Дочь Тиамат

Октябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

– Стоп! Снято, – крикнул Осип Кошка и щёлкнул затвором кварц-камеры.

– Всё поймал? И нападение на канцлера?

– А то же! Что, я совсем дурачок – упустить такой кадр? И не стой столбом, жирный! Не видишь, штатив сейчас свалится... Держи, держи!

Повезло, что они стояли чуть поодаль от самой гущи суматохи. Издалека толпа просматривалась разноцветным пчелиным роем, разлетающимся кто куда, пока снаружи в неё безжалостно, как осы в улей, вгрызались чёрные гвардейские спины. Речь канцлера окончилась, но периметр ещё проверяли - видно, на предмет новых диверсий. Грузовой Дауэр, разбухший от твари внутри салона, развернулся и двинул прочь; через прутья решётки в его задних дверцах просматривалась рогатая голова. До этого они видели демонов лишь на кварц-проекциях, но теперь... Чудовище посреди города смотрелось ожившим дурным сном, вот только проснуться было невозможно.

Развернув камеру, Кошка подснял и эту картину. Вообще-то его фамилия была Книшевски, но прозвище Кошка приклеилось намертво – маленький, лохматый и щуплый, он в самом деле напоминал взъерошенного котёнка. Закончив, он прикрыл шторку у объектива и довольно потёр руки:

– Всё, баста! Снимай, Дмитро. Сколько секунд получилось, как думаете?

Спрашивал Кошка не зря – за кварц-сьемки платили посекундно. Дмитро выждал положенное время, чтобы остыла плёнка. Потом покрутил ручку, сматывая материал в кассету, вскрыл крышку кварц-камеры и аккуратно извлёк готовый чёрный цилиндрик.

– Давай сюда, – протянул ладонь Гюнтер Грофштайн, державший штатив. – Ну, и что будешь с этим делать, мелочь? В коробку да в стол, опять пылиться?

– Пошёл ты! – тут же скис Кошка и ткнул его в пухлый бок. – Тут на плёнке настоящий демон, как-никак! Вот увидишь, смонтирую – у меня её с руками оторвут!

– Нашёл, чем удивить! В зеркала-то камеры уже поставил? Смотри, как бы не забрали следующим!

– Эй! Это всё дед зашёл не в ту дверь! У меня по проверкам ни капли магии-

– Да-а-а? Может, мне у тебя рожки поискать?

– У себя чего поищи, – но цепкая рука Гюнтера уже ухватилась за белобрысые Кошкины лохмы. – Нет у меня никаких рожек!

– А это что?

– Ай! Гюнтер, отстань! Лишь бы портить людям настроение! Ты, вон, вообще жирдяй!

– Хорошего человека должно быть много, – хохотнул Гюнтер, – Захочу, вообще тебя сожру! И не посмотрю, что демонёныш-

Тут Дмитро, наблюдавшему за этим бедламом, пришлось наконец вмешаться – и крепко стукнуть обоих. Жест на его языке означал "Опасная тема! Заткнулись оба!"

– С-су-... Чтоб тебя, яйцеголовый!

– Холера, кто тебя просил так садануть... Сволочь, теперь болит!

– Правильно, – фыркнула Фрида Оборски, державшаяся от разговора чуть в стороне. – Молодец, Дмитро! Нечего болтать про демонов, когда такое творится.

– Вечно вы, как две пугливые клуши, – буркнул Кошка, потирая ушибленное плечо. – Подумаешь, что болтаем! Разве ж теперь до нас?

– Особенно до вас! Хочешь тоже в кутузку, как эта зелёная страхолюдина? Военное положение – не слышал, что ли? Глухо-... – вдруг Фрида осеклась и покраснела, как брюква.

Обзывать глухим в их компании было не принято. Некрасиво – дразнить при нём, Дмитро.

А он и в самом деле был глухим. Точнее, глухонемым, как числилось в школьном табеле. Так и записали: Димитриан Гарбуш, сирота, приписан к Софийскому собору. Пороки развития такие-то, такие-то, и пошло по таблице бисером на языке Древних... А в конце – глухонемой, показано обучение жестовому языку и особый педагогический подход. Так-то! И ничего, просто – как есть, правда-матка.

На скорчившуюся от стыда мордашку Фриды он только махнул рукой. Привык уже – не страшно, если сказано не со зла. Заинтересовало другое: военное положение, незнакомые слова, которые он и в учебниках-то не видел. Жестами он показал Гюнтеру, Фриде и Кошке: что ещё за фрукт, положение какое-то? А ну, рассказывайте!

