Дочь Тиамат

Ноябрь. 1925 год от Пленения Тиамат

Жандарм, что стоял на пороге лазарета, явно был измотан. От него разило кофе и дымом дешёвой сигареты «Золотой Надийяр», зажатой в крупных, как у бобра, зубах. Белый подворотничок пожелтел от сальных пятен пота, под глазами залегли чернильно-синие круги. Белки покраснели, усыпанные алой сеткой вздувшихся каппиляров – верный признак бессонной ночи. Лицо, простоватое, крестьянски круглое, выдававшее человека хорошо за пятьдесят, из-за отёков походило на мятую картофелину.

И всё же рабочей хватки он не утратил. А, может быть, сил ему придавали четверо гвардейцев за его спиной.

– У меня приказ софийской жандармерии!

– Я настаиваю! – отрезал Аппельбаум. В белом халате он казался внушительней обычного, и, оттесняя толпу визитёров, выглядел этаким боевым шаром. Гела приподнялась на больничной койке, накрылась простынью и убедилась, что маскировка на месте.

Пока что они успешно держали сопротивление. Она – отчаянно играла роль больной, хотя пришла в себя ещё неделю назад. Он – невесть зачем её защищал, хотя прекрасно знал, что она уже встаёт на ноги.

– Донна ещё не в состоянии давать показания!

– В сознании, значит, в состоянии, – буркнул жандарм, – Отойдите, если не хотите пострадать, дон Аппельбаум.

– Я вас уверяю, ни о каких допросах и речи нет! Мой персонал направил вам освидетельствование повреждений, так? Донна Палома глубоко травмирована, не только физически, но и душевно!

Хотелось надеяться, что именно в это он и верил. На деле раны её затянулись быстро, а мелкие переломы заросли, хоть она и не заикалась о том доктору. Гела поёжилась, подтянула ворот больничной рубашки ближе к груди. Медсестры извлекли из её тела предостаточно осколков, пусть и сейчас регенерация оставила от них только розовые рубцы.

Глаза жандарма так и сверлили её из дверного проёма пристальным взглядом. Ну конечно, подумала она. Просматривает порезы на открытых предплечьях и локтях, прикидывает, как быстро затягиваются раны у лишённых в тех же условиях. Оценивает, не мерещится ли ему, что для получившей в спину столько колотого стекла она слишком ровно сидит.

Любые признаки, что вызовут подозрение. В умарате она это уже проходила, и закончилось всё плачевно.

– По закону я имею полное право, – рявкнул жандарм, – И не посмотрю, сколько у неё травм. Не заставляйте меня применять силу!

– Ах, мне дурно, доктор, – подыграла Гела и откинулась на подушки. Грех не воспользоваться ситуацией, пока есть возможность. Аппельбаум сам решил дать гостям отпор, и оставалось только гадать, для чего ему эти сложности.

– Видите? Донна едва пришла в себя, а вы тут же требуете свидетельств! Знаете, как это называется? Полицейский произвол, господа!

– Доктор Аппельбаум, воды! Воды!

Актриса из неё была неважная, но на публику это сработало. Аппельбаум с силой нажал на створку двери и повторил:

– Если вам требуются повторные объяснения, господа, все вопросы к Его Величеству. Боюсь, меня нанимал именно он, и подчиняюсь я прежде всего императорской воле. Сейчас же прошу извинить, моё внимание требует пациентка.

– Свидетель, – поправил жандарм, пыхтя сигаретным дымом. – Ключевой свидетель, дон Аппельбаум. Знаете, сколько я видел таких, кто прикрывается самочувствием? Не счесть. Только все они в конечном итоге добирались до полицейского участка. Кое-кто – под конвоем, если необходимо.

Шагнув назад, он вместе с гвардейцами оказался во тьме коридора – и в последний раз попытался рассмотреть Гелу в палате. Налитые кровью глаза, не скрывая подозрения, прошлись вверх-вниз по накрытому простынёй телу. Тёмная тень скользнула по его круглому лицу, – выражение, не принадлежащее ему на самом деле. Явно заимствованный у кого-то пронзительный, угрожающий взгляд, полный скрытой жестокости.

Говорящий: я могу сделать тебе очень и очень больно, глупая пери. Но чей?

– Мы ещё встретимся, – пообещал он напоследок, коротко и зловеще, – За сокрытие улик в Феодории тоже дают тюремный срок.

– Как и за самоуправство, – не уступил доктор. – Показания под давлением, на моей памяти, судом ещё не принимались. И, пока это остаётся так, двери лазарета будут для вас закрыты! А теперь уходите, пока я не сообщил о вас Его Величеству!

Выражение, как маска, ушло с лица жандарма в момент. Коротко затянувшись, он докурил сигарету, щелчком пальца отправил окурок в урну – и исчез за дверью. Ещё долго в коридоре галдели сердитые голоса, скоро сменившиеся топотом сапог. О непрошеном визите теперь напоминали только остатки дыма, густого и прогорклого, и Аппельбаум принялся открывать форточки окон.

– Я помогу, – поднялась было Гела, но он замахал руками:

– Лежите-лежите. Вы, кажется, просили воды? Может быть, аржентик?

– Мне уже лучше, – слабо улыбнулась она. Ещё не хватало напроситься на аржентик. Медсёстры и так приносили ей пилюли ежедневно, и она уже устала прятать их под матрасом.

Она сбросила простыню, спустила ноги на пол. Уродливые людские ступни нырнули в мягкие больничные тапочки. На языке вертелся вопрос, не дающий покоя.

– Почему вы не позволили им войти?

Щёлкнула открытая форточка, впуская в больничную палату прохладу ноября. Аппельбаум повернулся, и лицо его застыло на крохотный миг. Словно мышцы не сразу определились, какое выражение им принять; но вот брови поползли вниз, а рот вытянулся в жалостливой улыбке.

И продекламировал:

– Клянусь, что здоровье моего пациента будет моим первейшим вознаграждением.

– Что?

– Клятва феодорского врача, донна Палома. Точнее, один из её пунктов. Пусть наши доблестные полицейские и ожидают иного, я не могу ставить вас под угрозу. Разве может достойный лекарь поступить иначе?

Вы помогали мне и раньше, хотелось добавить ей, но она решила промолчать. Слабо верилось, что тут крылись одни благие намерения. Первое правило любого демона – чем добрее к тебе лишённый, тем сильнее нужно быть с ним начеку. Гела даже не могла быть уверена, что за эти две недели он ничего не заметил – и не притворялся просто наивным старичком.

Пробуждение вышло болезненным. Сперва была темнота, шершавая, тёплая, как материнская утроба. Сработал Дар, защищая и сохраняя как можно больше оставшихся сил. Но недолго: шершавый слой быстро сняли – нет, сдёрнули, как корочку у раны, отодрали до тонкой кровавой плёнки липкого тумана. Глаза не видели. Тело не чувствовало – горело в раскалённой печи. Только нервы подсказывали, что её гнуло, ломало, не властную над своим обличьем...

Должно быть, ей делали уколы: иногда туман местами лопался, проколотый чьими-то острыми иглами. Боль за эти две недели стала ей второй родной сестрой. Иногда Гела просыпалась, мотала тяжёлой свинцовой головой, взбивая буруны одеял, но кровавый туман не рассеивался. Никогда до конца. И вдруг – однажды прямо в мозгу раздался громкий стук, и она открыла глаза.

Стоило очнуться, и сразу стало ясно, что чар осталось пугающе мало. Регенерация отнимала любые силы, и даже Зов еле-еле трепыхался внутри, почти неслышный – словно далёкое эхо в пустом, надтреснутом сосуде. Чудовищно хотелось крови, животной или людской, неважно. Дёсна, недавно полные клыков, опухли и ныли.

Думать о том, что маскировка легко могла соскользнуть, даже не хотелось. Казалось, прошла целая вечность, но на деле – всего неделя: октябрь кончался тем быстрее, чем больше Гела крепла. Сколько раз за это время Аппельбаум мог увидеть рога, крылья или хвост? Проклятье, и ведь не спросишь о таком напрямую.

«Простите, дон, не видели ли вы, как я превращаюсь в демона»? Нет уж, если её и отправят в Риффенсдаг, то по другой причине.

– Вы же понимаете, что...

Укрываете демона? Чудовище, что вам стоит бояться, как ночного кошмара?

– Он вернётся? О да, – вздохнул Аппельбаум, по счастью, не додумав за ней вопрос. – Последнее время они только и делают, что рыщут по дворцу, как голодные волки. Помяните моё слово, вы и представить не сможете, что они устроили на допросе Её Высочества...

– Княжна?

О, Великая мать. Богдана!

– Она очнулась?!

– Ещё в день нападения! Впрочем, я всё равно настоял, чтобы она пробыла здесь какое-то время. Наше счастье, что бедняжка быстро восстановилась, – и доктор отсалютовал пенсне, – Во многом благодаря вашему героизму.

Ну, конечно. Нура в одиннадцать, после проявления Дара, разнесла всю лавочку дядюшки, и на ней не осталось ни царапины. Первые всплески всегда приходят с молниеносной регенерацией, пока проснувшиеся кли выбрасывают максимум чар. Признак, что малолетний демон здоров и готов наращивать магическую мощь.

Кем бы ни был он создан.

Кровь её крови. Одна из них. Никогда, даже в самых смелых фантазиях, Гела не могла предположить такого исхода. Все подозрения о ха-келлин оказались и верны, и не верны. За Богданой стояла какая-то иная сила, пугающая неизвестностью, и она боялась гадать, насколько это не похоже на всех знакомых ей детей Тиамат.

– Так жандармы что-то узнали?

– Увы, – пожал плечами доктор. – Увиденное потрясло её, к чему скрывать очевидное. Успокоительные микстуры помогают, однако об аварии она до сих пор не говорит.

– Я должна её увидеть, – решительно встала Гела, – Сколько у меня сегодня времени? Час?

Последние пару дней, впервые за долгий срок лечения, ей разрешили пройтись и размять ноги. Лазарет, с его просторной палатой и белыми стенами, уже становился тесноват, душил однообразием и скукой. О возвращении к работе ещё речи не шло, но Гела отвоевала себе хоть немного прогулок по больничному крылу – и этим была довольна.

