Дочь Тиамат

Октябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Нельзя, – грозит ему узловатый палец, – Больно, Берти.

Полный любопытства, он дёргает за ус ещё раз. И зачем отцу такие смешные усы? Густые, ржавые с проседью, как у моржа, да он и сам как морж – большой и сильный. Гогочет, и смех у него рождается где-то в глубине, под алым офицерским мундиром, грохоча, как в нутре военного барабана.

– Ты, маленький хулиган! Я тебе покажу, как шутить с капитаном Мандорфом!

– Дон капитан! – в детскую врывается адьютант и отдаёт честь. – Срочная сводка с фронта! Вызывают в часть-

Тёплые руки опускают его на пол, усы щекочат поцелуем лоб.

– Куда ты, pappa?

– Minn litten, – говорит по-левенски отец и заправляет ему за ухо апельсиново-рыжую прядку. – Папка идёт убивать тварей, чтобы они тебя не обижали. Смотри, будь умницей и не расстраивай маму. Обещаешь, Берти?

– Дон капитан!

Эхо, густое и звонкое, носится перелётной птицей в верхушках сосен...

– Дон капитан!

Как похож этот капитан на отца – не внешне, своими проклятыми усами, такими же пышными и подкрученными вверх. Посреди леса красная кокарда его фуражки светится, точно головка лесного дятла в листве. Слишком заметно, хочет сказать он, попросить снять... Только алый цвет – часть офицерского мундира, кто ж от него избавится по своей воле.

– Лейтенант Мандорф!

– Здра– жла– ...

– Вольно, – глаза у капитана бегают, неспокойные, полные тревоги. – Слушай-ка сюда, лейтенант. Разговор есть. Чай, с Его Высочеством служишь, знать должен... Слышал, ты парень вроде глазастый?

Мимо проходит молодой, ещё князь Раду Дракулешти, смотрит искоса на зарождающийся разговор. Его сопровождает группка таких же молодых офицеров, только вылетевших из стен военной академии. Один из них замечает Мандорфа и хохочет:

– Конечно, глазастый! У земли любую тварь увидит, да только с ней и сразится! Вы на муравьёв охотиться будете, Ваше Благородие?

– Вот я тебе!.... – багровеет лейтенант Мандорф, готовый начистить морду обидчику. Кулаки чешутся, и плевать, что здесь старший по званию. Первый полк после академии, первые манёвры... А насмешки те же, что и в столичных казармах – за рост и левенскую породу.

– Что ты там пищишь, litten?

– Угомонились, оба! – прерывает их капитан, – Отставить вольности! Петушиные бои оставите на потом.

Только не будет никакого «потом». До момента, разделившего его жизнь на до и после, чуть меньше получаса.

– Поговаривают, завелась тут магическая дивизия. Ты демонов-то видел, лейтенант? Появляются из ниоткуда и давай шпарить... У вас в лазарете есть парочка попавшихся в их лапы, а?

– Есть, Ваше благородие, – Мандорф напрягается. Представление о боевой магии он имеет смутное и очень нехорошее. Обугленные кости пострадавших говорили сами за себя.

– Самая гадская гадость эти демоны, – ворчит капитан. – Хуже любых огнемётов, помяни моё слово. Кто и способен спалить наш полк до угольков, так эти сволочи. Даже не вздумай с ними церемониться! Пожалеешь, и позавидуешь мёртвым!

В голове крутятся винтики, поднимают все знания о ведении боя с чудовищами. Мандорф считает, сколько патронов с серебряными пулями осталось в запасе.

– Вопросы есть?

– Нет вопросов, Ваше благородие.

– Тогда на позиции, лейтенант. Тварей устранять без моих команд. Наткнёмся на них, живыми не выйдем. Гляди в оба, парень.

Вспышка... Окоп, быстрый манёвр в боковые траншеи. Князь Раду, ведущий за собой весь полк в свою первую атаку. Темнота... Твердое намерение доказать, что он стоит большего, чем насмешки. Капитан хочет в него верить. Поверил бы отец?

Шаги, осторожные, выверенные, поодаль от полка – словно он и правда охотник. Тень, сотканная из самого воздуха, возникает в лесном овраге и медленно приближается к наследному князю. Мандорф единственный, кто её замечает – сам привык к таким небольшим габаритам.

Это девчонка. Маленькая таманка, по виду чуть старше его, отметившего двадцать вторую зиму. Совершенно нагая, и от вида её тело обжигает острым, дурным желанием. Много ли видел он до того голых девиц? А тут чёрные кудри едва прикрывают смуглое тело, дразнят изгибами, и девчонка...

Это не девчонка.

Через секунду он замечает то, что заставляет действовать. Под волосами, как лезвия, прячутся острые уши. Глаза вспыхивают, как два угля, вытягивая до змееподобного зрачок. Кожа осыпается алым, узкий рот приоткрывает чудовищные клыки...

Прыжок. Выстрел. Курок спускают не его пальцы – что-то свыше. Тварь бросается на траншею, подстёгнутая азартом схватки. Паника... Алая тень, кидающаяся на замешкавшихся несчастных...

Хруст челюстей. Предсмертные крики ужаса. Лоскуты мяса, вырванные из шей и плеч.

– ДЕМОН! Уводите Его Высочество!-

Выстрел, ещё один... Он успевает заметить капитана, бегущего к князю с винтовкой наперевес. Алая тень преследует наследника престола, но Мандорф оказывается быстрее.

– ...Уходите!

– Я не могу, – испуганный, сипит Раду, – Не могу бросить людей! Мои подданные-

Выстрел. Запах дыма и жжёного мяса. Тварь распахивает пасть, и из багрового нутра льётся пламя. Вспышка, чудовищной силы, яркая, доходящая до самого мяса... Крик, истошный, выворачивающий глотку наизнанку.

Его крик.

– Уходите! Я прикрою!...

Кожа плавится, в нос бьёт серой и горелой плотью. Капитан оборачивается, успевает крикнуть:

– Пообещай, лейтенант!...

Тело его за миг охватывает огнём, превращает в горящий факел, бьющийся в агонии.

– Нет! – вопит Мандорф, бросаясь твари наперерез, – Нет!

Смерть оказывается на удивление банальным явлением.