– Дубина, – прочитал он по губам Кошки, – Значит, выезжать за город – ни-ни. И комендантский час объявят. Не погулять теперь вечером, эх.

– Это ничего, – пожал плечами Гюнтер, – Такие времена. Зато за охоту назначат таксу – во житуха пошла! А раньше только гвардия, да гвардия!

– Видать, так быстрее будет. Если демоны на каждом углу...

– Ну, тараканов травить и то сложнее! Вы-то как, пойдёте их стрелять? Папаша у меня всё устроит!

Почётное звание папенькиного сынка Гюнтера ничуть не смущало. Как жандармский сын, речь о службе он заводил давно, но теперь как будто всё просилось исполнять задуманное – и от мечт наяву улыбка его маслилась, а щёки краснели, походя на цвет феодорского флага. В голове его, должно быть, проносились образы нарядных мундиров и орденов на рыхлой, трясущейся груди.

– Покажем тварям, где раки зимуют! – сказал он, словно метил не в обычные полицаи, а не меньше, чем в генералы. Кошка на этот задор только фыркнул, дёрнув острым носиком.

– Это мы ещё посмотрим. Наверняка потянут с этой охотой. Как-то всё слишком быстро порешали, не думаете?

– А чего телиться? Правильно канцлер делает! Кому ещё страну поднимать, пока император головой тронулся?

– Ш-ш-ш! Заткнись!

– Хреново дело, – проворчала Фрида, совсем не радостная на вид. – Мамкин шеф опять скажет, что канцлер зарвался. И так говорит, иностранные товары скоро тю-тю, да и на предприятиях туго. А если правда начнётся зачистка? Сколько народу уйдёт с заводов за оружием! Нет, вряд ли они будут торопиться...

– Всё-то твой Элерди думает о деньгах, а не о идеях,– закатил глаза Гюнтер, – Вот поэтому он и не канцлер!

Разговоры друзей резко показались странными. Непривычно взрослыми, не по возрасту, как пиджак на несколько размеров больше. Словно простые два слова – «военное положение» – включили над головами свет, и там, наверху, присмотревшись, они заметили невесть откуда взявшуюся чёрную тучу. Громадное пятно, как клякса в ученической тетради, расползающееся над всей Феодорией. А может быть, оно всегда там было?

В воздухе до сих пор витал горький серный дух. Сколько раз он слышал молитвы Хоа о защите перед демонами, а теперь увидел, что помогают не они. Никакая вера не защитит перед такой махиной – не возьми они винтовки в руки.

– А ты как, Дмитро? Пойдёшь со мной стрелять тварей?

«Попробую. Хотя патрикий вряд ли разрешит...»

– Ну конечно, не разрешит, – паскудно оскалился Кошка, – Негоже церковному пачкать ручки!

«За-ва-ли хле-ба-ло», ткнул ему под нос Дмитро. Эту фразу на жестовом языке он выучил в первый школьный день.

Смеялись они над многим. Смеялись над школьными учителями, над последними новинками синематографа и глупыми выходками одноклассников. Смеялись и над друг другом, но как дело касалось Дмитро – всегда над церковью. За это Гюнтер и Кошка не раз получали тумаков: обоих почему-то жутко веселила татуировка трилистника на его бритой налысо голове.

А он и брился-то не по своему желанию. Так было заведено в Софийском соборе, – в месте, которое он привык называть домом.

Прежде Дмитро Гарбуша, глухонемого школяра и инвалида детства, был послушник Димитриан. Таким знали его все, с кем он вырос с пелёнок, – звонари и монахи, алтарники и певцы, дворники и повара трапезной. Ди-ми-три-ан, читал он плавное и напевное с губ патрикия Лукиана, его благодетеля, когда тот приходил его благословить. Имя, важное, тяжеловесное, как доспехи не по размеру, обязывало соответствовать. Чтить, как положено, стены, что взрастили его.

В школе над ним за это хихикали, пусть и не в лицо. Наверное, для городских Дмитро и правда был странным, с молитвами каждые три часа и тяжёлой подвеской трилистника на груди. Но разве он выбирал, где расти? Да и, в конце концов, другим сиротам везло гораздо меньше. Не каждого брал под крыло патрикий церкви Хоа, тем более не каждого с такой горой отклонений. Холера, Владыка сам ухаживал за ним в совсем сопливом младенчестве – выкармливал, одевал, наносил мази, утирал слёзы... Даже, вон, распорядился поставить штифты, чтобы хоть как-то облегчить боли в спине. Из того, что знал Дмитро, не каждый родной отец будет так возиться с калекой.

