же я?!

– Вы встретитесь с ним на Карлплатц, Ваше Высочество, – утешила Гела. Остальные, впрочем, спокойными не выглядели. К ним стремительно приближались графиня и Петку; улыбка сошла с лица Аппельбаума, как не было.

– Кажется, у дворца опять форс-мажор, – пробормотал он, – Донна выглядит недовольной. А вот Нестор, похоже, в ярости...

– ...Неслыханный бардак!

Если бы визг донны Баттари мог бить стёкла, дворцовая церковь уже осталась бы без витражей.

– Поверить не могу, что авто для Его Величества оказалось не готово! – возмущалась она, – А ведь только два автомобиля полностью проверены детекторами пери! Нестор, я буду жаловаться на вас лично, помяните моё слово!

Чёрная туча, обычно называющаяся лейтенантом Петку, только скрипнула зубами в ответ. Гела уловила его тяжёлый взгляд, на секунду задержавшийся на дворецком.

– Почему ты не посадил меня с papa? – возмутилась Богдана, и она даже не стала ругать девочку за нарушение пункта пять. Слишком подозрительно стали сгущаться краски.

– Вы поедете в другом авто, – ледяным тоном произнёс Петку, – Дауэр оказался недостаточно чист. Пара минут, и мы подготовим ваш кортеж, Ваше Высочество.

– Но я хочу ехать с papa! Кха-кха-кха...

– Ради Всевышнего, Богдана, – донна Баттари схватила её за руку, и девочка тут же стала брыкаться. – Успокойся немедленно! Ты поедешь со мной, и только попробуй вести себя дурно!

– Не хочу с тобой! Ты злая! Хочу с Гелой!

Подъехал Дауэр, и Богдана всё-таки вырвалась из тётушкиной хватки. Рванув к Геле, она ухватилась за юбки её голубого платья. Ох, зачем...

– Я не могу, Ваше Высочество, – занервничала она. – Персонал остаётся во дворце, и я с радостью дождусь вас обратно.

– Нет, ты поедешь со мной! Садись, и немедленно!

Сырой ветер взметнул льняные кудряшки, открыв бледное личико. Отсвет тусклого, скупого солнца мазнул по лбу и векам, и в глазах девочки... Зрачок, ещё недавно круглый, опять начал вытягиваться.

Снова?! Нет, нет...

– Я приказываю!

– Ради Хоа, не упрямьтесь, дорогуша, – улыбнулся Аппельбаум поверх пенсне, – С вами девочке явно спокойнее. К тому же, кто, если не вы, готовил её к речи?

– Садитесь, донна, – услышала она приказ Петку, – Приказы Её Высочества обжалованию не подлежат.

– Конечно, конечно, – судя по состоянию девочки, спорить правда не стоило.

Выбора не было. Она окинула взглядом белые башни Домнитор Пелеш, вонзавшиеся в серость облаков. Толпу гвардейцев и Петку, командующего отправкой авто... Гела села в салон, поправила платье, чтобы кисточка хвоста не показалась наружу.

Предчувствие дурного не покидало её. На переднее сидение сели двое в чёрных мундирах и приказали шофёру:

– Карлплатц! – и автомобиль тронулся, выезжая за ворота дворца. В боковые зеркала Гела поймала взглядом ещё две машины. Мелькнули мундиры, люди, серебряные дула ружей...

На зеркале качнулась крохотная тень: медальон. Серебряный змей отчаянно кусал себя за хвост, застыв в вечном движении.

– А мы уже в столице? – Богдана тут же припала к окну, впервые видя мир вне дворца. – А там будет много людей? А Карлплатц далеко? Кха-кха-кха-

– Почему свернул не туда? – нахмурился один из гвардейцев, но шофёр невозмутимо продолжил поворачивать руль. Глаза его в зеркале показались Геле стеклянными, но мало ли...

– Штефан! Ты что, не слышишь?!

– Кха, кха, КХА!

Ещё поворот, и машину завалило на лихом вираже. Дауэр вывернул с Имперского проспекта, срезал путь через узкие улочки. Что-то не похоже на путь к Карлплатц, нахмурилась Гела. Столицу она помнила прекрасно, и ни одна дорога отсюда не вела к площади Карла II.

– Извините! Куда мы едем? Девочке плохо, нам стоит поторопиться!

– Штефан знает путь, донна, – вдруг глухо ответил один из гвардейцев. Голос его изменился, потускнел, словно принадлежал не молодому парню.

Медальон угрожающе покачивался над зеркалом, как маятник часов. Тик-так, тик-так.

– Её-то выпустим, – пробормотал второй гвардеец, – Что ж ты раньше не сказал, не брали бы. Баба лишний свидетель-

– Пристрелим, если надо!

– Гела, где мы?! – завизжала в ужасе Богдана, округляя глаза, огромные, как два блюдца. Замелькали особняки, утлые дворики, покрытые копотью лица... Алыми языками взметнулись на ржавых крышах ошметки феодорских флагов. Хвост под юбкой инстинктивно прижался к ногам, кровь забурлила от страха и волнения.