Медсёстры уже принесли сменное бельё и кое-что из её вещей: ридикюль, туфли, голубое платье и даже прежний чепец. У кровати поставили ширму для переодевания, и Гела по привычке проверила её ткань. Непрозрачная. Осторожность не помешает, пусть она и прятала все демонские части тела.

– Вряд ли у вас получится, – подал голос Аппельбаум. Шаги его удалялись куда-то в сторону, наверняка направляясь к посту дежурной медсестры.

– Почему?

– Боюсь, сегодня девочка будет нарасхват. Они всё-таки решились дать бал Вознесения, – тяжёлый вздох, – Если вы помните, его тогда отложили из-за аварии. Почитание традиций обязывает-

– Какой ещё бал?!

Наскоро натянув комбинацию и чулки, она нырнула в платье. За невысокой ширмой виднелись тёмные окна; вечерело, и в болотно-коричневом осеннем небе пролетали редкие мухи снежинок. Гела собрала волосы под чепец, застегнула платье привычными движениями; одевшись, переобулась из тапочек в форменные туфли, неуклюже подвязав шнурки.

Когда она закончила, доктор и правда восседал за постовым столом в кожаном кресле. На её вопрос он поморщился с видом, словно ему предложили целую тарелку лимонов.

– Не спрашивайте, это была не моя идея. Все вопросы к почтенной графине, а она настаивала, и настаивала со впечатляющим упрямством.

– О, не сомневаюсь, – съязвила Гела. – Но почему её никто не остановил? Вы имели полное право!

– Pardon moi, как вы себе это представляете, голубушка? Вся страна напугана инцидентом не меньше императорской семьи, и в этом я согласен с донной Баттари, – вздохнул доктор. – В каких бы расстроенных чувствах мы ни были, двор нужно успокоить. К тому же, девочка готова...

– Поверить не могу!

Снежинки кружились за сизыми стёклами, очерчивая замысловатые пируэты. Часов пять пополудни, прикинула Гела. Сейчас по расписанию у Богданы перерыв на чаепитие. Потом, поочерёдно, последние два урока, феодорский и этикет-

Без присмотра. Малолетний демон во дворце, полном лишённых. Всё равно, что бомба с подожжённым фитилём.

– О, не переживайте, – заулыбался Аппельбаум, – Беспокоиться о новых нападениях нет нужды. Говорят, во дворце удвоен наряд охраны. Отрадно видеть, как быстро из случившегося извлекают уроки!

Час от часу не легче. Лишённый и понятия не имел, что угроза – не какие-то там неизвестные демоны, а демонёнок близкий и очень, очень опасный. Да и кто в большей опасности? Если Богдану ещё не раскрыли, то только чудом!

К тому же, было ещё кое-что. Больничная койка не отшибла ей память, и она прекрасно помнила свет из медальона. Гвардейцев, готовых арестовать наследницу престола. Их планы... Грязный секрет, что мог опутывать корону своей незримой паутиной.

Канцлер придёт, мы всю-то драконью шваль перережем!

– Дело не в нападениях, – тихо сказала Гела, – Боюсь, над нами нависла другая угроза, дон Аппельбаум. Не магическая.

– О чём вы говорите, дорогуша?

В серых глазах за стёклами пенсне мелькнул блик подозрения. Того ли, что было ей нужно?

– Кто из гостей ожидается на балу? Весь высший свет?

– Аристократия, министры и, несомненно, сам Верховный канцлер. Признаться, на балах он нечастый гость, но отказать Его Величеству после произошедшего...

– Именно, – кивнула Гела. – С целой толпой гвардейцев и своими ближайшими приближёнными, так?

Наклонившись к столу ближе, она посмотрела прямо в лицо доктору. Говорить о таком вслух казалось нелепо, неразумно – и всё же стоило.

– Вы ведь тоже не доверяете им, дон. Видите, как много они замечают. Как много контролируют.

– Такова суть государства-с, голубушка, – попытался объяснить Аппельбаум, но безуспешно. Голос его задрожал, оборванный сомнением.

– В самом деле? Государстве, созданном ими? Где в этом мире, в таком случае, место короны?

Она склонилась ещё ближе. Волны кудрей царапнули крышку стола чёрными аспидами.

– При нападении я слышала то, что говорили гвардейцы, и знаю их планы. Императору и княжне угрожает опасность, дон. От тех, кого они воспринимают, как своих защитников.

– Помилуй Хоа!

Вздрогнув, доктор впервые на её памяти озарил себя трилистным знамением.

– Говорите потише, ради всего святого. Похоже, вы всё ещё слабы от ран... Вам нужно отдохнуть, как следует, моя дорогая. Столь серьёзные травмы имеют свойство влиять на воспоминания...

– Вы считаете меня сумасшедшей?!

– Упаси Всевышний, отнюдь! Но утверждать, что существует...

– Заговор? Возможно, – рвано зашептала она, – Я знаю только то, что видела, а видела я попытку ареста наследницы престола. Кто-то отчаянно хочет освободить место Дракулешти, и вы наверняка догадываетесь, чьим оно станет.

– Но вас же уничтожат... Уничтожат!

Ослабев от бессилия, старик так и обмяк в своём кресле. На лбу у него выступила испарина; горький, душный запах прелых яблок ударил в ноздри.

– Даже слышать об этом не могу, – жалобно просипел он. – Ваша прогулка отменяется сейчас же! Если хоть кто-то из гвардии узнает, что есть свидетель...

– Непременно, – фыркнула Гела, – Только не гвардия, дон Аппельбаум. Думаю, я должна поговорить с императором.

Припрятав волосы, она подвязала под челюстью завязки чепца – и ринулась к выходу. Медлить было некогда. Аппельбаум тоже вскочил, понёсся за ней с удивительной для возраста прытью.

– Да постойте же, бег вам воспрещён! Куда же вы?!

– Остановить хоть что-то, пока есть возможность! Выпустите меня из больничного крыла!

– Пресвятые угодники! Да вы себя слышите, донна?! По-вашему, Его Величество вам поверит?! Прошу, подумайте-

В ответ Гела бесцеремонно его оттолкнула. Выскочив наружу, она не сдержалась – и выплюнула злое:

– Трусость застилает вам глаза, дон. Но вы тоже прозреете. Очень и очень скоро.

И это была правда. Пока она бежала по коридорам лазарета прочь, из головы не выходило старое материно напутствие. Хватит прятаться, хватит делать вид, что она бессильна. Она снова выжила – и должна теперь спасти не только себя, но и ребёнка.

До лишённых ей дела не было. Пусть свергают короны и династии, пусть хоть перебьют друг друга до последнего человека – Кругу Старейшин это было только на руку. Её вело другое чувство, странное, почти животное: потребность защитить, уберечь, как оберегают младших членов стаи. Дома, пусть она и не уверена, чей Дом признает Богдану. Всё это сейчас было неважно, пока девочка...

Нет, теперь не девочка. Демонёнок. Зверёныш, и понятия не имеющий, что такое Дар.

– Донна Палома! – ахнул один из коридорных в холле, – Вас уже выписали? Куда же вы, донна Палома?...

Мраморную лестницу она преодолела молнией, понеслась по коридорам и галереям. Восточное крыло, раньше полное слуг, пустовало; сейчас те стремительно неслись прочь, в сторону кухонь и прачечных. Гела мельком глянула в витражные окна: во дворе было черным-черно от гвардейских Дауэров. Кроме них, виднелись и другие, более роскошные автомобили, явно не служебные. Бал, точно... Неужели приготовления уже начались? Как много у неё осталось времени?

– Посторонись! – крикнула она, оббегая вереницу лакеев, – и направилась по коридорам к выходу для слуг.

Месяц назад и представить было нельзя, что она будет беспокоиться о лишённой. Всё решил один ошибочный шаг; не сядь она в тот автомобиль, задание уже было бы выполнено. Девчонка превратилась бы, и Тиамат его знает, куда бы понесло её в демонском обличье... Но это было бы уже не её ответственностью. В конце концов, ей поручали готовиться к убийству, а не нянчиться с демонятами.

Не сглупи она, может быть, всё закончилось бы гораздо раньше. Может быть, Гела уже не боялась бы чёрных мундиров, но смотрела, как дотлевают их останки. Мать уже отозвала бы её назад и наконец-то приняла бы, как свою преемницу. Может быть, даже сказала бы, что гордится ей. Что она, Гела, достойна называться кровью от крови Лилит Бен-Картале, одной из Двенадцати в Круге Старейшин...

Пустые, наивные мечты.

– Ваше Величество, – отчаянно крикнула Гела, поймав за локоть одну из служанок, – Где я могу найти Его Величество?

– В-вся императорская семья в парке! Подождите, персоналу туда-

Она уже не слышала, и эхо от слова «запрещено» растаяло за её спиной. Некогда было бежать даже за пальто. Пока император наедине с девочкой, пока бал ещё не начался... Она должна, нет, обязана предупредить его. Не как главу государства – как родителя. Кровь от крови ребёнка, пока что большую её половину.

Спускаться через парадный выход нельзя. Гела повернула направо, но чуть было не влетела в колонну чёрных мундиров – чудо, что успела скрыться в укромной нише. Похоже, доктор не лгал, и стоило быть вдвойне осторожной. Что-то подсказывало, что в меню сегодня были и детекторы пери, и, может быть, даже кое-что похлеще.

Свернув налево, она заметила, как некоторые из слуг крепят к потолку резиновые шланги. Некрасивое зрелище среди изящной лепнины, но – обычное дело для лишённых. Особо пугливые крепили такие приспособления, чтобы из шлангов сыпало серебряной пылью раз в определённый интервал времени. Обеззараживает воздух, раз. Обезвреживает демонов, два. Что ещё нужно, когда не справляются гвардейцы?

– Чтоб тебя, – тихо выругалась она, когда один такой рассыпал над головой серебряное облачко. Нагнувшись, Гела быстро мелькнула прочь – и скоро оказалась у потайной двери на выход.

– ...Так зачем плакать из-за собаки, ingeras meu?

Она замерла. Голоса доносились из распахнутого окна, усиленные демонским слухом. Гела выглянула: точно, среди древесных крон угадывались две тёмные фигуры. И как она не догадалась сразу искать в ботаническом саду?