– Спаси их... Всех!...

Нет больше никого рядом. Нет никого ни на их, ни на соседних позициях. Чёрный, обугленный, капитан падает в траншею, и кости его трещат под топотом чужих сапог. Смерть. Кругом одна смерть, молчаливая, страшная...

– Дон канцлер? Проснитесь, дон канцлер!

Рывком он вырвался из сна и увидел перед собой женское лицо. Донна Илона Книшевски, его секретарша, как всегда на страже его состояния.

– Воды, – сипло каркнул Мандорф, и она тут же метнулась к холодному буфету, где всегда хранила ледяную содовую и успокоительные пилюли.

Кошмар оставил его разбитым. На самом деле, он мало что помнил: в лечебнице ему сказали, что он бросился с винтовкой, не слушая приказы, и тем самым выгадал секунды на изменение тактики. Гораздо лучше в память врезалось то, как навещал его в госпитале молодой князь Раду; тонкие пальцы вручали ему орден за отвагу, а перед глазами стояла кровавая бойня. Первые пучки седых волос он заметил в том же месяце. Серебряные, как орден на его груди.

Мать говорила, он вышел из юношества только наполовину живым. Мандорф не спорил. Часть его навсегда сгорела в окопных траншеях, часть – навсегда обвенчалась с войной. За обручальное кольцо, стало быть, сошла и восьмиконечная звезда на груди. Ничтожество за пепелище и копоть сгоревших тел...

Стыдно было признаться, но по лицу текли слёзы. Он успел отвернуться и утереть глаза.

– Долго я был в отключке?

– Пару минут, – Книшевски подала ему гранёный стакан, и он жадно отпил. Мутная пелена сна начала сходить, сосредоточив фокус на грузной фигуре напротив. Никаких обугленных сослуживцев. Никаких тварей. Только молодая женщина в крепдешиновом розовом жакете и юбке-карандаш, с опасной дерзостью подрезанной слегка выше установленной длины по колено.

Сложно было сказать, сколько раз она будила его так, с силой возвращая рассудок в реальность. Книшевски работала у него не первый год, и видеть её лицо сразу после быстро вошло в привычку. Те же полные губы, подкрашенные алой помадой, те же наивные серые глаза, по-телячьи выпуклые на одутловатом лице. Та же модная причёска из светлых волос, взбитых в два пышных рожка на макушке. Тот же цветочный запах духов...

Нет, в этот раз парфюм её отличался. Пахло чем-то незнакомым, резко иным – сладким, пряным, корично-сдобным. Сама Книшевски такими не пользовалась: роскоши она не любила и носила один и тот же розовый одеколон. Обычно Мандорф был не против подобных перемен.

Сейчас его замутило.

– Включите систему проветривания, – приказал он, – И смените вашу дрянь на имперский одеколон. Вам ведь дарили «Феодорскую розу» на день рождения канцелярии?

– П-прошу прощения, дон канцлер, – смутилась его секретарша и отошла к окну, поворачивая скрытый в стене рычаг. Загудели охладительные вентиляторы за деревянными панелями, и в кабинет хлынула прохлада осеннего утра. Высокие витражные окна в канцелярии были предсказуемо глухими из-за мер безопасности. Мандорф откинулся в кресле, рассеянно наблюдая за открывающимся видом на город. В дневном свете Дин-София теряла в красках, но приобретала в напоре: даже отсюда он мог видеть бесчисленные потоки людей и машин, хитросплетениями дорог собирающие столицу в тугой, пульсирующий жизнью узел.

Книшевски поднесла ему тарелочку с пилюлями, извиняющимся взглядом заглядывая в лицо. Как и все женщины в канцелярии, она была немножко в него влюблена; Мандорф был не первым канцлером, окружённым вниманием дам, и уж точно не первым генералом. Правда, все они не были девчонкой из его памяти. Смутным образом, перемешавшим в себе ненависть и похоть.

– Который час? – спросил он, забрасывая пилюли в рот. Праздничный парад, должно быть, был в самом разгаре.

– Полдень, – мягко ответила она, и массивные золотые часы на стене, подарок императора на последний Солнцеворот, отбили двенадцать ударов. Ещё один день, обыденный в своём распорядке. Тусклое, равнодушное солнце стояло высоко, наблюдая за суетой смертных, будто напоминая, что ему, Мандорфу, никогда не дотянуться до его власти.

Звону часов отозвались мелкие напоминатели и системы оповещения. Над рабочим столом проснулась в стене механическая кукушка, заскрипела голосом автоматона – то "заседание в два", то "выезд в три пополудни", то "встреча с министром Недич без четверти шесть". Широкую мраморную стену напротив неё украшала гигантская карта Побережья, усеянная лампочками. Самая яркая мерцала в Дин-Софии, и от неё бесчисленной звездной россыпью разбегались лампочки поменьше, в столицах областей и городах дружественных государств – Гессена, Понти и Кифейских островов. За жирной алой границей темнела пустыня Кимер и потухшие плафоны Имрана и прибрежных таманских городов. За голубым простором Штормового моря на западе – длинный, кривоватый, как желудок, континент-государство Мангазея, где плафон был только один – столицы, Снежина. Дальше – пустота. Бесконечная темень варварства и преступности.

Прежний, знакомый мир, снабжённый металлическим хребтом автоматики, успокоил. Звуки его, возвращаясь со стуком печатных машинок за стеной, напомнили о сущем.

– Что с парадом? Есть новости?

– Я к-как раз с ними, – запнулась Книшевски, и под рёбрами у него нехорошо заскребло. – Там... Видите ли, Лински доложил...

То, что случилось, после краткого изложения заставило Мандорфа моментально подскочить, разыскивая китель.

– Ach, teuffel! Какого демона вы молчали?! Сколько раз я говорил про информацию высшей важности?!

– Мне не хотелось усугублять ваше состояние, – залепетала Книшевски. – Но я уведомила дона Блашкевича. Не подумайте дурного, дон канцлер, я...

– Блашкевича?! Сами?!

Раз, два, три, посчитал про себя Мандорф. Мы не кричим на женщин. Даже, если они слепые, тупые, безмозглые идиотки.