– Так, дайте посмотреть плёнку, – потребовал Кошка, и ему отдали чёрный цилиндрик.

Пока он проверял кадры, Гюнтер похлопал по карманам и достал коробочку табака на пару с пергаментными листами. Фрида уже курила; Дмитро кивнул, и она умело накрутила ему «козью ножку». Курить они начали ещё в прошлом году, стоило Гюнтеру однажды стащить из дома отцовские папиросы.

– Смотри, как бы папочка не заругал, – ухмыльнулся тот, за что получил от Дмитро по затылку.

Шутка про папочку приклеилась сразу, как он пришёл в школу. Да, патрикий Лукиан хлопотал над ним так, что временами даже было стыдно перед другими парнями. По документам он числился полным опекуном «несчастного калеки», как любили причитать сердобольные старушки, мельком увидев Дмитро в храме после службы. Для Владыки он всё одно что малое дитя, неважно, сколько годков набежало...

А он уже был мужиком. По крайней мере, считался им – как-никак, шестнадцать зим, от Солнцеворота до Солнцеворота. Вон, как раздался – вровень с дебелым Гюнтером, только не такой увалень, а жилистый, крепкий, как молодой дубок. Такой уже не поплачется. Не пожалуется, как тяжело вставать по утрам и привычно разминать слишком тугие сухожилия. Как больно терпеть, когда ноет горб... В сто тысячный раз терпеть, по детской привычке засунув в рот медальон в форме трилистника, чтобы остальные не слышали единственные звуки, что он мог издавать – жалкий, щенячий скулёж.

Но Дмитро терпел. И теперь почти не скулил – просто молчал, глотая слёзы. Пусть он и родился калекой, слабаком быть точно не собирался.

Школьные врачи говорили ему: по статистике, детей с увечьями только в Дин-Софии появляется один на тысячу. Огромное количество, учитывая, что в столице живёт не меньше миллиона. Десятки врождённых уродств, десятки с магическим следом... Его собственный уже почти не отслеживался, хотя сразу после рождения Дмитро фонил магией, как заражённые трупы на фронте. Спасибо папаше, что на войне побывал в лапах демона, а потом вздумал плодиться. Врачи говорили, зародыш был заражён ещё при зачатии. Пропитан магической дрянью, о которой не просил.

Один к тысяче! Частенько он встречал их на улице, когда детей, а когда и ветеранов недавней войны, но Дин-София вовсе не собиралась облегчать им жизнь. Всюду были неудобные, высокие ступени, по которым приходилось долго карабкаться, или крутые дороги вверх по склонам, мощёные скользкой брусчаткой. А у него была ещё и тишина. Гнетущая тишина, в которой не услышишь окрик, если вышел на проезжую часть. Тишина, в которой можно наткнуться на хулиганов. Тугая, плотная, как слой технической резины, плотным коконом зарастивший ему доступ к миру.

Кошка что-то сказал, и он жестами попросил повторить – не смог считать фразу с губ. У всех четверых сложился уговор: в компании Дмитро всегда говорить поочерёдно, разборчиво, глядя ему в лицо, чтобы он понимал их, а не дёргал каждый раз, как дитятко мамку.

– Сорок секунд, говорю, – ответил друг, разворачивая к тусклому солнцу коричневые ленточки. – Вот же собачье дерьмо. Для продажи не хватит!

«Ты что, собрался продавать плёнки?»

– Куда деваться. У стариков работа накрылась медным тазом, а денег – шиш. Не хочу, чтобы они ещё вздумали идти стрелять тварей.

Поросячьи глазки Гюнтера непомерно округлились для масштабов, что позволяли его тяжёлые веки.

– Чего-о? Не гонишь?

– Зуб даю, – огрызнулся Кошка. – Встала железная дорога, плакали их зарплаты. Что-то со снабжением... Отец сказал, всю неделю можно не являться. Зараза, всю пачку дома скурил, а я теперь без курева.

– Сделать тебе? – спросила Фрида, зажав в зубах «козью ножку», – и, получив подтверждение, свернула папироску и для Кошки.

Девчонке в их компании никто не удивлялся. Фрида давно зависала с ними на улицах и в парадных, курила, ругалась и сплевывала совсем по-мальчуковски, со свистом выстреливая вязкой струйкой слюны через щель между двух передних зубов. Дмитро сам привёл её в кружок трёх парней: с Фридой они сидели в одном ряду класса, а, познакомившись поближе, спелись запросто. Она научила Дмитро щёлкать подтяжками и делать «сливу» задирам. Когда-то «сливу» так получил Гюнтер, за что Фрида едва не схлопотала в бубен, и ему пришлось вступиться... А пока суд да дело, все они взяли да и как-то подружились.