– Но он не подходит всю неделю! И лает на меня! На меня!

– Жюль тоже имеет право на плохое настроение. К тому же, это всего лишь собака. Глупое животное-

– Неправда! Ничего ты не знаешь! Жюль рычит, – протянули обиженно, – Он никогда раньше не рычал!

Вот оно! Распахнув дверь, она побежала на звук. Злополучная сирень узнавалась сразу, окружённая шестью гвардейцами и Петку. Император, укутанный в тёплое драповое пальто, сидел на той самой скамье. А рядом с ним, в белой пушистой шубке и шапке втрое больше её головы...

Девочка, от которой тянуло серным духом чудовища.

– Ваше Высочество, – едва слышно прошептала Гела. На пробу, ещё раз убедиться, что демонская природа ребёнка не выдумка. Что всё это – авария, обращение, жертвы – не было плодом её больной фантазии.

Тут же головка в золотистых кудряшках поднялась на звук. И завопила:

– Гела! Это ты?!

Она и вздохнуть не успела, а княжна уже бежала навстречу. Гела приготовилась к реверансу, но было поздно. Богдана Александра Дракулешти неуклюже врезалась ей в ноги с криком:

– Ты... Т-т-ты... Я т-так боялась... Что т-ты тоже... Ост-т-тавишь меня!...

И зарыдала. Горько, надрывно, словно потеряла кого-то навсегда. Впрочем, действительно потеряла – прежний мир, разбитый вдребезги в той аварии. Ощущать её снова, вот так, живую, розовощёкую... Содрогаясь в рыданиях, княжна уткнулась ей в колени, и Геле ничего не осталось, как быть молчаливым свидетелем её первой трагедии.

Что теперь делать? Как утешить? Растерявшись, она неловко потрепала девочку по плечам, на что та только заголосила ещё громче.

– Ваше Высочество...

– Н-никакое... я... не... Высочество! – послышалось в потоке всхлипов, – Гела!.. Ты почти...

– Я жива, – зашептала она, – Тише, детка, тише. Всё хорошо.

Всё равно на приличия лишённых. Всё равно, что она не могла позволить себе жалеть их ребёнка. Разум взывал к прежним целям, напоминал, что её чувств здесь никто не заслужил, но... Нечто в груди сжалось от вида этого маленького надломленного существа. Стойкого оловянного солдатика, на которого возложено слишком многое...

Ты ведь тоже была такой. Напуганной. Одинокой. Брошенной.

– Вдыхаем, выдыхаем, – напомнила Гела и улыбнулась: – Медленно и ровно. Пункт номер два, феодорская донна всегда спокойна. Помнишь, милая? Ну, давай вытрем глазки.

Не раздумывая, она утёрла девочке лицо, мокрое от слёз. Как сделала бы Али и Нуре, когда те калечились от неудачных заклинаний. Как делала внукам дядюшки Йозефа и бабули Гёзем. Сейчас перед ней тоже была одна из демонят, кровь её крови, – остальное было неважно.

Забывшись, она не сразу вспомнила, что трогать княжну нельзя – и обнаружила, что от касаний больше не тошнит. Ещё один признак открывшегося Дара? В случае Богданы наверняка. Затерявшись в раздумьях, она гладила маленькие плечи, и девочка вжималась в неё, дрожа, как дикий зверёк.

– А, это вы, – произнёс голос у неё над головой, – Донна Палома, верно? Ох, и совершенно без пальто!

Она и забыла, что девочку кто-то сопровождал. Гела вздрогнула, молниеносно спрятала за волосами уши, хоть те и так были скрыты чарами. Раду V поднялся со скамьи и теперь приблизился, расстёгивая на ходу пальто. Под бортами того, сияя, как ёлка в ночь Солнцеворота, угадывался увешанный орденами мундир.

– Вы совсем замёрзли...

– Отнюдь, Ваше Величество. Я привыкла к местным морозам, – неловко улыбнулась она. Нестор Петку уже смерял её подозрительным взглядом. Наверняка вспоминал, что демонская кровь греет даже под снегопадом.

– Я настаиваю, – император набросил пальто ей на плечи заботливым жестом. – Это меньшее, что я могу сделать, как благодарный отец. Вы ведь спасли мою дочь, донна. И – к чему скрывать – подарили новую надежду мне, как правителю.

Руки машинально обняли Богдану чуть крепче.

– О, не нужно-

– Оставьте скромность. Похоже, у короны есть все основания представить вас к награде. Как думаешь, ingeras meu, какой орден заслуживает твоя гувернантка?

– Самый лучший! – хлюпнула носом Богдана, обхватив её тонкими ручками за ноги. Совсем трогательно – закрой Гела глаза, и легко представить Али, ещё недавнего карапуза. Как можно было подумать, что она способна оставить девочку в машине?...

Нечто хрустнуло и сломалось в её сердце, и слом этот кровоточил. Явно и обильно.

– Награды мне ни к чему, – Гела прочистила горло, придала твёрдости голосу. – Но мне хотелось бы попросить об услуге взамен.

– Всё, что угодно. В рамках моих возможностей, разумеется, – пошутил Раду V, но глаза его улыбка не тронула. Будь у неё больше времени, она бы восхитилась, как точно их передавали государственные портреты и банкноты. Такие же опалово-светлые, полные удивительных зеленоватых и синих оттенков. Бесконечно печальные, как у бессмертного, уставшего от жизни божества.

– Тогда...

Собравшись с духом, она посмотрела прямо в лицо императора.

– Отмените бал, Ваше Величество. Ради великой княжны.

Тонкие черты исказило, как от удара. Наконец-то она увидела в нём и другую часть. Ту, что делала его совсем не печальным, а роднила с кузиной, донной Баттари.

– Что вы такое говорите? Как я могу?

– Выслушайте, прошу! – затараторила Гела: – Дело в том, что... Как свидетель аварии я видела... Это было покушение на корону!

– О, бесспорно, это было покушением. Так, значит, вы беспокоитесь о безопасности? Право, не стоит, я лично распорядился усилить охранный состав.

– Послушайте, дело не в демонах, девочка может подтвердить-

– Ваше Величество! – каркнул Петку и достал карманные часы: – Полчаса до готовности! Вы просили напомнить?

– ...О, mon dieu!

Засуетившись, монарх тут же поправил ордена, смахнул пару снежинок с золотистых прядей.

– Сожалею, но церемония открытия ждать не будет. Мы можем обсудить это позже?

– Ваше Высочество, – взмолилась Гела, – Пожалуйста, ты ведь тоже это видела. Ты можешь вспомнить, кто угрожал тебе-

– Прошу простить! Теперь мне в самом деле пора. А вам, донна, стоит вернуться к рабочим обязанностям, – император кивнул, указывая на дочь: – Через полчаса я жду Её Высочество в Звёздном зале. Не забудь, ingeras meu!

– Подождите!...

Он уже удалялся. Стройная, широкоплечая фигура стремительно двигалась прочь, сияя золотыми погонами; гвардейцы окружили его стайкой чёрных воронов. Петку замыкал, плотно прижимая к груди ружьё со штыком.

Мольбы осели в воздухе прахом надежд. Гела бросилась к ним, почти в отчаянии:

– Да постойте!

Сразу же на неё направился блестящий штык. Проклятый Петку преградил ей путь, красноречиво сверкнув яростным взглядом, как оружием. В светлых, почти прозрачных глазах мелькнул серебряный отлив.

– Пустите меня, дон!

– Назад, – зашипел тот, – Для вас лейтенант Петку, донна Палома. Нас, кажется, так и не представили.

Дуло ружья опустилось. Прозрачные глаза уставились на неё, ледяные, нечитаемые.

– Спасение девочки немало вам помогло, но только на время. Устав Змеиной гвардии требует не забывать ни одной подозрительной детали, – глухо произнёс он, – А вы, поверьте мне, выглядите очень, очень подозрительной.

– Ах, вот как, – фыркнула Гела, стараясь казаться невозмутимой – и, подумав, всё-таки отступила.

Будь у неё больше сил, она бы не медлила. И не таких раздирала на кусочки, но... Не сейчас. Не на глазах у девочки. Нельзя спровоцировать демонёнка. Иначе без ещё одной резни не обойтись, а этого им сейчас не нужно.

– Удивитесь, но это взаимно, – только и бросила она. Длинное лицо Петку так и осунулось от удивления, но ей уже было не до него. К Тиамат, пусть пока уходит с императором – у неё найдётся иной путь, как находился всегда.

Чёрные мундиры растворялись в снежной дымке, как призраки, миражи ранних ноябрьских сумерек.

– Papa говорит, она любила эту сирень, – раздалось за её спиной. Гела обернулась. Маленькая княжна отряхнула шубку, усаживаясь поудобнее на скамье.

– Кто?

– Mama, – тихо сказала Богдана. – Papa любит вспоминать, как они посадили это дерево. Когда я ещё не была у неё в животике... Они часто сидели здесь и представляли, как мы будем играть, все вместе... Танцевать на балах, выезжать на охоту... А теперь mama смотрит на меня с облаков.

Шмыгнув носом, она задрала голову к лиловому, стремительно темнеющему небу.

– Я думала, что ты тоже, как mama... Что ты у-у-у-м-

– Не говори так, – вырвалось у Гелы. – Я в порядке. И не позволю случиться ничему дурному. После того, что мы пережили...

– Поэтому ты спорила с papa? Думаешь, на нас снова нападут твари?

– Не совсем, – ох, и трудно сейчас будет ей рассказать правду. Да и стоит ли? Помнила ли девочка вообще, как превратилась? Как подготовить её к факту, что перевернёт всю прежнюю жизнь?

Но лгать о таком было нельзя. Рано или поздно истина всплывёт наружу. Лучше, если это случится прямо сейчас, под её надзором.

– Нам пора поговорить, – вздохнула Гела, – Мне нужно объяснить тебе кое-что, но только, если ты пообещаешь хранить это в тайне. Сможешь, милая?

– Даже от papa?

– Особенно от papa.