– Моя бы воля, отправил бы вас в экклезиархи, – рявкнул он, застёгивая пуговицы, – Без языка вам точно будет проще! Сколько раз было сказано, не сообщать ничего без моего согласования! Вы вообще соображаете, что творите?! Пресса же сойдёт с ума!

– Уже, – робко пробормотала она. – Боюсь, я... Дон Блашкевич просил перезвонить немедленно. Мне набрать номер?

– Никакого Блашкевича! Вызывайте Лински с ребятами. Живо!

– Но звонок...

– Вы заварили эту кашу, – зарычал Мандорф, – Оправдания мне не нужны. Требуйте Дауэр с авто-телефоном. И меня не волнует, есть он или нет!

Времени на любезности не было. Он помчался из кабинета к лифтовой шахте, прыгнул внутрь стеклянной кабины, пулей полетевшей через десятки этажей, полных ещё ничего не подозревающих служащих. Жизнь! Сама обыденность её сейчас казалась насмешкой. Ошибкой, свойственной только тем, кто не привык её ценить.

Обугленные силуэты. Запах гари...

– Дон канцлер, – стеклянные двери отворились, и его встретил Вознек с четырьмя телохранителями. – Нам сообщили о выезде! Мы на Карлплатц или-

– Или! И пусть разыщут собаку, – вспомнил он, – Немедленно!

Мало ли, что ожидало их за пределами крепости, которой когда-то стал Зиккурат. Они поспешили к выходу, и Мандорф успел обернуться только раз – глянул, по старой привычке, на монументальную громаду здания канцелярии. Ступенчатый скелет его колоннами поднимался вверх, шаг за шагом, наверху превращаясь в белоснежный шпиль, что упрямо тянулся вверх стрелой, нанизывая на себя небо. Пресса писала, что, видя его, каждый из феодорцев знал: земля их больше никогда не будет принадлежать воле хаоса. Феодорией владел человек, и имя было ему – плоть от плоти Драконов.

Двое таких драконов, выточенные прикормленным правительством скульптором, охраняли Зиккурат с обеих сторон. Исполинские, ростом в четыре канцелярских этажа, их фигуры из чёрного оникса восседали на постаментах, расправив каменные крылья. Камень был насквозь пронизан маленькими золотыми прожилками, отчего казалось, что это реальные сосуды, качающие кровь под толстой драконьей кожей. С молчаливым стоицизмом драконы охраняли канцелярию, и он уже готов был оставить её на их совесть...

Вдруг за одной из скульптур раздался скулёж. А за ним испуганное:

– Подождите! Подождите! – и на голову Мандорфа свалились ещё две проблемы.

Проблема первая: Грета, в общем-то, ему сейчас нужная, отчаянно упиралась и тянула поводок. Проблема вторая: поводок был в руках у Книшевски, красной и вспотевшей, как гиппопотам, волочившей собаку, как на буксире. Мандорф подлетел в два счёта, забрал поводок, гаркнул:

– К ноге, Гретхен! – но команду восприняли все и сразу.

Книшевски зачем-то засеменила за ним, как послушный гусёнок за гусыней. Вся смущённая, она ткнула ему под нос маленькую палетку в футляре:

– Вы забыли пудру, дон канцлер!...

– Оставьте, – отмахнулся он, натягивая поводок, чтобы Грета успокоилась. Два Дауэра – Лински с первым составом охраны – уже спешно выезжали за ворота; третий с Вознеком за рулём неспешно выкатился на подъездную дорожку.

Он усадил собаку назад, сел сам. Проверил: последняя модель Дауэра, с дополнительными механизмами защиты. Между сидениями, в самом деле, был установлен новенький авто-телефон. Хоть здесь Книшевски вспомнила, как подчиняться приказам.

– Вы-то куда, – заворчал он, заметив, что та подсаживается к Грете. Похоже, его секретаршей двигало чувство вины. Клацнув металлом крышки, она раскрыла палетку и вооружилась пуховкой.

– Я настаиваю! У вас публичный выход, а шрамы-

– Я же сказал, обойдусь без штукатурки! Вознек, телефон подключен?

– Так точно, – кивнул его адьютант и утопил педаль газа в пол. Дауэр полетел чёрной птицей, превращая очертания улиц в смазанные пятна. Грета на заднем сидении совсем распустилась, подпрыгивая и скуля от возбуждения. Мандорф отчётливо слышал, как та бьёт хвостом по кожаной обивке кресел.

– Проклятье, Гретхен! Донна, следите, чтобы она не сделала лужу!

– О машине не беспокойтесь. И не такое отмывали, – махнул рукой Вознек. И вдруг сказал: – А донну вы зря не слушаете, дон канцлер. Кажется, там полно кварц-камер.

– Откуда информация? Тебе докладывали? Лински?

– Куда там! Передают по радио, – его шофер задумчиво, по-мальчишески пожевал нижнюю губу. – Говорят, там уже собралась целая команда из министерства надежды. И подъедет ещё одна!

Ну, конечно. Если он подозревал, что Блашкевич будет паниковать, то сейчас получил тому подтверждение. Значит, снова съёмки крупным планом, снова его шрамы напоказ... Адъютант прав, все его работники знали, что Альберт Мандорф терпеть не мог показывать увечья на камеру. Слишком личной была боль от старых ранений. Слишком сильной, чтобы подавать на блюдечке для пересудов толпы.

Меньше всего ему нужны сейчас поводы для слабости и собственных страхов. Досада так и взяла его: сколько бы он ни отчитывал её, помощь Книшевски сейчас была необходима. Мандорф зыркнул на секретаршу сзади, спросил одними глазами: вы довольны?

К чести той, Книшевски под его взглядом не дрогнула. Глаза её, виноватые, не отрывались от пуховки, белой от пудры. Как белый флаг, она подняла её в знак капитуляции – словно молча извинялась за всё и сразу.

– Vardammt, – выругался он и потянулся назад, – Ваша взяла. Будете знать, как оказывать медвежью услугу!

Пока Книшевски пудрила его, как девицу из кабаре, он вслепую крутил диск телефона, набирая номер. Поздно исправлять то, что наворотили: стоит хотя бы узнать, какую информацию донесли Блашкевичу, если кто-то из его газетных крыс уже там. В каком состоянии императорский кортеж с девочкой... Может быть, даже Раду?