Что происходит?!

– Остановите машину! – рявкнула Гела, и на неё тут же уставилось ружейное дуло:

– Примолкни, если хочешь жить! Хватит с нас власти Драконов!

– А-А-А-А! Ружьё! Кха, кха, Гела, мне-

– Заткнись, мелюзга, – механическим голосом проскрипел шофёр, – Не то сдохнешь, как подзаборная псина!

– За город, – приказал один из гвардейцев, – Будем диктовать её папаше условия!

Медальон неожиданно распахнулся, озарив салон ослепительно-белым светом. Внутри точно было нечто, зачарованное с редкой искусностью. Почти невидимое, но уловимое тем же, кто способен создать подобное. Нос уловил резкий дух серы, разум считал чары...

Детское тельце дрогнуло, и Богдану выгнуло под неестественным углом. Первая судорога, вторая... Разум её покинул, и маленькая княжна забилась в припадке, завыла бешеным зверёнышем.

– Остановите машину, немедленно!

– Тебе слова не давали, – усмехнулся в зеркало гвардеец, – Канцлер придёт, мы всю-то драконью шваль перережем! Натерпелись лизать таманам зад!

– Вы что, не видите?! – закричала Гела, – У нас в машине магический артефакт!

– Я... Ох, я... Mama! Мне так больно, mama!

У неё потемнело в глазах. Мир поплыл, завертелся, растекаясь и переливаясь деталями. Магию отчаянно тянуло, выдирая с мясом, как внутренние органы. Зрачки Богданы вспыхнули, как два жгучих угля, и радужки затянуло алым...

За доли секунд до неё дошло, что сейчас произойдёт.

– Штефан, поднажми! А ты успокой девку! – бросили спереди, но было слишком поздно.

– НЕМЕДЛЕННО ОСТАНОВИТЕСЬ! МЫ ВСЕ УМРЁМ!

Конвульсии усилились, и ребёнок перед ней... Больше не выглядел, как ребёнок.

Кабину сотряс оглушительный рёв. Детский рот расширился, в ряду молочных зубов прорезались две пары клыков. Бледные щёки вспыхнули, затрещали... С мерзким звуком рвущейся плоти на маленьких скулах прорезались вторые глаза, горя алым пламенем.

Богдана – нет, больше не Богдана – свернулась в комок, и из-под гусарской курточки вырвалось две пары рук. С хрустом ткань прорвали кожистые крылья.

– ДЕМОН! – заорал один из гвардейцев, – ШТЕФАН, СТОЯ-А-А-

Договорить он не успел.

Новорождённый демон с яростью впился клыками в его шею. Поднялись крики, вопли ужаса, визг тормозов... Гела мысленно призвала все силы, что ещё могла, и без раздумий, плюнув на треск платья, сбросила маскировку.

– УСПОКОЙСЯ!

– РР-РАХ! – рычало то, что было наследной княжной, и с упоением грызло шею гвардейца. До смерти испуганный шофёр утопил в пол педаль газа, но ненадолго. С силой Гела попыталась схватить демонёнка за шкирку, но не успела. Когти почувствовали кли – проклятые кли, вот же они, две железы по бокам!

– ОСТАНОВИСЬ!

Взвыл в предсмертной агонии шофёр и тут же затих. Горло его вырвали с мясом, языком и связками... Второй гвардеец, бледный, как смерть, вспомнил про ружьё и начал палить, но Гела с лёгкостью схватила дуло и скрутила его. Руку опалило пронзительной болью ожога...

– Демоны! Демоны!

– Зовите жандармов! – послышались крики прохожих. Машину гнуло, вертело, пока Богдана перебиралась на водительское сидение. Тело её, белоснежное, животное, росло в размерах, лохмотья гусарского мундира висели алыми тряпками. Как остановить её?! Первый, настоящий выброс магии страшен и неудержим!

Чары вырывались из неё вспышками огненных искр, поджигая обивку кожаных сидений. Началась пальба: засвистели серебряные пули, пробили капот, и Гела вдруг почувствовала запах бензина.

В последний миг она дотянулась, ухватила зубами демонёнка за шкирку...

И грянул взрыв. Ослепительный, огненно-жаркий, сжигающий всё на своём пути. Брызнуло и посыпалось осколками стекло, завопили кругом лишённые... Инстинкт включился: демонёнок в её зубах затих, и Гела прыгнула из горящей машины. Остатки платья вспыхнули. Щиколотки ударились о брусчатку, юбка увязла в луже... По губам потекло что-то горячее... Кровь?...

Чёрное завертелось с белым, смешалось в облаке выхлопных газов. Что-то загрохотало... Выстрелы? Она уже не понимала, чувствуя, как проваливается в обморок. Когтистая ручка ухватила её за два пальца, как утопающий за соломинку. Демонская – нет, уже человеческая, в крови. Над головой кружились чёрные шары дирижаблей жандармерии...

– Вызовите врача, – невесть кому прошептала Гела, – Врача девочке...

Свет окончательно исчез в её глазах, и она начала падать, и падала до тех пор, пока сознание её не поглотила тьма.