Разговор их сплетался с шелестом голых крон, прячась от посторонних. Она села к Богдане, наклонилась с доверительной улыбкой. Теперь природа княжны стала явной: запах изменился от мыльно-плоского, кислого, как у всех лишённых, до густого, серного, горьковатого. Ещё не выраженный, он тем не менее уже имел характерный оттенок. У суккубов это был сладковатый мускус, у сатиров и кентавров – лошадиный душок, от ундин тянуло морскими водорослями. Пери пахли кровью...

Но аромат, шедший от девочки, был незнакомым.

Грозовое небо. Больше всего этот запах походил на влажный после дождя воздух; густой, землистый дух, напитанный озоном. Гела рассеянно погладила светлые волоски, перебрала прядки, мягкие, как воробьиные пёрышки.

– Что ты помнишь из того дня? Ну, понимаешь... Аварии?

– Боль, – прошептала Богдана. – Тревогу. Я как будто уснула, и стало так...

– Страшно?

– Нет... Хорошо. Как будто выпила целый графин лимонаду! Залпом! А потом стало легко, будто сейчас взлечу! И я...

– Превратилась, – деловито кивнула Гела. – Да, типичная картина.

Значит, убийств она не помнила. Славно. Хотя бы с этим везение было на их стороне.

– Ч-что? – голубые глаза удивлённо округлились. – Ни в кого я не превращалась! И вообще, доктор сказал, я совсем-совсем больна-

– Враки, – хмыкнула Гела, – Никакая это не болезнь, детка. Да и никаких нападений на самом деле не было.

И, пока Богдана переваривала эту мысль, сняла маскировку – на миг, чтобы показать витые рога.

– Добро пожаловать в семью, кровь моей крови.

– ТВАРЬ?! Страж-

Крик княжны тут же заглушила её ладонь. Жёстко, но необходимо.

– Тише, – забормотала Гела, – Сейчас ты успокоишься и выслушаешь меня, как следует. Ты уже знаешь, что ты такое на самом деле, не так ли?

– Кха-кха!...

– Не говори, что не видела ни рогов, ни хвоста. И здесь нет твоей вины, – она смягчилась, отпустила хватку. Откашлявшись, Богдана удивлённо пощупала под шапкой, словно проверила рожки:

– Я, я... Н-не может быть... Я думала, мне привиделось...

– Но это правда. Великая Мать одарила тебя Даром, – покачала головой Гела. – Во благо или нет, это мы ещё выясним. Бояться этого не нужно, но малолетним демонам всегда приходится нелегко.

– Я не...

Нижняя губа у девочки задрожала. Осознание всё ещё к ней не пришло, да и придёт не скоро. Тяжёлый груз пал на без того слабенькие плечи, согнутые под весом наследия короны.

– Но я Дракон Дракулешти!

– И в этом главная проблема, – кивнула Гела, помрачнев. – Ситуация у нас неважная, Ваше Высочество. Скажи, у тебя не раскрывалась маскировка?

– Так это... магия?! Эти... рога! И хвостик, я видела-

– Ты кому-то об этом говорила?

– Нет, никому, – помолчав, тихо сказала Богдана. – Я д-думала, это сон. И испугалась... Гела, я правда злая? Я что, чудовище?

– Совсем нет. По крайней мере, не для меня.

Как бы ни думала Феодория, захотелось добавить ей. Вдвойне хуже, что Богдана попадает под мишень всей страны; родись она простым ребёнком, всё было бы иначе.

– Но другие считают нас чудовищами, это верно, – вздохнула Гела. – Кто-то ещё видел твой истинный облик? Может быть, говорил с тобой об этом?

– Только тот злой жандарм. Спрашивал про аварию, – задумавшись, девочка от скуки принялась рыхлить снег сапожком. – Но я ничего не говорила, честно-честно!

– Давно он приходил?

– Как только я проснулась. Papa говорит, он пришёл по приказу страшного дона Мандорфа... Вот ещё, разговаривать с ним!

– Конечно, за этим стоит канцлер, – Тиамат его побери. – Ты ведь знаешь, что делает гвардия с такими, как мы?

– Я помню... О, Гела!

Вцепившись в рукав её платья, Богдана задрожала.

– Те гвардейцы в машине! Они тоже говорили про страшного дона!

– И, похоже, у твоего papa большие проблемы, – раздражённая, заметила Гела. – Знаешь, как называется то, что они пытались сделать? Государственный переворот. Этот... страшный дон хочет навредить тебе и твоему papa больше всего на свете.

– Вот ведь гад паршивый! – ахнула девочка, – Ну, я ему покажу!

– Ваше Высочество! Что это за выражения?!

Ругань сбила с толку обеих, окунула в прежний, ещё не забытый мир. Там, где была Великая княжна Феодории и обычная гувернантка. Не двое демонов, – только холод и прежняя дистанция...

Обе они вдруг захихикали. Смех перерос в хохот, почти истерический. Богдана надрывалась, дрыгая ножками, и Гела смеялась с ней от души:

– Ах ты, хулиганка! Где ты этого набралась?!

– Нестор всё время так ругается! А я столько всего стала слышать!

– Нестор, да, – утерев слёзы смеха, она, наконец, успокоилась. – Ты ведь знаешь, Нестор тоже из гвардии. Твой papa наверняка пригласил для охраны весь гвардейский состав.

– О, нет, – голос у ребёнка упал. – А если они навредят papa? И заберут меня! Страшный дон обязательно узнает, что я-

– Этого не будет.

Железными пальцами она стиснула Богдане плечи, посмотрела в испуганное личико.

– Ты отправишься на бал не одна. Я сама предупрежу твоего papa, – сказала Гела, – Но тебе надо научиться следить за маскировкой. У тебя ещё остался кашель, так? Доктор тебя обследовал?

– Он сказал, что у меня воспалились какие-то узлы! Сказал, оп... оп... Опцесс?

– Абсцесс, – она коснулась шеи девочки под шубкой, потрогала набухшие железы на затылке. – Да, неудивительно. Люди часто принимают кли за воспаление лимфоузлов.

До чего сложно объяснить ребёнку вещи, которые и не каждый взрослый поймёт. Но Богдана, казалось, понимала, послушно кивая. Новость приживалась в ней медленно, с тяжёлым принятием внутри.

– К-кли?

– Места, в которых хранится наша магия, – объяснила Гела. – Главное, чтобы наш доктор не вздумал их трогать. Он колол тебе микстуру?

– Представляешь! Опять тыкал своими иголками!

– И... как ты перенесла уколы? – в голос закралось опасение. Колоть аржентик внутривенно? Как Богдана вообще стоит на ногах, с её-то новой природой? Такой удар по организму...

Странно, но даже намёка на какие-то проблемы у девочки не было. Их вообще больше не было. Даже хрип в груди, прежде сильный, теперь почти был не слышен.

– Да... как всегда? – голубые глаза удивлённо захлопали, – А что такое, Гела?

– Н-ничего, – удивлённая, она совсем запуталась. Значит, аржентик Богдана перенесла легче, чем взрослые? И даже не сорвалась, не превратилась, когда боль стала невыносимой? Подумать только.

Мысль о ха-келлин теперь приобрела тревожный окрас. Гела знала немного высших, кто хоть как-то переносил влияние серебра. И, если на девочку действительно повлиял кто-то из Старейшин...

Что за сила таилась в этом крохотном тельце? Кому принадлежала?

– Если доктор Аппельбаум снова примется за уколы, – предупредила она, – На всякий случай зови меня, я что-нибудь придумаю. Но лучше бы нам обойтись без кашля, правда?

– Ка-ак?

– Пункт номер три, Ваше Высочество. Спокойствие, – поразмыслив, поняла Гела. – Думаю, и припадки, и кашель были вызваны подавленными чарами, а твои эмоции их усиливают. Ты ведь чувствуешь это, не так ли? Этот тихий гул под кожей, в венах, в твоём сердце. Когда злишься или радуешься слишком сильно... Он может усилиться и перебросить тебя в другой облик.

– И покажет хвостик? И рога? Взаправду?

– И не только. Потом я научу тебя управляться с ним, – улыбнулась она девочке, – Сейчас же ограничимся моей магией. Если чувствуешь, что этот гул становится громче, просто беги ко мне, и поскорее. Хорошо, милая?

Задумавшись, маленькая княжна медленно кивнула.

– И papa совсем-совсем нельзя ничего сказать? Потому что демоны – это плохо?

– Не думай об этом, – Гела погладила плечико в белом меху. – В своё время я сама сообщу ему. Хотя принять это будет непросто, так что...

– Дурацкая тайна, – вздохнула Богдана и показалась совсем взрослой. Как взрослеют дети, против воли втиснутые в клетку обстоятельств. Правда, у княжны эта клетка и не менялась – только сменилась с больничной постели на новое обличье. Стала жёстче, строже.

И всё же в этой клетке она была не одна.

– Зато это наша тайна. Общая, – Гела постаралась выдавить как можно более заразительную улыбку. – Ну, пойдём к papa? Ты наверняка здорово повеселишься на балу.

Взяв её за руку, девочка решительно направилась к дворцу. И только хитро улыбнулась:

– Пошли скорее! Пока этот гад не-

– А ну-ка прекрати!

***

Спешка ускорила обратный путь. Пришлось снимать и своё пальто, и шубу Богданы на ходу, быстро отдать лакеям, снующим в дворцовых коридорах. Подготовка к балу вовсю шла, и пёстрая масса народа кишела вокруг, занятая множеством дел. Звенели вазы, скрипели вытертые начисто бокалы, выносились стулья и тарелки с крохотными канапе.

– Две бутылки шампанского из хранилища, немедленно!

– У дамы в зале проблемы с платьем! Срочно нужна горничная!

– Кто забыл принести канделябры к Восточному столу?! Захотели порки?!

– Батюшки-святы, Ваше Высочество! Донна Палома! – узнала их одна из служанок. Это оказалась старенькая Милица, растрепанная, угловатая и красная, точно ветка, пылающая в костерке. Гела смутилась:

– Не обращайте внимания, мы торопимся. Послушайте, нам с Её Высочеством пора на бал-

Раздался звон – кто-то из неуклюжих лакеев разбил бокал. Посыпалась площадная брань, шлёпнула оплеуха. Стайка молодых пажей пронеслась с коробками салфеток, чуть не сбив Гелу с ног. Вздрогнув, она охнула, пытаясь перекричать гомон:

– Мне нужно попасть в зал вместе с ребёнком! Не знаете, с кем можно об этом поговорить?