Раду, Раду... Это он, собственной рукой, отметил обожжённого лейтенанта его предназначением. Судьба связала их тогда, двадцать лет назад, в нерушимые звенья одной цепи. Права разорвать их Альберт Мандорф не имел. По крайней мере, по своей воле.

– Свяжите меня с Блашкевичем, – отчеканил он в трубку, стараясь выгнать образы из головы.

Ожидание было недолгим. Вежливый щебет телефонистки утих и скоро сменился громким:

– Хоа Всемилостивый, дон канцлер! Я боялся, что что-то могло случиться и с вами! Право, это какой-то кошмар, совершенный la terreur!

Вставки Блашкевича из армьезонского наречия давно не удивляли: высший феодорский свет любил баловаться западными словечками. За слух зацепилось другое.

– В следующий раз поменьше слушай мою секретаршу. Что с кортежем?

– То же, что и скоро будет болтать вся столица! Ребёнок пострадал, и пострадал серьёзно, в этом сомнений нет! Говорят, взрыв был такой силы, что в заводских постройках выбило окна!

– Бомба? – под рёбрами у него похолодело. – Ты уже говорил с Рутковски?

– Поговоришь с ним, как же! Кто выделит моим корреспондентам хотя бы одного жандарма для интервью?! Не ровен час, заговорят о гибели наследницы, ситуация совершенно-

– А теперь повтори это предложение задом наперёд, – перебил его Мандорф.

– Постойте, я – что?!

Возня Книшевски с пудрой, наконец, прекратилась. Рука его пощупала щёку в плотном белом слое, проверила для спокойствия.

– Смысла в нём будет столько же, – произнёс он. – Истерики сейчас не помогут никому. Ситуация под контролем, пока мы имеем над ней власть, большего людям не нужно.

– Ах, истерика?! – взвился на другом конце провода Блашкевич, – Вот, чем вы называете мою озабоченность?! Да знай вы полную картину, тревожились бы не меньше моего! Говорят, в деле замешана магия, и что тогда?!

– ...Магия?!

Перед глазами мелькнула красная пелена.

– Так. Что ещё говорят о взрыве?

– Говорят, её спасло лишь чудо, не иначе! Чёртовы твари! Что, если это начало конца?!... Во имя Хоа, это же поганые чары, кто их остановит...

– Демоны? Ты говоришь о демонах? Виктор, успокойся и ответь немедленно!

– ...Нет, это точно совершеннейший скандал! Не побоялись тронуть кровь Дракулешти! Что скажет народ, если слухи не удастся замолчать?!

– Проклятье! – заорал Мандорф, – Включай голову! Ты же не первый год в правительстве!

В трубке повисло поражённое молчание.

– Б-боюсь, я...

– Не веди себя, как мальчик, – прошипел он в трубку, – Народ скажет то, что ты разжуешь и положишь ему в рот! К чему замалчивать то, что можно использовать?! Подумай сам, что может обрисовать пресса, если захочет! Слово – самое сильное оружие, Виктор, и знаешь, кто это сказал? Умнейший из всех репортёров, кого я знаю. Ты!

Похвала Блашкевича успокоила. Недовольное сопение в трубке поутихло, и он замычал себе под нос, явно обдумывая план.

– Всё же ситуация непростая, дон канцлер. Даже если мы напишем о происшествии, вопросы о причинах...

– Осветить, как трагическую случайность и происки врагов, – хмыкнул в бороду Мандорф. – И почаще напоминать, что все силы брошены на расследование. Взять комментарий у Рутковски, как найдётся время, и так далее.

– Есть только один нюанс, – перебил Блашкевич странным, тихим и напряжённым голосом. – Если это действительно чудовище, стало быть, оно пробило все уровни защиты. Жандармерию, гвардию... Всё, что стало символом порядка для народа. И, если пойдут слухи об ошибках такого уровня...

Маленькая тень. Пламя. Крики боли.

Смерть, смерть, смерть.

– Болтливыми займутся мои люди, – ответил Мандорф, – А твоя задача следить, чтобы крамола не дошла до прессы. Пусть опровергают всё и всех, кто посмеет заикнуться о недосмотре охраны. И даже не надейся, что я прощу, если увижу утечки. Не забывай об этом, Виктор. Да славится Феодория.

– Да славятся Драконы, – послышалось слабое в трубке, но он уже положил её, не вслушиваясь в вереницу гудков.

Дело было дрянь. Время тянулось невыносимой, размазанной по вечности секундой; любая мера казалось недостаточной, любое решение – глупым и бесполезным. Монументальные громады церквей и особняков мелькали, как в безумном кварц-кино на ускоренной перемотке ленты. Они свернули на проспект Вознесения, проехали по дорожному кольцу и выехали на съезд Павших офицеров, чтобы через три квартала вновь повернуть на шоссе Сталелитейщиков, сплошь застроенное кубическими ящиками заводских построек и цехов. Слух тут же наполнил грохот, звон, стук и удары на все лады. Здесь, на окраине столицы, ковалась новая эпоха, отлитая из крови и пота рабочих. Совершенный, единый ритм машин не прекращался ни на минуту, отстукивая биением железного сердца столицы. До чего кощунственно, что преступление – а иначе это было не назвать – случилось здесь.

Дирижабли жандармерии неслись в небе, рассекая облака, как перепуганные альбатросы. Мы достигли столь многого, с горечью подумалось ему, покорили воздух и воду, научились лечить болезни, обеспечили народ лучшими товарами и жильём. Мы приручили диких зверей и посадили их в зоопарки на потеху публике. С помощью техники мы бороздим любые стихии...

Так почему, после стольких лет прогресса, мы до сих пор боимся тварей?

– Камеры, – предупредил Вознек, и он беззвучно ругнулся.

– Донна, вы остаётесь. Вознек, следи за авто. Собаку я забираю, – Мандорф присмотрелся в окна: они были на месте. След в след пробираясь за кортежем великой княжны, по тем же грязным следам колёс, Дауэр упёрся в толпу синих мундиров. Жандармерия, очевидно, уже оцепила периметр.