Всё это было так давно, что эти трое уже привыкли к их дружбе, как к вечной постоянной. Будто не помнили, что жили как-то иначе. Кроме самого Дмитро.

В городскую школу отдавать его не хотел никто. Во-первых, ему, как сироте, воспитаннику приюта, полагалось учиться при Софийском соборе, вот только последние учебные классы при церквях канцлер прикрыл ещё лет пять назад. Грех, бормотал патрикий, но поделать ничего не мог: по закону Дмитро, как подданный, был обязан закончить хотя бы семь классов общей школы. Без этого не принимали в семинарию, а путь туда уже был ему определён. Так что после двенадцатой зимы он сразу попал в среднюю школу #34521 имени Светлейшего графа Баттари – и подумывал, что Владыка Лукиан навешал хорошенькой лапши на уши руководству по поводу его способностей к учёбе.

Во-вторых, школа, по последним указам правительства, была смешанной – для мальчиков и девочек. Здесь учились бедные и зажиточные, сироты и дети из полных семей, отпрыски кухарок и торговцев. Калеку там приняли бы быстрее, чем в других местах. И всё же перед первым школьным днём патрикий провел с ним напутственную беседу.

– Мир во грехе полон опасностей, дитя моё. Скоро благочестие твоё испытает зло, а доброту – жестокосердие, – говорил он. – Но помни, что Хоа защищает даже самых слабых в пастве своей. Столкнувшись со злом, не поддавайся гневу и будь осторожен. Ибо среди волков агнцу следует выть по-волчьи...

Только со злом он так и не столкнулся. Гюнтер Грофштайн, главный хулиган и заводила класса, после истории со «сливой» проникся к нему уважением. Позже к ним подтянулся и Кошка, – тётка его работала в канцелярии и дружила с папашей Гюнтера, хотя детишки их больше дрались, чем разделяли ту же дружбу. Впрочем, из всех четверых самой большой шишкой была Фрида – мамаша её мыла полы у министра Элерди, и, пока остальные ютились по квартиркам, она жила во всамделишном министерском поместье, как королевна.

– Пошли отсюда, – дёрнул его за рукав Гюнтер, – Нечего тут больше делать. Ну, двинем, как обычно?

«Как обычно» означало городские окраины, где они по привычке зависали после школы, шатаясь по окрестностям. У-у-у, если бы о его приключениях узнал патрикий, точно бы взялся за розги. Если уж школа, по храмовым меркам, развращала, портила и наставляла на страшный греховный путь, чего было говорить о городе.

И об этом, и о своих школьных буднях Дмитро молчал. Места для секретов у него было предостаточно.

Вливаться в учебный процесс было тяжко, но худо-бедно у него стали выходить сносные отметки. К тому же, в школе хотелось учиться: вместо тесных келий его встречали просторные лаборатории, а на уроках крутилась плёнка кварц-проектора, показывая строения самых разных машин, от чайника до громадного двухэтажного паровоза. Больше всех в классе он усердствовал над заданиями, корпел допоздна в лабораторных кабинетах – и скоро научился чинить кварц-камеры и паять механизмы так ладно, что некоторые из поделок работали до сих пор. Ну, разве не чудеса? Похлеще создания Всевышним мира!

Словом, без школы Дмитро даже не узнал бы, что жизнь может быть иной – свободной, полной развлечений и игр. Ему же приходилось всегда возвращаться в келью, в прежний безопасный кокон. Иначе патрикий беспокоился.

Спаси Всевышний его, ибо агнец беззащитен перед волками...

– Поснимать бы ещё чего, – завертелся по сторонам Кошка, – Мне бы насобирать материала хоть на минуту.

– Пощёлкаешь ещё город, – неуверенно сказала Фрида, – Может, собрания какие народ устраивает. Вон, сколько высыпало!

– С такой-то шумихой неудивительно, – фыркнул Гюнтер, – С этим взрывом я уж думал – всё, воевать будем, бомбу скинули!

– Это с кем, умный ты наш? С таманами, что ли? Совсем спятил?

– Скажи ещё, сам не обмочил штанишки со страху, мелочь! Небось, выскочил, как был, без портков!

– А ещё мужик называется, – оскалился Кошка, – Да Фред побольше тебя яйца носит, я уж помолчу про Дмитро! Скажи, Дмитро? Без тебя этот жиртрест и нос бы наружу не высунул!