– Уж не знаю, – всплеснула руками Милица, – Спросить-то спрошу, да, поди, не пустют. Двор-то пока гостей собираить, а государь явится опосля. Бал ему открывать, венценосному!

– Значит, зал уже открыт?

– А то ж! Уж и прибыли графья да баре! Да пойдём, – и служанка показала жестами: – Скорей, скорей, пока и княжну не угробили!

Они покинули коридоры, шагнули в арку, ведущую к парадной лестнице. Гела высунулась за мраморные колонны – и не поверила своим глазам. Дворец, украшенный, сиял, словно бриллиант, когда-то стыдливо прикрытый в шкатулке, но теперь – открытый нараспашку, бесстыдно великолепный, и нельзя было не остановиться, рассматривая его помпезный, праздничный вид.

О, какой великолепный это был праздник! Белоснежные перила украсили пышными цветочными букетами, делая лестницы похожими на живые клумбы. Серебряные детали рам и ручек начистили до ослепительного блеска, натёртые хрусталь и золото светились почти ощутимым огнём. Милица спустилась ниже, указала:

– Вон наш дворецкий-то, крутится, что твоя белка в колесе!

И верно, Гела узнала Качински, стоявшего в окружении лакеев с листком в руках. Должно быть, тот сверялся со списком гостей. Сегодняшний Качински тоже сиял, будто был частью обстановки, – курчавые волосы зализаны, на сюртуке ни складочки, а на руках форменные белые перчатки.

– Пожалуйте, пожалуйте, – кланялся он прибывающим. Гела заметила далеко внизу, через два пролёта парадной лестницы, открытые дворцовые двери, через которые уже прибывали гости. В синем их оконце, припудренном снегом, виднелись подъезжающие авто. Открывались дверцы, и из них одна за другой выплывали мужчины в чёрных фраках, протягивали руки – и являли миру своих спутниц в неземной красоты туалетах, усыпанных рубинами, турмалинами, бриллиантами и сапфирами самых высших проб.

Правда, в гражданском были не все. Среди шёлка платьев и сукна фраков мелькали и алые офицерские мундиры. Блестели золотые ордена в тон блеску изящных диадем, сияли лаковые сапоги.

– Там Баттари! – пискнула обрадованная Богдана, – Все шестеро! Можно мне с ними поиграть, Гела?

– Позже. Милица, это единственный вход?

– А то ж я знаю! Пойдите, да с Милошем покумекайте, – посоветовала служанка, – Только он сегодня больно строг, и мышки мимо него не прошмыгнёт!

– Милош, – ахнула Гела и вдруг сообразила. С Качински гвардейцы, но самого Качински можно заболтать. Сил маловато, но она может пожертвовать частью маскирующих чар. Как раз хватит на короткий гипноз.

– А, Ваше Высочество! И... донна Палома?

Спустившись вниз, они застали Качински врасплох. Среди роскошных нарядов она, верно, смотрелась дурнушкой; кое-кто уже открыто поглядывал в её сторону.

– Я сопровождаю, дон, – подсказала Гела – и глаза её незаметно обожгло жаром.

Чары подействовали быстро. Взгляд Качински поплыл, напряжение ушло, расслабило не по-мужски нежное лицо. Растерянный, он снял очки, захлопал длинными ресницами.

– Позвольте, но разве вы внесены в список? Распоряжение Его Величества-

– Задержалось, – слушай меня, шептали чары, слушай меня. – Считайте, мне позволено проходить с устного разрешения.

– О, раз так... Конечно, конечно! Проходите, не задерживайтесь!

Взгляд его ещё казался осоловелым, когда они возвращались ко входу в бальный зал. Похоже, с силой она переборщила. Качински пошатнуло, и Гела подхватила его под локоть, поставила, как куклу, к расписанной золотом стене.

– И постарайтесь не злоупотреблять шампанским, – громко сказала она, отводя подозрения. Теперь, если что-то и заметят остальные, то лишь посмеются над уже нетрезвым парнем, не более.

– Что ты с ним сделала? – поражённая, зашептала Богдана, – Это что, было колдо...

– Не сейчас!

– Ваше Высочество, – к девочке тут же подлетел маленький камергер. – Вас все обыскались! Скорее, скорее, Его Величество уже готов!

– Гела! – успела крикнуть княжна, но её уже уводили прочь, – и только светлые кудри мелькали среди чужих спин.

Послышались первые отзвуки оркестра. Толпа гостей понесла её вперёд шуршащим кринолиновым морем. Гела еле успела прижаться в угол, к лакеям, рассматривая зал, – и стараясь не замечать на себе не менее любопытных взглядов.

Убранство внутри её поразило. Над расписными фресками стен, в золоте и хрустале люстр, раскинулся потолок, выкрашенный в цвета полуночного неба. Вместо звёзд его украшали символы зодиакального круга, выполненные в виде золотых механизмов. Сложил руки в молитве Ангел, обнажил зубы Циклоп... Император, Жрица, Агнец, Лев, Шут, Орёл, Охотник, Змей и Дракон. Те же двенадцать фигур, что стали символами демонических Домов.

По коже пробежал мороз. Она знала, что церковь Хоа была – и неспроста – против гороскопов и зодиака, и только удивилась выбору лишённых. Фигуры незаметно придали ей сил, напоминая о цели. Словно двенадцать Старейшин, они наблюдали за ней, готовые судить согласно всем законам крови.

– Смотри, – донеслись шепотки, – Смотри, mon cher, сейчас будет открытие!

Под звон механизмов ночное небо распахнулось. Взмахнув гигантскими крыльями, дракон привёл в движение оркестр. За стенами, оказавшимися всего лишь перегородками, слышалось шипение машин; должно быть, позади стояли турбины, подведённые к автоматическому органу. Громогласно зазвучала труба, и придворный камергер объявил:

– Его Величество Раду V, Император Феодорский, Князь Софийский, Левенский, Надийярский и Армьезонский, Хранитель Северного предела и Соколиных гор и Властитель над Великим Штормовым морем! Её Высочество наследница престола, Великая княжна Богдана Александра!

Крылья дракона скрипнули, зацепились за какой-то скрытый крюк, и открылся парадный вход. Император чинно вошёл, улыбаясь гостям; сейчас он был в парадном офицерском мундире, венчанный аккуратной золотой короной. Светло-розовое платье Богданы было с тем же подтоном, украшенное лентой, полной орденов помельче. Держалась девочка и в самом деле превосходно – ни намёка на узкие зрачки, ни отголоска кашля.

– Это Её Высочество?

– Говорят, она ещё недавно не вставала с постели!

– Но ведь она выглядит совсем здоровой? Верно, то были происки врагов!

Завидев наследницу, ахнули многие. Кое-кто из них тоже был при механизме, заметила Гела. Ко ртам прижались не только руки в перчатках, но и стальные пальцы протезов, и на княжну уставились десятки искусственных окуляров.

Большая часть их была у офицеров. Живое свидетельство прошедшей войны... Мать, кажется, упоминала, скольких их собратья успели искалечить. Или, скорее, хвасталась. Не в правилах Лилит Бен-Картале пачкаться о фронтовую грязь, но Гела подозревала – нет, знала, что мать не могла обойти такое обширное пастбище для кормёжки. Впрочем, не только она была на той войне, если действительно была. В доме Орла говорили, что в боях побывали сразу несколько Старейшин, вышедшие оттуда со шрамами от серебра.

И всё же лишённые были более живучи, находя способ регенерировать металлом. Могло ли это вдохновить кого-то из Старейшин вспомнить ха-келлин? Показать людям, что никакие машины не защитят их жалкую плоть?

– Будь я на вашем месте, спрятался бы получше, – шепнули за её спиной, и она чуть не подпрыгнула. Показались седина и пенсне, часы со стрелками, вращающимися в обе стороны... Аппельбаум.

Проклятье.

– Что вы здесь делаете?

– То же, что и вы – забочусь о своей подопечной. И, как вы любезно напомнили, пытаюсь не трусить.

– Вам здесь нечем помочь, дон, – прошипела Гела. Невозмутимый, Аппельбаум поднял пенсне:

– Я врач, донна, а врачи привыкли рано замечать симптомы скрытого течения болезней. Кому-то стоит почаще напомнить вам об осторожности, – он обаятельно усмехнулся, снова играя роль безобидного старичка. – Позволите мне разделить вашу очаровательную компанию? Между прочим, вы явно здесь впервые, а новички без провожатого обречены.

– Я уже бывала на приёмах, – сказала она, но тут же о том пожалела. Что праздники в поместьях и особнячках таманских богатеев? Посиделки с наложницами, игры на мандолинах, обжорство южными фруктами. Ничто по сравнению с Империей.

– ...Мои верные подданные!

Зал встрепенулся. Император начал открывающую речь; голос у него слегка дрожал.

– Все мы знаем, что сегодняшний бал должен был состояться раньше. Однако в свете последних событий его получилось устроить лишь сейчас, – он оглядел гостей, словно ловя внимание каждого. – Сразу, как только я полностью убедился, что короне ничего не угрожает. Честь и хвала нашей доблестной Змеиной гвардии и правительству, что предприняло все меры по защите страны!

Грянули аплодисменты. Раду V чинно кивнул направо, группке людей, тоже сплошь в орденах. Гела узнала большинство. Тут были и Блашкевич, худосочный и усатый, как таракан, и министры Рутковски и Тодорович, чьи увесистые животы едва умещались в военные мундиры. Министр Элерди с волосами, собранными в экзотический хвост; оба Недич, под ручку, и граф Баттари с женой. Николетта Баттари сегодня особенно выделялась: насыщенно-изумрудное платье оттеняло зелень фамильных опалов глаз. На высоком лбу её покоилась диадема, обрамляя кудри, собранные в высокий узел. На шее крупное ожерелье императорского двора, на пальцах тяжёлые перстни... Всё и сразу, чтобы никто не сомневался в её принадлежности к Дому Драконов.

– Не смотрите в ту сторону, – посоветовал Аппельбаум, и она нахмурилась.

– Что там такого особенного?