Зрелище было безрадостное. Маленький проулок, покрытый копотью, чернел мертвенным пятном; забитый под завязку пожарными и медицинскими машинами, он неумолимо наполнялся зеваками. Особо любопытные уже совались под руку жандармам, на все лады обсуждая:

– Демона-то, говорят, видели...

– Да не одного!

– Назад! Назад! – тщетно пытались оттеснить их те, кто не был занят следствием. Мимо пронеслись с носилками медики в белых халатах, унося обожжённое, слабо стонущее тело. Кругом курили, и запах дыма смешивался с запахами крови и копоти; дух смерти, так и липнущий к коже.

– Идём, Гретхен, – Мандорф решительно открыл дверцу и занялся собакой. – Поможешь мне, как следует.

– Дон канцлер!...

Конечно, его заметили. Как из ниоткуда образовались десятки объективов, жадные до фото. Стервятники Блашкевича вволю искали, чем поживиться – видимо, уже отсняли материал для криминальной колонки и теперь надеялись, что его лицо пойдёт на передовицу. Мандорф сделал знак охране, и его быстро скрыли спины телохранителей, прокладывающих ему путь.

– Пропустите!

– Никак не могу, дон. Идёт следствие, – попытался остановить их молодой жандарм, когда они подобрались к месту взрыва. Всё, что отделяло его от истины – блестящие полицейские авто, щитом закрывшие маленький, обугленный пятачок мостовой. Мандорф выступил вперёд, с удовольствием наблюдая, как бледнеет парнишка в синей форме.

– Я здесь следствие, – сказал он, – Пропустить моих людей. И доложить министру о моём прибытии!

За глянцевым лоском жандармских Дауэров показалась мрачная картина. Искорёженные останки некогда шикарного автомобиля были разбросаны повсюду, вывернутые под неестественным углом, как оторванные конечности; стеклянная крошка светилась в выбоинах, сбрызнутая кровью. Кое-где лежали искалеченные тела, накрытые белыми простынями, и алые пятна влажно расцветали через тонкую ткань. Грета вдруг потянула поводок, и он позволил вести себя, доверяя её чутью.

К его удивлению, собака, не натасканная на трупы, вывела его к одному из тел. В животе неприятно кольнуло призраком тошноты. На тротуаре лежало то, что когда-то было человеческой головой, искалеченное до неузнаваемости. Разорванные – нет, разгрызенные сухожилия шеи. Лоскуты кожи, срезанные с точностью острых ножей – или не менее острых клыков.

– Vardammt, – в который раз за день выругался он. Слишком знакомое зрелище, кварц-проекция окопных хроник... Напуганная, Грета скулила и жалась к его ногам, как щенок. Как и другие собаки, она легко считывала даже малейшие отголоски серного духа чар.

– Чувствует, – коротко заметил Лински и отвернулся. По лицу его было видно, что тот едва сдерживает рвотные позывы.

– Похоже, Виктор не врал, – мрачно заключил Мандорф. – Давай-ка проверим, девочка. Ну, ищи!

Вот только поиск результатов не дал. Принюхавшись, Грета прошла небольшой путь от тела до маленького пятачка в паре футов поблизости – и вдруг, растерянная, остановилась. Как ни старался он, принудить её, дальше она не пошла: то ли победил страх, то ли след чар прерывался здесь. Лучше бы первое, чем последнее, означавшее, что демон скрылся под маскировкой. Может быть, даже затаился где-то поблизости. Совсем как...

– Докладывайте, – вдруг услышал он знакомый голос.

– А, Филип, – обрадовался Мандорф, – Идём, Лински. Мне надо поговорить с доном министром с глазу на глаз.

Вскинулись в приветствии десятки рук, взяв под козырьки, и он махнул в ответ, направляясь прямо к знакомой фигуре. Мрачный донельзя, Рутковски выслушивал отчёт очередного жандарма, жуя кончик толстой папиросы. Искусственный глаз его от волнения вращался в глазнице безумным волчком.

– Значит, их было двое?

– Так точно, дон министр.

– Пока не найдёте, на обед не рассчитывайте, – раздражённо бросил Рутковски – и вдруг заметил его: – А, Альберт. Убрал бы ты своих ребят, подобру-поздорову. Ей-богу, только мешают следствию.

Толстый палец его указал на толпу гвардейцев, оживлённо спорящих с жандармами: чёрные мундиры против голубых. Мандорф ожесточённо вздохнул.

– Необходимость, Филип. Им ещё предстоит объяснить Его Величеству хоть что-то из случившегося.

– Его Величеству сейчас не до них, – отмахнулся Рутковски. – Наш венценосный бедняга совершенно не в себе. Помнишь, как тогда, на фронте? Только сейчас он укатил сразу в церковь, да молиться, что есть силы. На его помощь даже не рассчитывай. Петку ясно дал понять, что императора нельзя беспокоить.

– Недолго ему командовать, – холодно бросил Мандорф. – Считай, что Петку из гвардии исключен. Поверить не могу, что он лично обещал мне-

– Теперь всякого можно ожидать, – Рутковски что есть силы затянулся папиросой. – Пройдёшься? Только смотри под ноги, тут куда ни плюнь – везде улики.

Они прошлись по грязным от копоти булыжникам брусчатки, подобрались ближе к обугленному остову авто. Мандорф присел на корточки, рассматривая раскуроченный капот. Когда-то он сам помогал Раду выбрать любимую модель, и от знакомого номера на плашке его пробрал мороз.

– Погоди-ка. Цифры отличаются, – нахмурился он. Рутковски кивнул:

– Тебе сообщали, что им пришлось менять Дауэр? Вроде бы мелочь, всё равно каждый проверяют по регламенту, детекторы обследуют вдоль и поперёк. И вот, на тебе...

– Странное совпадение, – буркнул Мандорф, злой на ситуацию и на собственное бессилие. Как дошло до того, что каждые пару недель ему приходится сомневаться в выстроенном порядке безопасности? Неужели того, что сделали они за столько лет, было недостаточно?

Тогда чего стоят все его клятвы короне? А Раду? Проклятье, грош им цена.

– Значит, демоны устроили и взрыв? Что там за тела?

– Водитель и охрана. Погибли на месте. Как видишь, пораскинули, кхе-кхе, мозгами...