И был прав. Гюнтера пришлось уговаривать: с полчаса Дмитро торчал под его квартиркой в спальном районе Дин-Софии, лениво пиная деревянную дверь. Ну, в самом деле, как сидеть дома, когда такое случилось в городе? Он первым выбрался из кельи – удивительно, почему его даже не поймал патрикий? – и собрал компанию так быстро, как только смог. В шестнадцать лет ничего нет любопытнее, чем поглазеть на происшествие. Особенно такого размаха!

Мысли вернули его к тому, ради чего они пришли на Карлплатц. А ведь демоны напали на наследную княжну, шутка ли! В городе то и дело случались какие-то стычки с тварями, но такое – впервые. Дмитро задумался, а не могли ли те кинуть всем сородичам общий боевой клич? В конце концов, тот старик кричал про месть...

«А я знаю, что можно подснять», вдруг понял он. «Слышал, где напали на кортеж? Снимешь место нападения, склеишь одно с другим, и вот тебе репортаж. Напишешь – демоны объявили войну человечеству, или как-то так.»

– Уверен? – нахмурился Кошка, – А туда разве пускают?

– А тебе надо разрешение? – криво усмехнулась Фрида, – Что, как маленький? Погнали, не бзди. Будет тебе сенсация, как пить дать! Может, и в синематограф подашься!

– Тоже мне, синематограф...

Двинулись неторопливо, нестройным рядком. Улицы ещё бурлили последними волнами людских масс, рассыпающихся на отдельные группки. С Карлплатц они свернули на узенький Княжеский переулок, потом на Лавочную улицу, сквозь лотки с пышными калачами и блестящие автоматоны, и дальше – на север, обходя пёстрые сюртуки и румяные лица. Город, недавно взбудораженный катастрофой, снова начинал жить прежней жизнью.

– С синематографом ещё повозиться надо. В Ассоциацию кино теперь не пойдёшь.

– А что так?

– Запретили, – буркнул Гюнтер, – Нашлась там плёнка, где высмеивали канцлеров рост. Коротенькая, про лилипута в форме. Всю съемочную группу – к стенке, Ассоциацию – под замок. И до свидания!

– А Союз юношеского творчества?

– Прикрыли. Кто-то из членов втихаря снимал голых суккубов. Ну, разве не идиоты?

– Есть ещё Галерея новых искусств, – сказала Фрида, – Кажется, там принимают любые плёнки.

Предложение заинтересовало Кошку не больше, чем грязь на объективе кварц-камеры.

– Галерея! Хватит с меня этих вшивых умников, ты знаешь, что я туда не вписываюсь. Помнишь, что сказал хмырь из комиссии? Книшевски, вам не хватает экспрессии! Пусть и катятся к Тиамат со своими экспрессиями! Буду документалистом, и точка!

– А что, это обязательно? – хохотнул Гюнтер, – Слыхал я, и банку с дерьмом там выставляют! Глядишь, и нас с яйцеголовым туда впишете – мы такого добра наделаем на целую выставку!

– Тогда лучше уж в какое министерство, – пожала плечами Фрида. – Не знаю, как у Элерди, но где-то да найдётся местечко. Работёнка непыльная, а госслужащим ещё и полагаются надбавки. Слушай, а... Ты не смотрел места у Блашкевича?

Город нёс их. Холодными асфальтовыми ладонями он направлял по новеньким тротуарам, мимо зонтов, котелков и матросских костюмчиков детей. Нарядные улочки закончились, вывески пошли поскромнее, пореже, магазинчики – помельче; появились заправки с топливом для дирижаблей и барахолки с деталями для механизмов.

– Блашкевич – это марка, – продолжал Гюнтер, – Ширпотреба не принимает. Да-а, попадёшь к нему – заживёшь, как у Всевышнего за пазухой! Не видали, чего на днях он издал? Во, слушай: ударим по карману жирному таману!

– Эк, про жирных тебе самое то вещать, – хмыкнул Кошка и сразу получил в ухо. – Ай-яй! Убери лапищи!

От насилия Гюнтер разошёлся, разогрелся и раздул широкую, как самовар, грудь. Стишки пропаганды он знал наизусть.

– А вот ещё. Лезут в окна демоны – не беда! Змеиная гвардия на страже всегда! Эй, феодорец, трусить не к лицу – о тварях всегда сообщай бойцу!

«А недурно», улыбнулся Дмитро. «Тоже Блашкевич?»

– Э, нет. Эт уже я...

– В самом деле? – даже невозмутимая Фрида открыла рот. – Гюнтер, ты пишешь? Значит, тебе тоже надо в министерство надежды!