– Сам господин Верховный канцлер! Если вы думали, что стоит опасаться гвардии, то вот её средоточие, – сказал доктор, – Будьте благоразумны, если не хотите попасться ему на глаза.

Во имя Матери, вдруг чуть не произнесла Гела вслух. Архивраг её народа, конечно, тоже был здесь – и совершенно отличный от того, что она ожидала.

В газетах его изображали по-разному. Статным красавцем, героем, защитником... Вовсе не тем, кем Альберт Уиллем Мандорф был в реальности. Он был поразительно невысок, ниже её почти на пять дюймов. Обыкновенно у мужчин такого роста обязано было появиться завышенное самомнение, и канцлер исключением не являлся. Во всей его позе не было и следа смущения от скромного роста, – напротив, плечи ровные, осанка безупречна, подбородок горделиво вскинут. А вместе с ним...

Верховного канцлера Мандорфа редко печатали в газетах крупным планом. Ещё реже снимали его в анфас, обычно довольствуясь одним профилем, и Гела сразу же поняла, почему. Левая сторона его лица была покрыта жуткими красноватыми шрамами, обрамлёнными сухими, сморщенными корками. Зрелище невольно напоминало змеиные чешуйки. Вот почему он Серебряный змей, подсказала невесёлая мысль.

Засмотревшись, она забыла об осторожности. Пока император продолжал рассыпаться в благодарностях, дон Мандорф внимал речи, но отвлёкся на крохотное мгновение – и внезапно заметил её.

Чужой взгляд ощутился кожей. Холодный, непроницаемый, он сверлил её, словно не веря увиденному. Глаза, тёмно-серые на передовицах газет, в жизни оказались карими. Гела никогда не видела таких холодных карих глаз, блёклых, как остывший пепел.

Странная эмоция плескалась в них, вовсе им не подходящая. Глаза расширились, и Гела вдруг поняла. Первая эмоция, что она у него вызвала, была ужасом. Зловещим узнаванием чего-то, ведомым лишь ему одному... И последующей яростью, жгучей и воинственной. Словно она, Галатея Бен-Картале, была самой смертью, что явилась за ним.

Словно только он, один-единственный в этом зале, видел её маскировку насквозь.

– Что ж, – провозгласил император, окончив дифирамбы, – За сим объявляю торжественный бал открытым! Давайте же насладимся этим вечером, как нашей победой над злом, господа! Ура!

– Ура! Виват императору! – зазвучали тосты, и зазвенели бокалы. Шампанское лилось рекой, и кое-кто начинал этим пользоваться. Она заметила министра Блашкевича с мокрыми тараканьими усами, подзывающего к себе лакея с целой бутылкой. Движения его уже были смазаны, развязны; стоявший рядом министр Рутковски только злорадно посмеивался, похлопывая его по плечу.

Канцлер всё ещё рассматривал её – слишком пристально, слишком долго, и ни о чём хорошем этот взгляд говорить не мог. Ноги в сапогах почти шагнули навстречу, но в последний момент остановились. Хотел ли он обратиться к ней? О чем-то сообщить?

А, может быть, у него есть сведения о людском облике Бинт-аль-Карталь. И тогда тебе крышка, идиотка.

– Мне нужно выпить, – буркнула Гела и быстро отвернулась к фуршетному столику. Она здесь только ради разговора с императором. И девочки. Конечно же, девочки.

Дали первый танец, старинный феодорский вальс. Император повёл первым, кружа дочь, и скоро к нему в центр зала присоединился министр Недич с супругой. Кавалеры спешно приглашали партнёрш; Рутковски подал руку графине, но та побледнела, как полотно, и смешалась с толпой. Ну и ну! Впрочем, охотниц до министра хватило – скоро он уже вальсировал с другой дамой, неуклюже двигаясь вслед за музыкой.

Пары находились стремительно, и скоро большинство женщин кружились в мужских объятиях. Вальсам Гела так и не научилась, но наблюдала за танцем, как заворожённая. Звенели механизмы, и лишённые двигались, тоже как будто вращаемые силой невидимой машины. Алые мундиры, вензеля, платья с глубокими вырезами, шеи в жемчугах...

Убийцы, подумалось ей, все они. Блеск пуговиц и жемчужин в украшениях был блеском демонских слёз. Напыщенные господа во фраках меняли дам, а где-то в Килике, должно быть, громили один дом за другим. Всё во имя их безопасности, пока звучит музыка. И она ещё печётся об их дрянном корольке, рискуя собой.

Ох, как там Нура и Али? А дядюшка и бабуля?...

– И она здесь?!

Мысли перебил чужой шёпот. Она заметила за плечом силуэт в платье: Баттари? Быстро же та перебралась на другой конец зала. С бокалом шампанского в руке, она вовсю шушукалась с Аппельбаумом.

– Вы сомневаетесь в нашем дворецком? Если он пропустил донну Палома, значит, имел на то все основания. Я слышал, был приказ Его Величества!

– Это всего лишь гувернантка, – поджала губы графиня, – И какая! Вы посмотрите на неё! Да она крупнее некоторых мужчин, а этот зад! Все только и будут обсуждать, как мы выпустили в свет это... Это... Кое-кто может и подумать, что у нас при дворе демон!

У меня для тебя сюрприз, мрачно подумала Гела. А вслух сказала:

– Не знала, что моя фигура так волнует вас, Ваше Высокопревосходительство. Похоже, вы беспокоитесь о ней даже больше, чем о здоровье племянницы!

Стоило отдать должное, сдержалась та отменно. Несколько любопытных повернулось на разговор, но донна Баттари и мускулом не дрогнула. Только тонкие губы сжались крепче, очертив у рта сетку морщин.

– Подумать только, – с прохладцей сказала она, – К таким внушительным параметрам приложен ещё и непомерно большой рот. Мне всегда казалось, что прислуге не место на светских приёмах, донна Палома.

– Разве мне не нужно следить за манерами ребёнка? Одна её ошибка, и у вас случится сердечный приступ, – съязвила Гела, – А в вашем возрасте такие волнения крайне опасны...

– Да как вы смеете?!

– Дамы, дамы! – вмешался Аппельбаум, – Попрошу без сцен!

Перепалка затихла. Обе они отвернулись, каждая – в своих мыслях. Шелестели пышные платья, вращаясь в танце отцветшими бутонами цветов. Гела вдруг поняла прелесть этого мира, так манившую Нуру. Да, она умела чувствовать изящество заклинаний, знала, как красивы бывают их собственные магические узоры. Но это...

У лишённых магии не было, и они создавали её вручную – музыкой, движениями, изяществом нарядов. Словно она не в дворцовом зале, но в красивой сказке, и вокруг – не те, кто желают смерти её народу, но – волшебные создания. Феи и ангелы из феодорских легенд, воздушные, неземные.

– Ну и платья, – цокнула графиня, – Какая жалость, что мода нынешней молодёжи совершенно безвкусна. Никакого корсета, а наклоняются так, словно о том позабыли. Они что, думают, что у дорогого Раду проблемы со зрением?

– А ваше, стало быть, отменное, – в глазах доктора сверкнули смешинки. – Как и вашего супруга, что внушает надежду за династию. Похоже, ветвь Баттари близорукость не страшна!

Пенсне его указало в сторону министра благоденствия. Достопочтенный граф Баттари уже насчитал глазами не одну пару грудей. Николетта Баттари вспыхнула:

– Мой муж никогда...

– ...О-о! – вмешались в разговор, – Так скоро, и вы уже перешли к сплетням?

Щёлкнули каблуки – к их маленькому кружку присоединился Качински. Бокал его уже был почти пуст.

– Ну-с, о чём здесь речь? Мне показалось, пахло спором?

– Мы говорили о танцах, – едко улыбнулась Гела, – Донна Баттари в них большой знаток.

– Ах, в этом не сомневаюсь! Но вы не танцуете, – сделал гримаску дворецкий, – Дон Рутковски испортил вам настрой?

– Как никто другой! Танцевать с Рутковски всё равно, что танцевать с ретивым быком, – закатила глаза графиня, довольная возможностью сменить тему. – Иной раз мне кажется, что я начну пьянеть от одного его духа рядом!

– А вот донна Недич так не считает, – хмыкнул Аппельбаум, – Похоже, её всё устраивает.

Сменились пары, и под руку грузного министра милосердия пошла Магда Недич. Муж её, министр веры, выпустил её крайне неохотно. Весь он словно продолжал тянуться к ней, не отходя слишком далеко, и механическая рука подрагивала, сжимая чужую, не женину талию.

Качински не сдержал ехидной улыбки, пригубив новый бокал. Злорадство шло его тонким чертам, придавая чуть-чуть демонического шарма. Из него вышел бы хорошенький инкуб, прикинула Гела.

– Как это называется, доктор Аппельбаум? Клинический случай запущенный?

– Сердцу не прикажешь, н-да, – почмокал губами тот, – Рано или поздно пресловутые бабочки в животе расплодят паразитов in intestinum.

– Вопрос, как быстро о том узнает болезный, – сухо фыркнула донна Баттари, – Всё ещё поражаюсь, как такой видный мужчина – и с этой...

Что ж, в наблюдениях она была права. Магда Недич и правда не обращала внимания на супруга. Он её хочет, это верно, подсказал демонский нюх. Она же закрылась. Тело холодное, нутро сухое... А, нет, уже не совсем. Поплыла, разгорается, и пахнет от неё, как от самки в течку.

Куда это она смотрит?

– Говорят, эта Недич путается с самим доном канцлером!

– О, я слышу в вашем голосе ревность, – усмехнулся Качински: – Что насчёт ваших бабочек, донна? Может быть, потравить их чем-то покрепче, чем шампанское?

– А вам, похоже, уже достаточно, – прошипела Баттари, но бокал взяла. Аппельбаум заметил вопросительный взгляд Гелы – и незаметно усмехнулся в усы.

– Ходят слухи... Знаете-с, старые планы... Когда-то Его Величество хотел ввести канцлера в семью, и наша графиня была наилучшей кандидатурой. Не женить же его на княгине Эржбете, в самом деле?

– Не приведи Всевышний такой парочки, – пробормотала Гела. Проследив за взглядом Недич, она в самом деле наткнулась на чёрный мундир. Канцлер не танцевал, обмениваясь рукопожатиями с офицерами.