– Не раньше, чем на них напали, – он указал на разгрызенные ошметки шеи у оторванной головы. – И каким же образом твари преодолели конвои жандармерии? Помнится, я давал указание удвоить составы по всему городу.

– И я исполнил, – с укором посмотрел на него Рутковски, и глаз его качнулся в глазнице маятником, туда-сюда. – Только свидетели говорят, демоны уже были в салоне. Знаешь, что это значит? Ниточка тянется из твоей хвалёной гвардии-

– Или из трёх калек, что ты отправил сюда изображать охрану, не думая, что здесь проедет кортеж. Разве не так, Филип?

Взгляды их столкнулись, давя друг на друга молчаливой, упрямой силой. Безмолвная ссора искрила и разгоралась до тех пор, пока не успокоилась под усилиями обоих. Иногда, смотря на министра милосердия, Мандорф всё ещё видел в нём того пухлого мальчишку-партизана, что он встретил тогда в госпитале на перевязке; оба с ранениями лица, оба – едва оперившиеся птенцы, выброшенные раньше времени из гнезда. Сколько бы у них ни было взаимных претензий, все они сводились к одному, когда-то скрепившему их знаменателю. К одним и тем же кошмарам, крикам по ночам, попыткам забыть.

Одному страху, рогатой тенью всегда скрывающемуся в темноте.

Рутковски не выдержал первым. Пожав плечами, он отвернулся, выдыхая дым в сторону: помнил нелюбовь Мандорфа к курящим.

– Охрану мои люди всё-таки допросят, – сказал он, – К тому же, про тварей в авто должна знать девочка. Доктора сообщают, она пришла в сознание.

– Уже? Блашкевич сообщал иное. Кто из вас двоих держит меня за идиота?

– Хороший вопрос, – Рутковски снова подкурил. – Из лазарета телеграфировали, что на ней ни царапины – можешь себе представить? Основной удар пришёлся на гувернантку, той хватило и синяков, и ссадин...

– ...Гувернантку?

Странно, подумалось ему. О новой гувернантке ему не докладывали.

– Хотя бы кто-то при дворе делает свою работу. Известно её имя?

– Пошлю рапорт позже, – пообещал Рутковски. – Надо думать, она-то девочку и спасла. Чертовски повезло обеим, скажу я тебе. И сказал бы всей толпе, что собралась на Карлплатц. Они ведь до сих пор ждут-

– Я ими займусь, – бросил Мандорф, – Всю информацию по расследованию мне на стол. И, на всякий случай, раньше времени – ни слова дворцу.

– Будет сделано. И, Альберт...

Отвернувшись, Рутковски выдохнул облако дыма в сторону. Искусственный глаз его замер и не вернулся в прежнее положение, и облик старого знакомого приобрёл зловещий вид.

В такие моменты он казался Мандорфу ожившей куклой. Механическим солдатиком, обретшим собственный разум.

– Если хочешь, чтобы мы их нашли, пора принимать меры, – глухо произнёс он тоном, от которого у большинства людей приподнялись бы на загривке волосы. Мандорф большинством не был, так что просто кивнул.

– В этом можешь не сомневаться. Да славится Феодория, Филип.

Скоро его Дауэр покинул место преступления бесшумной тенью, двинувшись дальше. Оказалось, до Карлплатц кортеж не добрался всего ничего. Оно и к лучшему: Мандорф мысленно прикинул, как всколыхнуло бы народ, случись взрыв на глазах сотен. Они ехали медленно, двигаясь вдоль забитых толпами улиц, точно корабль, рассекающий волны, и скоро вывернули на площадь императора Карла, второго своего имени. Когда-то это место было обычной рыночной площадью, – во времена, когда у Феодории ещё не было драконьих знамён. Со временем на ней появилась монументальная колоннада с алтарём, где зажигали свечи первые священники Хоа; века стесали краски с её мрамора, оставив лишь белоснежный остов. Незыблемый памятник времени, что взрастило сперва группку кочевых племен, княжество, могущественную империю... И, наконец, новую Феодорию.

Ту, в которой рождались герои, подобные Карлу II.

Гигантский силуэт его памятника, восседающего на коне, показался в окнах. Иногда Мандорф думал, до чего сложно должно быть сыном такого человека. Его отец был простым капитаном полка, отец Раду – защитником отечества. Это он поднял всю страну на последнюю из войн, чтобы в который раз дать отпор таманам с их боевыми тварями... Сам подавая пример, приезжал на линию фронта и вел обычных крестьян в смелые атаки. Храбрость Карла II в своё время обеспечила Феодории самые славные из побед.

Как настоящий герой, он заплатил за неё кровью. Трудно было представить такое при виде его монументальной, тяжеловесной фигуры в мундире и с ружьём наперевес – но Карл II умер не на поле боя. На фронте его организм набрался такой концентрации чар, что могла бы убить за неделю; императора не стало через месяц, после продолжительного легочного кровотечения. Смерть его сокрушила прежний боевой дух, о чём Мандорф до сих пор вспоминал с сожалением. Знамя победы над злом выпало из императорских рук, и некому было подхватить его с прежним рвением...

Кроме одного человека во всей Империи. Может быть, их последней надежды.

– Это канцлер! Сам канцлер!

– Пропустите, пропустите! Дайте посмотреть хоть одним глазком!

– Слава дону Мандорфу! – услышал он крики толпы, зашумевшей восторженным морем. На Дауэр моментально нацелились дула фотокамер, защёлкали вспышками. Мандорф пересилил отвращение и, нажав кнопку, откинул крышу автомобиля, встал, держась за ручки на передней панели.

Множество феодорцев, самых разных, заполонили площадь. Вот крошечная школьница с двумя косичками хватается за юбку матери, курят кочегары, вымазанные в саже... Булочник отряхивает испачканный мукой фартук. Группку студентов о чем-то расспрашивает смуглый старик с пышными седыми бакенбардами... Кто-то сбился в группки, кто-то устроился у памятника. Особо смелые забрались выше, усевшись у массивных каменных сапог Карла II и обеспечив себе обзор.

– А император-то где? – заорал кто-то в толпе, – Хвост поджал?

– Тащи сюда Его Величество!