– Да чего там, – как будто смутился тот, – Так, каракули. Делать мне нечего, как в кабинетах штаны протирать!

За заправками показались алые вывески и витрины с похабными надписями и призывами. Они почти пришли. Те самые окраины, где когда-то, плутая по тёмным улочкам, все четверо играли в охотников и чудовищ, мутузя друг друга в бесконечных драках. Гюнтер, из которого выходил никудышный охотник, изрядно получал от Кошки, а Фрида и он... ну, мялись, как два дурака, сводя игру к унылым топтаниям на месте. Ему-то бить девчонку вовсе не хотелось.

– А куда идти-то? – завертелся Кошка, – Здесь же напали, не? В толпе говорили, где-то на Сталелитейщиков?

– Пошли, проверим...

Бордели в Дин-Софии располагались аккурат рядом с заводскими бараками. Близость к клиентуре обеспечивала не только приток денег, но и разнообразие развлечений на любой вкус. Здесь хватало и кабаков, и таманских кофеен, и даже настоящих кабаре. Днём их яркие огоньки дремали, но ночью вспыхивали, как любопытные звериные глаза, – и манили к себе все сорта самой разной публики.

Вечернюю афишу на сегодняшний день уже вывесили. Гюнтер нагнулся к яркому плакату на мокрой, изрядно покрошившейся кирпичной стене.

– Сегодня дают фокстрот, – прочитал он. – Фокстрот – это хорошо. Не то, что идиотские вальсы для старичья. Чем шататься, лучше бы пошли сюда, а?

– Кто тебя пустит? Это же программа «Золотого Феникса», – прыснула Фрида, – Там проверки на входе похлеще, чем в канцелярии. Мамкин шеф говорит, владелец держит в танцорах демонов, вот и проверяет, чтобы не совались чужаки-

– Опять собираешь сплетни, Фред. Никого там нет, – Гюнтер поиграл бровями: – Разве что Милашку Мадлен считать за демона. Говорят, она пляшет так, что каждый раз меняет туфельки – сбивает каблуки напрочь!

– Вот бы побывать там хоть разок, – скуксился Кошка, – Зараза, как хочется на неё взглянуть!

Увидеть знаменитую Милашку Мадлен хотелось не ему одному. В «Золотой Феникс» места занимали с полудня, – даже сейчас у входа уже толпилась группка молодых ребят. Новенький, блестящий от выделанных золотыми геометрическими узорами панно, клуб выглядел дорогой сумочкой в руках спившейся проститутки – последним отголоском роскоши на окраине города. Говорили, здесь свободно продавали аржентик, а танцовщицы позволяли трогать всё, что трогать было нельзя. Недаром кого попало внутрь не пускали, а уж школьникам о клубе можно было только мечтать.

Хотя и этого Дмитро делать не осмеливался. Как только он пытался представить обстановку «Золотого Феникса», его ослепительную сцену, внутри тотчас поднималась странная дрожь, а щёки начинали гореть. И почему-то в мыслях появлялся патрикий, повторяющий: грех, грех, грех.

– А какие там девчонки, ух! Вишь, вон пошла?

Стальные, пёстрые от узоров дверцы клуба отворились, и оттуда в самом деле выпорхнула чернявая девчушка, уставшая и как будто напуганная. Маленькая, растрёпанная, мышиным шагом она семенила прочь. Дмитро смутно показалось, что её глаза странного оттенка, – карие, но очень уж светлые, с каким-то розоватым отливом.

Гюнтер тотчас начал атаку на бедняжку яростным свистом.

– Эй, крошка! Не нужна компания? Не стесняйся, нас всех на тебя хватит!

Предложение девушка не оценила. Недолго думая, она показала ему жест из трёх пальцев, поправила шляпку и скрылась в переулке.

– У-у! Лихой бабец, – разочарованно почмокал губами Гюнтер. Фрида проследила глазами, куда та направилась, – и вдруг махнула рукой.

– Пошли! Вон, где рвануло. Вижу оцепление... Осип, доставай камеру!

Едва заметно запахло металлом, и ноздри расширились, тревожно затрепетали. Толпа и верно собралась в маленьком переулочке за углом. Здесь были и рабочие комбинезоны, и таманские шаровары, и гессенские сюртуки с меховыми воротниками, и капюшоны понтийских моряков. Кое-где мелькали курчавые головки девиц с уложенными волнами локонов и гладкие, как шлемы, мужские укладки модников, блестящие от бриллиантина. Ещё вчера они смотрели бы на танцы в кабаре. Сегодня программа зрелищ была куда мрачнее.