– Как сказать, донна, как сказать. Брак, хоть и назван неблагозвучным словом, действует на мужчин весьма благотворно, – пожал плечами доктор. – Возможно, будь канцлер женат, и политика бы его смягчилась, нам всем во благо. А что теперь? Говорят, вокруг его романов ходит дурная слава. Почти зловещая...

Вальс, наконец, окончился. Пары распались, мимолетные, как и всё на этом вечере. Гела поймала взглядом две золотые макушки: император повёл дочь по залу, представляя то одним, то другим важным шишкам. Пора действовать. Гвардейцев и так стало подозрительно много.

Один из них подошёл к канцлеру, и она вдруг узнала эту фигуру. Петку! Приблизившись, он шепнул что-то на ухо дону Мандорфу, на что тот обернулся в её сторону, смерил прицелами глаз...

И, показав гвардейцам какой-то знак, резко направился в сторону императора. Внутри похолодело.

Что ему сообщили?

– Донна, вы хотели-

– Я помню, – шикнула она на Аппельбаума. – Как думаете, какие танцы будут дальше? Возможно, я смогу улучить момент?

– Тогда поторопитесь! Обычно император нарасхват, а здесь полно незамужних дам... Найдите способ отвлечь его, пока не объявили кадриль или чего похуже!

Она уже стремилась наперерез толпе. Среди светской болтовни колокольчиком звенел голосок Богданы:

– ...Донна?! Я не донна, а Её княжеское Высочество! Кто вы такой?

– Министр Элерди, Ваше Высочество. Мои извинения, не обижайтесь на старого дурака.

– Гела говорит, прежде, чем сказать, нужно как следует подумать! – услышала она. О, ради Тиамат! Почему сейчас, Богдана?!

– Прошу простить, о ком речь? Ваше Величество, может быть, вы-

– Ах, это донна Палома, гувернантка моей дочери, – макушка императора показалась совсем рядом. – Весьма ответственная особа, что спасла девочке жизнь. Подумать только!

Быстрее, быстрее. Локти пошли в ход, бесцеремонно распихивая расфуфыренных гостей. Канцлер Мандорф уже виднелся вблизи маленьким, мрачным пятном; чем-то он напоминал неказистый механизм двигателя за капотом блестящего автомобиля. Поступь его, твёрдая, каменно-тяжелая, у любого другого мужчины его роста смотрелась бы нелепо и смешно.

Вот только смеяться Геле совсем не хотелось.

– Пропустите, – шипела она, но вдруг её перехватили. Юная девица в золотом платье, по последней моде отделанном геометрическими узорами, возникла прямо на её пути.

– Прошу прощения, донна Палома?

– Извините, мне нужно идти, – бросила Гела, но незнакомка, как назло, не отступила.

– Всего минуту! Я только хотела поблагодарить вас, – начала тираду та, – За то, что спасли Её Высочество. Сам император сказал, что имел честь вас видеть, и крайне вами поражён. Столь высоконравственный поступок...

Этого ещё не хватало. Только сейчас Гела заметила десятки гостей, окружившие её кольцом. К девице присоединились и другие, посыпав на неё комплиментами:

– Да вы героиня! Гвардии есть, чему у вас поучиться!

– Скажите, так вы действительно видели демонов?

– О, какой кошмар, – взвизгнула девица, – К чему обсуждать эту мерзость!

– ...Ники? Ты уверена, что хотела представить мне эту гувернантку? Pardon moi, донна!

В ярости она развернулась, едва не потеряв чепец. Баттари подвела к ней одну из дам, пожилую, с гигантским седым париком, полных золотых шестерёнок – ещё один странный писк моды.

– Графиня утверждает, что мы знакомы, – прогудела та, – Что ж, в любом случае, я признательна вам за спасение короны не меньше государя.

– Премного благодарю, донна... Боюсь, не услышала вашего имени?

– Это же виконтесса Клеми, – услужливо подсказала графиня Баттари, показывая в улыбке мелкие зубки. Вдруг захотелось выругаться, да погрязнее.

– Ах, конечно, я обозналась. Приятно освежить воспоминания, донна!

– Признаться, совсем вас не понимаю, – растерялась виконтесса. – Ники, это и правда та дама, что у меня служила? Ты ничего не перепутала?

– Я, э-э... Прислуживала вашей сестре, – нашлась Гела, – Должно быть, в моём резюме случайная описка.

– Но у моей сестры нет детей, – виконтесса Клеми заметно покраснела: – Или вы хотите сказать, что в курсе о каких-то бастардах?! Неслыханная дерзость!

– Прошу прощения, я могла перепутать...

– Верно, – вдруг послышался за её спиной скрипучий голос, – У вас, виконтесса, есть дальняя родственница. Кажется, из Понти. Похоже, донна имеет в виду её.

Сердце упало. Она слышала этот тембр множество раз, из репродукторов и по радио... Гела не хотела оборачиваться до последнего, но знала, что это неизбежно.

Перед ней, протягивая ладонь, собственный персоной стоял Серебряный змей.

– А вот и вы, – не сказал он – ударил наотмашь. – Наша новая местная знаменитость. Донна Палома, правильно?

Вблизи, комично маленький, он выглядел на удивление галантным кавалером. Фельдмаршальский мундир оказался не просто чёрным: у воротника были алые вставки, на плечах и вдоль брючин бежали причудливые светлые узоры. Серебро, повсюду было серебро, дополнявшее и без того прохладную гамму его бледного лица. Серебряными были уголки воротника, предохранявшие от чар горло, и вышивка именных вензелей на белоснежных перчатках.

Самое опасное из её испытаний. Если она примет его руку, кожа немедленно покроется ожогами.

– Я польщена вашим вниманием, дон канцлер.

– Предпочитаю оценивать достойные заслуги, – кивнул он. – Могу я рассчитывать на танец?

Что?! С ней?!

Рука в белой перчатке показалась хищной лапой. Для чего ему это? Выставить себя на посмешище?

– Боюсь, персоны вашей величины с прислугой не танцуют, – сказала Гела, и в чертах напротив мелькнуло... нечто.

Страшное. Яркое. На щеке его надулся желвак, и она почти услышала, как скрипнули зубы. Вот, что за выражение лица присвоил себе тот жандарм – да и Петку, и многие другие.

– Прошу, – чуть глуше произнёс он, явно непривычный к отказу. – Здесь мы все подданные короны, так что не стоит беспокоиться. Ну же, донна, не бойтесь оттоптать мне ноги. Я, между прочим, тоже неважный танцор.

Словно назло, дали громкую, заливистую народную мелодию. Бажант, узнала Гела. Феодорский танец, вошедший в моду совсем недавно. Заливалась трелями скрипка, и сердце её сжалось: как часто эту мелодию играл дядюшка Йозеф...

Бажант, в отличие от остальных танцев, она знала. Несложные движения, простой ритм. А главное его удобство – руки дамы ложатся партнёру на плечи. Никаких прикосновений к перчаткам.

– Так вы принимаете приглашение?

– Как пожелаете, – вздохнула Гела и, собравшись, первая положила руки канцлеру на плечи.

Что ж, если он хочет проблем, пронеслось сердитое в голове, так и быть, он их получит.

Бравая мелодия понесла их вместе, в самую гущу кружащих пар. Шаг, удар барабанов, и они обошли друг друга по часовой стрелке, подняв правые руки. Главное в бажанте – держать ровно спину, как всегда учили в Килике. Представь, что на макушке у тебя нить, тянущая к небу... И живот, Гела! Что за живот! Подбери его, как следует!

Щёлкнули каблуки его сапог, и канцлер развернул оборот против часовой стрелки. Танцевал Альберт Мандорф точно так же, как и делал всё остальное: по-своему. Некоторые из движений были механическими, топорными, но изредка в нём проглядывало и непрошеное изящество, и лихая удаль.

– Ваше лицо кажется мне знакомым, – сказал он, когда барабаны сменились скрипичной партией. – Мы с вами не могли встречаться раньше, в других обстоятельствах?

– Надеюсь, что нет, – сглотнула Гела и мысленно добавила: во благо нам обоим. – Должно быть, вы меня с кем-то путаете.

– Верите в совпадения, стало быть?

– А вы скептик?

– Издержки профессии, – обрубил он, круто развернув Гелу вокруг её собственной оси. – Отчасти у меня аллергия на случайности. Видите ли, обыкновенно из них рождается хаос, а тот сеет панику, бардак, войны... Смерть, как закономерный итог. Так что называйте меня скептиком, если хотите. Я же предпочитаю считать это здравым смыслом.

Ещё удар, и она тоже стукнула каблуками туфель. Бажант – танец дерзкий, яркий, не для любителей плавных движений.

– Да и, как по мне, для прислуги вы высоки. Не проходили обследования на таможне? По феодорским стандартам ваш рост выше нормы.

– Феодория – большая империя, – натужно улыбнулась Гела, – В Надийяре, к примеру, ли... Люди в среднем выше, чем в Левене.

– Следите за статистикой?

– Скорее, умею быть наблюдательной.

– Полезное умение при дворе, – кивнул он. – И всё же я бы взглянул на результаты проверки. Как и обследование детекторами чар, которое вы не прошли. Знаете, лейтенант Петку крайне раздосадован.

От его тем стало не по себе. Так, должно быть, двигаются гадюки, выслеживая добычу: мягкие броски, незаметные хватки под личиной изумительной выдержки.

– Лейтенанту Петку следует сосредоточиться на охране, – отозвалась Гела, – В прошлый раз это окончилось не лучшим образом.

– Отчего же винить в том юношу? На вашем месте я бы обратился к любимым вами случайностям. Взять, например, текущее следствие...

Руки в перчатках сжались на её талии чуть крепче, чем положено этикетом – и всё же без наглости, мягко и осторожно. Не то, чтобы она хотела знать, что Верховный канцлер способен так держать женщину.

Ей вообще не хотелось знать что-либо об этом человеке. Мараться об эти руки...

– Совпадений в нём хоть отбавляй, – глухо произнёс он, и Гела ощутимо вздрогнула.

– Боюсь, мне об этом ничего не известно.

– Похоже, наши псы закона вас не прельстили, – поворот, и канцлер закружил её, повернул к себе спиной. – И всё-таки отказывать им не стоило. Возможно, они рассказали бы вам множество любопытных подробностей дела.