– Тишина! – свистели в свистки жандармы, наводя порядок. Мандорф был спокоен. Ни мускула не дрогнуло на напудренном лице. Нужно было собраться перед выступлением, не разжечь пламя эмоций раньше времени.

В глубине души он всегда знал, что это произойдёт. Не хотел верить, как не верят в самые худшие сценарии, но предчувствовал. Словно сама судьба проверяла его на прочность и говорила, что он делает недостаточно. Всегда – мало, несоизмеримо с силой, которую они пытались покорить и только обманывали себя тем, что одной веры в человечество хватит. Заворачивали эту веру в красивую обёртку ложного мира...

– Проезжай сразу к трибуне, – приказал он Вознеку, и автомобиль подъехал к колоннаде, у которой были приготовлены небольшая сцена и микрофон. Со стороны легко было заметить, какими высокими были подставные ступени к микрофону. В конце концов, здесь всё готовилось для маленького ребёнка, который так и не произнёс речь.

Сегодня его место временно займёт Верховный канцлер. И продолжит, пока они живут в мире, где даже королевские особы боятся за свою жизнь.

Груз близящегося решения осел на его плечах. Да, впереди последствия. Больше проблем с таманами, больше суматохи в народе... Но это ничтожная цена за их общий порядок. В его власти было выбирать курс по совести перед будущим. Что войны! Теперь на кону вопрос выживания их, как вида. Любые огрехи спишет история, подумал Мандорф. Её течение отшлифует этот миг до чистой сути.

Он знал, как нужно поступить с самого начала, но откладывал это, оглядываясь на миллион причин – совесть, принципы, страх потерять политический вес... Атавизмы, оставшиеся от сытого, мирного времени. Карл II подобную трусость позволить себе не мог. Глаза его нашли каменные глазницы памятника, взирающие взглядом ушедшего в небытие; бледное солнце коснулось резных углублений зрачков, подсветило потусторонним светом. Искра вспыхнула лишь на мгновение – но сумела зажечь в нём прежнюю ненависть, прежде плескавшуюся внутри холодным бензином. Мандорф расправил плечи, чувствуя, как пламя лижет нутро горячими языками.

– Следите за периметром, – приказал он телохранителям и неторопливо поднялся к микрофону.

Море голов подняло взгляды к нему, как к рукотворному богу. Наконец, всё было готово. Алые драконьи знамёна трепетали на ветру по обе стороны от его мундира. Был ли он достоин их? Едва ли. Имел ли право опорочить их честь? Никогда.

Вдох. Выдох.

Пообещай, лейтенант. Спаси их всех.

– Братья и сёстры! Дети великой Феодории!

Ответный рёв был подобен взрыву. Он ещё не сказал ничего, а был встречен энергией, по силе равной залповому огню артиллерии. Мандорф застыл, выдержал паузу, прислушался к людскому шуму.

Сейчас имел значение лишь он и его народ. Кровь от крови его.

– Сегодня вы ждали не меня, – напористо начал он. – Вы ждали Его Величество государя и Её Высочество княжну, готовых оказать нам великую честь присутствия на публике. Однако среди вас оказались те, кто этой чести не оценил и решил, что способен вершить чужие судьбы! Тот, кто не боится вредить ни монарху, ни ближнему своему!

Толпа разразилась возмущённой многоголосицей. Кое-кто начал озарять себя трилистным знамением, прикладывая ладонь ко лбу и груди.

– Покушение?! Что с государем?!

– Батюшки-святы! Ох, ох, что же делается средь бела дня!

– Чудо, что Его Величество не пострадал, – Мандорф добавил уверенного спокойствия в голос. – Однако Её Высочество подверглась воздействию страшной силы. Безусловно, начато расследование...

– Наследница?! – крикнул чей-то зычный бас, – Она в порядке?! Отвечайте, дон канцлер! Что с ней случилось?!

Вдох. Выдох. Слова свинцом осели на языке.

– Её Высочество подверглась нападению, – бросил Мандорф, – Тех же тварей, что испокон веков убивают наших с вами детей!

Нужный приём ударил по сердцам акцентным аккордом. По толпе прокатился поражённый вздох. Увертюра была окончена.

Пора было переходить к главному акту.

– Жандармерия уже ищет виновника, – повысил он голос, – Однако он до сих пор может быть где угодно! Во всех городах Империи до сих пор кишат эти монстры...

– Демоны! – закричал кто-то из толпы.

– Магические твари!

– Вишь, теперь покусились и на святое! – завизжала какая-то старуха, – Бесовские отродья!

– ...И только Всевышний знает, кем станет его следующая жертва! Вы готовы отдать ему своих близких, братья и сёстры?! Готовы отдать своих детей?!

– Ма-а-а-мочки, – зарыдала школьница, – Мне страшно!

– На костёр! Демонов на костёр!

Да, пусть они дадут ему боли. Той же боли, что приходила по ночам в кошмарах.

– С этой минуты, – зарычал Мандорф, – В Империи объявлено военное положение! Границы будут закрыты до тех пор, пока каждый подданный не будет в безопасности! С сегодняшнего дня мы начинаем охоту на общего врага!

– Да-а-а-а!.... Накажем сволочей!

– Долой демонов!

Спаси их, лейтенант.

– Всем желающим будет предоставлено оружие от гвардии! Только вместе мы сможем истребить нечисть до последнего чудовища! Каждый из вас должен проявить бдительность и посвятить время поиску демонов! Каждый из вас станет оружием в общей борьбе!

– ...Ур-ра-а-а-а-а!

– И пусть каждый, кто вздумает приютить или спасти демона, отплатит своей жизнью! – ощерился Мандорф, входя в настоящий экстаз, – Отныне ни одна тварь не будет знать покоя! Ибо теперь вы, дети Феодории, встанете грудью на её защиту! Плечом к плечу! Вместе!

– Вме-е-есте-е-е...

Голос его сливался с толпой в неделимый поток, общий атом, собиравший сокрушительный заряд. Народ бушевал, ревел и нёс его слова, повторяя их бесконечной, сакральной молитвой. Он оскалился, рубанул криком:

– Пора пробудить человечество! Настало время покончить с детьми Тиамат!

– Покончить! Покончить!... – летело, пьянило его и кружило голову...

Пока он, по чистой случайности, не увидел странное движение в глубине толпы.