Они протиснулись в первые ряды зевак, и Фрида ахнула. Сердце забилось чуть чаще: вот, как бы выглядела Карлплатц, если бы того демона не обезвредили... Показались первые обломки, как лепестки огромного, чёрного цветка, разорванного неуклюжей рукой. Дмитро заметил дверь Дауэра, вывернутую и смятую, будто конфетный фантик.

– Ну вас, – пробормотал Гюнтер, стремительно зеленея, – Никуда я не пойду. Никак, мертвяки?

– Никого там нет, – не слишком уверенно сказал Кошка и остановился, настраивая камеру. – Ну, кто со мной? Подснимем только чуть-чуть, а там я смонтирую – будет конфетка!

– Тише!

Кругом кишели жандармы и гвардейцы; надо думать, вряд ли им понравилось бы, если бы какие-то школьники сунулись под ноги следствию. Дмитро осторожно достал из кармана чистую плёнку, зарядил в кварц-камеру.

«Надо снять самый смак», показал он Кошке, «То, что не снимали официальные репортёры.»

– Значит, полезем поближе, – подхватил тот, кивая. По выражению лица Кошки было понятно, что его захватил азарт; не в первый раз Дмитро замечал, что именно Кошка из них всех был самым бесстрашным и лез туда, куда остальные бы поостереглись.

Остальные его энтузиазма не разделили. Бледный Гюнтер отдал Дмитро штатив и объявил:

– Я останусь. Ещё не хватало проблем папаше.

– И мне мамка спасибо не скажет, – согласилась Фрида. – Вы идите, да перед гвардейцами не светитесь. И, Дмитро... Будьте осторожны. Вы оба.

– Бежим, – потянул его за руку Кошка, – Пока не передумал.

Лохматая голова его исчезла в толпе зевак, и Дмитро едва поспел, протискиваясь между горожанами. Сунуться бы подальше, где поменьше легавых, – там, может, и получится исполнить поручение патрикия. Только где бы найти кабину Дауэра...

– Сюда! Пошли!

Ого, вырвалось бы у него, умей он говорить. Кошка подобрался к самому эпицентру взрыва. Всё здесь было разворочено, очернено следами недавнего пламени до угольков; он узнал в некоторых обломках остатки капота и руля.

– Так, – хмыкнул Кошка, тихо отворяя затвор камеры. – Сейчас аккуратно. Поможешь мне подснять обломки? Надо приладить штатив, чтобы протянуть камеру. Только быстро, гвардейцы тут явно не спят! Садись, ну!

В суматохе толпы Дмитро незаметно сел. Приладив штатив, он удержал его, пока Кошка направлял камеру, – а сам осматривал пепелище. Да, видок был тот ещё... Кое-где в булыжниках мостовой до сих пор виднелись бурые лужицы крови, хотя трупы, похоже, убрали. Возле руля обгорелой буханкой смялось сожжёное кресло водительского сидения. Разбитое зеркало заднего вида треснуло пополам. А неподалёку от него... Между плитками мощёной мостовой лежало маленькое нечто, светясь в тусклых отблесках скупого солнца.

Медальон? Да, и правда. Тот самый, что патрикий готовил ещё утром, он сам видел. Блестящие крышечки, точно сотни пуговиц, на столе у Владыки, которые экклезиархи готовили с утра. Дмитро по привычке потянулся к нему, – странная, глупая прихоть потребовала взять знакомый предмет.

Рывком он ухватился за обугленную цепь, вытащил, сграбастал в кулак. Пальцы цепанули крышку, и оттуда просыпало чем-то светящимся. Блёстки, что ли, успел подумать Дмитро.

В ушах зазвенело. Впервые в жизни. Звонкий, невыносимый гул. А потом...

Потом он начал слышать.

Сперва что-то будто лопнуло в голове. Он даже испугался, пощупал ушные раковины – не кровь? Но в ушах было сухо. Внутри плавали, как рыбы в тазу трапезной, трепыхались слабые голоса. То, что это они, Дмитро догадался сразу. Будто знал, что слова произносятся именно так. Будто чувствовал.

– Возьми Его Величество в заложники... Он должен отречься от престола!...

Он поднёс медальон ближе к уху, и голоса усилились; многоголосие их звенело, повторяя, как заклинание, одно и то же. Кокон тишины разорвало, и сквозь них стали проступать другие шумы. Оглушительно взвизгнул клаксон Дауэра, щебетали голоса детей, женщин... Огромный, шумный, бурлящий мир обрушился на него какофонией звуков, с треском ворвавшись в привычный к молчанию, пустой разум.