– В самом деле?

– О, вы удивитесь. Подумать только, множество погибших, – щелчок каблуков, – А вы и княжна практически не пострадали. Да и выписаны относительно быстро, с вашими повреждениями...

Большой палец его скользнул в ямку между мышц спины, невесомо погладил. Моргни – не заметишь. Гела обмерла.

– ...И уже сняли повязки?

– Доктор Аппельбаум немало мне помог, – пробормотала она. Ответ заставил канцлера неопределённо дёрнуть бровью:

– Чудеса феодорской медицины, однако. Совпадение ли, что в лазарете у вас зафиксировали разрывы одежды в странных местах? Да и это платье...

Пальцы в белых перчатках смяли ей складки на юбке.

– Один из свидетелей подтвердил, что видел тварь в похожем платье. Форменный голубой цвет, донна Палома. Как думаете, это тоже совпадение?

Пульс застучал в ушах. Ты в порядке, напомнил Зов, нельзя поддаваться страху. Страх уже однажды привёл тебя в таманский карцер.

– Это, простите, какой-то бред, – ровным голосом сказала она, – Должно быть, у вашего свидетеля проблемы со зрением.

– Он наблюдал из бинокля, – отрезал канцлер. – Да и задержанный сатир косвенно подтвердил догадки жандармов.

– Сатир? – ну и новости. Что за несчастного они делают козлом отпущения?

– Бешеное чудовище, что посмело напасть на мою сцену. Все поздравления Змеиной гвардии, – сухо сказал он, – Признаний мы от него так и не добились, но это ненадолго. Подозреваю, что здесь замешан сговор, и скоро следствие соберёт для этого все факты.

– Без показаний выживших свидетелей?

– А вы расскажете что-то другое? Что ж, в таком случае удивите меня, донна. Как думаете, почему следы когтей обнаружены лишь внутри салона автомобиля?

Чудовищно захотелось, чтобы лицо напротив перестало быть реальным, вернулось на кварц-проекции и газетные листы. И всё же оно было напротив, в каждой мелкой морщинке, в каждом отблеске больших глаз. Лицо человека, готового убить её без сожалений, если понадобится. Не боящегося ни чар, ни демонской мощи, вопреки всем законам природы.

Я сильнее его, напомнила себе Гела. Я всегда буду сильнее.

– Боюсь, я не следователь, дон канцлер.

– Я вам помогу, – ответил он, издевательски мягким тоном. – Судя по заключениям экспертизы, чудовище уже находилось в автомобиле. А, может быть, вовсе было среди пассажиров. Вам есть, что сказать на это, донна Палома?

– Всего лишь ваши домыслы, – процедила она сквозь зубы, – Нападение было, и я точно видела-

– Вот как? И откуда же? Вы слышали удар? – поворот, прыжок, и он только коснулся её бедёр: не смог бы приподнять, как другие танцоры своих партнёрш.

– Н-не могу сказать. В тот момент я занималась девочкой...

– Стало быть, тварь проникла в салон незаметно? Ну и ну, на редкость ловкое создание.

– От демона это ожидаемо, – сказала Гела, и канцлер Мандорф только фыркнул:

– Позвольте говорить, как ветеран войны, но – нет, отнюдь. При всей их маскировке, в момент атаки они имеют свойство запоминаться. Как видите, одна из них даже сделала мне памятный подарок.

Внезапно он улыбнулся, показательно широко, – улыбка вышла пугающей. Красные чешуйки натянулись на коже сухой коркой, обнажили неровные края. Гела отвела взгляд.

– Не все из нас одарены столь хорошей памятью.

– Следствие в любом случае её освежит, – поворот, маленький прыжок, полупоклон, – Жандармы всё ещё жаждут с вами познакомиться. Сегодня они молчат, но завтра, скажем, решат всё-таки вызвать вас на разговор. А послезавтра внезапно узнают...

Шаг вперёд. Танец потребовал приблизиться, и канцлер прижался к ней, тесно, почти грудь к груди.

– ...Что история о тёзке виконтессы Клеми – всего лишь моя маленькая шутка, – услышала Гела шёпот ей в шею. – И никем не подтверждено, что вы имеете право работать во дворце. Крохотная, но всё же ложь, донна Палома. Сдаётся мне, если потянуть за её узелок, можно распутать целый клубок новых совпадений.

Спокойствие, только спокойствие. Слишком завираться сейчас нельзя, показывать слабину – тем более.

– Интересно, почему вы первым делом подумали о лжи, – подумав, перевела она тему, – Тоже издержки профессии?

– Бросьте, только не разговоры о политике, – усмехнулся дон Мандорф. На долю секунд, с этой простой усмешкой, он показался почти... миловидным? Вот ещё глупости. Хотя безобразен он не был, если быть с собой честной: острые черты лица, аккуратная борода, ровный пробор – всё ему подходило, придавало чёткости линий. Так или иначе, опасное, обманчивое впечатление.

– Я не права? Кажется, кресло канцлера к искренности не располагает. Разве политику не свойственно лицемерие?

– Гибкость, – исправил её он, – И только глупец увидит в том недостатки. Политика подобна зеркалу, донна Палома. Изменись народ, и она вынуждена повернуться под другим наклоном, если не хочет утратить позиции.

– Пока не покажет своё истинное лицо, – глухо сказала Гела, – Однако кое-кто уже его видел. Знаете, гвардейцы в том авто были на редкость разговорчивы.... Думаю, государя бы весьма заинтересовали эти разговоры.

Хватка его стиснула её талию до боли. Рука резко скользнула вниз по позвонкам, сдавила поясницу. Страшно близко к основанию хвоста, да так, что она с силой закусила нижнюю губу. Ещё движение, и он сделает это. Поймет, если ещё не понял. Одно движение-

– Или вы бесстрашны, – пробормотал он, – Или отчаянно, непроходимо тупы. Не пытайтесь выиграть партию, которую заведомо проиграете.

– С чего вы это взяли?

– Иначе вам незачем испытывать удачу. Думаете, что я не в курсе ваших козырей? Поверьте, я осведомлён даже о тех, что скрывают мои коллеги по министерствам.

– Весьма вряд ли, – слабо усмехнулась Гела, – Но, увы, вам предстоит разгадать эту загадку самому. Занятие весьма увлекательное...

– Вот только развлечений я не люблю. Особенно бесполезных.

Резко наклонив её, Альберт Мандорф заставил прогнуться назад, склонился неприлично близко. Так близко, что тепло его дыхания ощутилось грудью через ткань. Гела подняла взгляд: над потолком, среди механизмов, змеились трубы шлангов с серебряной пылью. Прямо над её головой.

Кольца их словно сдавили ей хребет объятием канцлеровых рук. Весь он, этот мужчина, обвивающий собой намертво.

– По моему опыту, – сказал он, – Такие игры чаще всего превращаются в роковые обстоятельства. И чудо, если из них получится выжать красивые эпитеты в некрологе.

– Судьба, – с трудом выдохнула Гела, – Далеко не всегда обречена стать злым роком.

Блеск золотых механизмов скользнул в глубине карих глаз, – алчный блеск кровавого феодорского золота.

– Вопрос случайности, донна Палома. Вопрос случайности.

И он отпустил её. Не сразу, когда танец закончился – ещё пару мгновений он искал в её лице какие-то ответы на свои, не заданные вслух вопросы. Потом опомнился, помог выпрямиться, и лишним движением не показывая, что разговор их вышел напряжённый. Не веря случившемуся, Гела ещё долго смотрела ему вслед, когда он покинул бальный зал, исчез за резными дверями. Что за человек был Альберт Уиллем Мандорф? И человек ли вообще?

– Срочное сообщение, – услышала она от гвардейца неподалёку. Тот торопливо доносил министру Рутковски рапорт:

– Показания подтвердили, дон министр. Все основания готовить конвой.

– Славная ночка, – хмыкнул тот, допивая шампанское, – Работайте, братцы. Отчизна вами гордится, хе-хе!

Конвой?! Для кого?! Для неё?!

Подхватив юбки, она бросилась из зала прочь. Куда угодно, но дальше от этой золотой мишуры. Зловещее завтра наступало на пятки, пока Гела бежала из нарядного сегодня, оставляя все прежние цели. Пары за её спиной продолжали кружиться, как статуэтки на музыкальной шкатулке, беззаботные в своём неведении...

Промедление будет смерти подобно. Какая дура! Они всё, всё про неё знали, и заранее! К Тиамат спасение девочки, если и себя-то спасти она не может!

Ринувшись по ступенькам, она полетела к своей каморке в детском крыле. Собрать вещи, быстрее, и – в Килик, к своим, к её настоящей семье!...

– ...доволен? – вдруг услышала она голос, – Молись, чтобы не начали копать под Штефана!

– Тихо! Здесь кто-то есть!

Встревоженный слух внезапно уловил шаги. Испуганной, ей пришлось спрятаться за одну из колонн. Опять Штефан. Только не гвардия, не сейчас!

– Дурень, – продолжил тот, кто обвинял, – Не смей уходить от разговора. Ты обещал, что всё будет в порядке!

– Так и есть! Что нам грозит, кроме твоей истерики?! По-твоему, кто-то будет проверять погибшего, когда у канцлера в подземелье демон?

– А если дело не закроют?

– Закроют, и точка! Брось, я сегодня болтал с охраной канцлера, – доверительно сказал второй собеседник, – Говорят, этот Йозеф сейчас признается, и следствию конец!...

От звука имени в ушах зазвенело. Что есть силы Гела вжалась в колонну, дыша часто и надсадно. Нет, нет, нет, нет.

– У него и имя есть?

– Имя? Кличка, не более! Йозеф из дома Орла, как тебе такое? У него ещё и целая семейка, подумать только. Хотят подвязать сговор не то к дочери, не то к-

Мир остановился. Застыл, обращённый в оглушительный звон. Голоса стихли, как стих и звон бокалов. Умолк смех дам, садящихся в Дауэры, суета дворецких с пальто, последние аккорды в симфонии угасающего бала. Праздник заканчивался, тая в сумраке ноябрьской ночи...

И никто не услышал в повисшей тишине, как оборвалось её сердце.