Ряды расступились, пропуская кого-то вперёд. Это оказался старик с бакенбардами, что до того крутился возле студентов; как бы далеко он ни был, в его суетливых движениях даже на расстоянии читалась спешка. Лицо его, смуглое и сухое, в сизом осеннем свете казалось пергаментно-серым.

Марево экстаза, шумевшее в голове, стихло, как по щелчку пальцев.

– Оружие в боевую готовность, – на всякий случай приказал Мандорф гвардейцам. Не хватало ещё одного сюрприза. Щёлкнули винтовки, заряженные серебряной пылью, и как раз вовремя.

В следующий миг старик уже заголосил.

– Демоны, грит, напали! Чуть что, сразу демоны! А вы-то сами ему верите, люди добрые?! Глядишь, только повод ищет, как прибить побольше народу!

Жандармы и гвардия уже пробиралась к нему, но старику было как будто всё равно. Крик его дрожащего голоса звучал гласом вопиющего в пустыне. Захваченный пылом, он вскинул сухую руку:

– Хватит, довольно! Одних соседей у меня забрали, других прикончили! Лишь бы умники сверху не боялись сладко спать и вкусно жрать! Правильно вашу братию пытаются извести, сволочей! Никак крови не напьётесь!

– Как можно! – ахнул кто-то из женщин, но совсем тихо. Зерно смуты уже было посеяно; толпу всколыхнуло обратной, враждебно-напористой волной. Потоки понесли часть народа в центр, к сгорбленной стариковской фигуре, притянутые, словно в воронку странного водоворота.

– Только забыли вы, – громко, отчётливо зловеще произнёс старик, – Посеете ветер, пожнёте бурю! Скоро, скоро начнётся расплата! За всех, кого уничтожили лишённые! Кого приказал убить ты-

В его пальцах Мандорф вдруг увидел зеленоватую вспышку. С каждой секундой, превращаясь в изумрудный огненный шар, она разгоралась всё ярче.

– Будь ты проклят, – рыкнул старик, обнажая клыки, – Серебряный змей!

Шрамы полыхнули жгучей болью. Рука сама схватилась за кобуру, но выстрелить он не успел. Обзор заслонил Лински, оттесняя его от опасности:

– Назад! – и тут же началась пальба.

Бах, бах! Серые облака серебряной пыли посыпались на головы. Поднялись крики, началась давка; среди испуганных людей вдруг выросла зеленокожая громада. Конечно, ещё один демон! Рослой чудовищной махиной он понёсся прямо к сцене, и из рук его посыпались зелёные искры.

– СХВАТИТЬ ЕГО! – заорал Лински, и десяток чёрных мундиров бросились, не сбавляя огня. Тварь размахнулась, и магический шар вспыхнул кометой над головами, полетел в сцену; дерево сцены затрещало, охваченное пламенем. Телохранители попытались его увести, но Мандорф не отступил.

Смерть надвигалась снова, в Хоа-знает-какой по счёту раз, но теперь он был готов.

– Р-РАА-А, – рычал и выл монструозный ублюдок, стряхивая с себя пыль. Кожа его горела, покрываясь от серебра пузырями. Атом распался; рассыпную бросились дети, рабочие, студенты – кто куда, ослеплённые ужасом. Подошву сапог щекотало жаром; только с усилием Мандорф шагнул назад, парализованный моментом. Рогатая голова надвигалась всё ближе, ближе...

Щёлкнул курок. Дуло пистолета смотрело прямо промеж глаз твари. Теперь он точно успеет-

– Дон канцлер, нет!...

Гвардейцы его опередили. Ружья прицельно осыпали чудовище градом выстрелов; занялась яростная борьба. Самые смелые набросились на демона с серебряной сетью, и, запутавшись, тварь бесновалась от боли, мотая башкой.

– Отличная реакция, – выдохнул Мандорф, опуская дуло пистолета. Проклятье, зачем ему вздумалось убивать? Это вполне мог быть подозреваемый, а он чуть не уничтожил всё следствие на корню. Каков идиот! Вина этих совпадений – кошмар, покушение, теперь нападение на него лично, – что он совсем потерял голову.

Кровь всё ещё бурлила от охотничьего азарта. Сердце колотилось в груди бешеным поршнем.

– Сперва его ко мне. Подозреваю, он понадобится жандармам, – произнёс он, – Но мы начнём с допроса гвардией. Любопытно узнать, связан ли этот демон с теми двумя, что напали на кортеж императора. Что думаешь, Лински?

– Мудрое решение, дон канцлер, – осторожно заметил тот; тонкие, складчатые губы его слегка дрожали. Прибыли пожарные, заливая пеной остатки горящего дерева. Загудел внизу народ, сперва поражённо, затем – разразился воплями негодования:

– Так его, тварь!

– Совсем страх потеряли!

– Заткните их, – буркнул Мандорф и отвернулся от сцены. От шума вернулась прежняя мигрень, зажужжала в черепной коробке назойливым мушиным роем. Он заметил, как обезвреженного демона заталкивают в грузовой Дауэр, и с чистой совестью спустился за колоннаду, подальше от бурлящей толпы. Вознек уже ждал его – с открытой передней дверцей авто, как приглашением к побегу.

Он уже подбирался к своему сидению, как вдруг что-то стукнуло о заднюю часть голени – безболезненно, но ощутимо. Мандорф обернулся.

– Простите, простите, дон канцлер!

Перед глазами показалось форменное школьное пальтишко. Девчонка с двумя косичками смотрела на него зарёванными глазами, подняв с земли мяч. Тонкие ручки вцепились в его резину, прижали к груди.

Феодорка – маленькая, но всё же феодорка – заметно сжалась под его взглядом. Должно быть, возраста великой княжны, или чуть старше... Живая. Испуганная, но живая, здоровая, – воплощение их общего будущего. Через несколько лет она сможет присоединиться к их борьбе, встав со взрослыми в один ряд.

Усталое сердце окатило волной облегчения. Мандорф протянул руку, по-отечески потрепал косы.

– Осторожнее, – посоветовал он и уже без промедлений поспешил к автомобилю.

Смотреть напоследок на выражение лица девочки он не стал: понадеялся, что предупреждение сработает нужным образом.