– Ты чего застрял? К нам идут жандармы! А ну, поднимай штатив-

От шока он одеревенел. Кошка пялился на него, дёргал за рукав – но, что самое главное, говорил, и Дмитро слышал. Каждый! Звук! Каждое слово, пронзительное, хоть и через толщу какой-то густой пелены! Вот, как звучит его друг по-настоящему, и голосок у него смешной, писклявый – но настоящий...

– Мальчик!

Прямо за спиной Кошки вырос жандарм. Крупный, могучий, неумолимый, он показал жестом подниматься.

– Что ты взял с места происшествия?!

– Он не... – вмешался Кошка, но жандарм уже вцепился Дмитро в кулак. Ай, как больно! Бороться было бесполезно, – цепь виднелась снаружи, и скоро страж порядка, разжав ему пальцы, быстро забрал медальон.

– Ещё раз я увижу, что вы, крысёныши, здесь шастаете,– зашипел он, – Донесу родителям и в школу. Хватит здесь таких, охотников за сокровищами!

– Мы просто хотели...

– Молчать! Проваливайте подобру-поздорову! Явитесь снова – устроим на квартирах обыск!

«Проклятье», показал Дмитро, стоило им уйти подальше от синих спин жандармов. Хорошо ещё, не нарвались на гвардейца. Выбравшись к Фриде и Гюнтеру, Кошка повернулся – и в лоб спросил:

– Ну, и что это было? На кой чёрт тебе понадобилось трогать какой-то хлам? В Риффенсдаг захотел, что ли? Гюнтер, слышишь, чего он учинил-

Но он даже не стал ничего объяснять. Слишком сильным было потрясение – голос Кошки он всё ещё слышал, но уже слабо, угасающий отзвуками в прежней ватной тишине. Пальцы помнили тяжёлый медальон, его оплавленный металл, ещё не остывший от взрыва. И эти приказы, что он слышал вначале... Что всё это значило?

Втайне, замешкавшись, пока они возвращались, он осмотрел пальцы в остатках странных блёсток. На свету они переливались и тлели белоснежными искрами. Магия? Так она выглядела? Испугавшись, Дмитро немедленно вытер руку о штаны. Всю жизнь его пугали демонскими чарами, сломавшими ему с рождения жизнь. Холера, он только что видел дважды, что способны сотворить они на деле...

Но эти чары были иными. Вместо того, чтобы вредить, они дарили ему слух. Как такое вообще возможно?

Что ж, если случившемуся и было объяснение, узнать о нём он мог только от одного человека.

«Где Владыка?» – первым делом спросил Дмитро у послушников, когда вернулся в келью. Кое-кто пожал плечами; кое-кто указал в коридоры собора. Странно, но патрикия как будто и след простыл – ни намёка на привычную сухощавую фигуру ни в коридорах, ни в трапезной. Набравшись храбрости, Дмитро толкнул дверь в личную келью названного отца...

И удивился, увидев не свойственный патрикию бардак.

Шкафы были открыты. Ящики стола распахнуты, зияя нутром из надийярского ореха. Разбросаны вещи, рясы, чернильницы... Большая изразцовая печь, занимавшая половину стены напротив узкой, скромной кровати на ножках, пыхтела и коптила, изрыгая наружу багровые языки. Дверца её была открыта, и внутри огонь, жадно потрескивая, пожирал свою пищу; но разжигали его вовсе не привычные поленья и ветошь.

Конверты. Десятки, нет, штук пятьдесят не меньше. Патрикий – если это был он – затолкал их внутрь в спешке, неаккуратно, и печь давилась вощёной бумагой, не спеша превращая её в пепел. Дмитро сел у огня, потянул наружу один из конвертов: тщетно, тот рассыпался в чёрные, обугленные обрывки бумаги. Что ещё за письма вздумалось сжигать Владыке, да ещё и так много экземпляров?

Он попытался достать одно из них снова, и на этот раз ему повезло. Дмитро бросил улов на пол, подул на обожжённые пальцы. Конверт обуглило наполовину, печать оплавило, превратив в красные сургучные слёзы. И всё же остановиться он уже не мог: тут, кажется, дело похлеще дневного приключения. Любопытство требовало вскрыть бумагу, и он осторожно достал то, что было внутри.

«Приказ всем министерствам и подразделениям феодорской армии и флота!

В силу недееспособности императора я, Альберт Мандорф, отныне провозглашаю себя единоправным правителем Феодорской империи...»

И Дмитро мгновенно забыл и про демонов, и про патрикия, и даже про магию медальона.