21
Разговор с отцом не заставил себя долго ждать. Когда они успели с мамой всё обсудить, не знаю, возможно, по телефону, но как только он зашёл после работы, сразу позвал на «домашний совет». — А нельзя было сначала с родителями обсудить вопрос о приглашении друга, — естественно, акцент на этом слове, — чтоб не ставить нас в неловкое положение? Мы с мамой против его приезда в наш дом. — Марк, — мама укоризненно глянула в сторону отца. — Хорошо. Я — против. И давай договоримся, пока ты живёшь в нашем доме, мы тебя одеваем, кормим и содержим, ты живёшь по нашим законам. Соблюдаешь правила общежития в семье и выполняешь возложенные на тебя обязанности. Дальше как пожелаешь. Я не буду против, если после школы, став совершеннолетним, ты начнёшь самостоятельную жизнь. Нужна будет помощь в учёбе — мы поможем. Останешься здесь — изволь подчиняться. Вопросы есть? Я быстро отошёл от молниеносного шока, потому что ожидал подобного. Мама молча созерцала знакомый вид за окном, боясь повернуть голову в мою сторону. — Как скажешь, папа. Эти правила действуют до моего совершеннолетия? То есть, когда мне исполнится восемнадцать, я могу покинуть ваш, — тут уже и я не смог не сделать акцент на слове «ваш», — дом? Кажется, своим вопросом я пошатнул уверенность отца, который не ожидал от меня подобной дерзости. Конечно, он же думал, что я на цырлах буду бегать вокруг и клянчить милостыню для себя, несчастного и обиженного. — Не понял! Ты хочешь сказать, что можешь уйти посреди учебного года? — Почему нет? Я понял, что такой сын тебе, — снова акцент, — не нужен. Моё будущее тебя, — опять выделяю, — вряд ли волнует. Родственникам скажешь, что уехал жить на Украину, в бабушкин дом, и всем будет хорошо. Потерпите меня ещё несколько месяцев, и я вас больше не побеспокою. Если ты переживаешь за потраченные на меня деньги, то можешь выставить счёт, думаю, до конца жизни смогу с вами расплатиться. Хотя... Я не просил вас о моём появлении на этот свет. Видит бог, я не собирался этого говорить. Слова лились из меня равномерным потоком, будто готовил речь заранее. Отец, не ожидавший подобного, сжал лежащие перед собой кулаки, его лицо исказила гримаса ненависти. Мама закрыла руками рот, её глаза начали наливаться влагой. А я спокойно встал, показывая, что сказать мне больше нечего. — Сидеть! — громоподобный голос отца заставляет меня опуститься на место, а маму — вздрогнуть и оцепенеть. — Значит, думаешь — вырос и можешь так разговаривать с родителями? Щенок. Мы столько лет растили, занимались твоим воспитанием, потратили силы и здоровье, и ты смеешь так говорить с отцом? Мать совсем не жалко? Видимо, отец решил, что пора заняться моим воспитанием с другой стороны, потому что вмиг очутился рядом, рывком поднял со стула и замахнулся для удара по лицу. Защищаться не входило в мои планы, и я дал ему себя ударить. Подскочившая мама повисла на его руке, не позволив сделать очередной удар. — Ещё раз так сделаешь, не увидишь и меня тоже! — такую маму я никогда не видел. Наверное, так тигрица защищает своих детёнышей от опасности. Отец выругался в сторону и вышел. Следом ушла и мама, дав понять, что не согласна она только с рукоприкладством. Ну, так я это понял. Из морозильной камеры вытаскиваю кусок мяса и прикладываю к щеке. Красавчик. Два дня хожу как в воду опущенный. Кроме того, что родители меня не замечают, а я стараюсь выходить только на зов природы, когда их нет дома, по крайней мере, отца, появилась ещё одна угроза моей спокойной жизни. Кто-то из доброжелателей нашей французской группы выложил в Фейсбуке фотки из поездки. Собрал, выбрал лучшие, в которых явно уклон на наши с Жаном нежные отношения. Больше сотни разных фотографий и между делом — мы, как дополнение к Парижским приключениям. Красочно подписанные — голубки, няшечки, зайчики, котики. Всё, как положено, в лучших традициях. Или домах ЛондОна, но в нашем случае Парижа. Да уж. Это не каминг аут, это что-то похуже. Не думал я, что так скоро придёт моё всеобщее разоблачение. Начались звонки, сообщения от одноклассников, которые следили за нашей поездкой. Одни, те, что настоящие, поддерживали и всего лишь удивлялись, что я лихо маскировался. Другие — их было меньше, но жёлчь и подколки то тут, то там больно ранили, хотелось удавиться от навалившихся со всех сторон проблем. Третьи — группа поддержки Сары, эти гнобили на чём свет стоит, обвиняя во всех смертных и не только грехах. Таль просила не обращать на глупости внимания, всё чаще названивая и отписываясь от глупых подколок вместо меня. Звонок от Алекса застал меня врасплох. — Ты как? Спокойный, но в голосе чувствую заботу. — Живой, — отвечаю, ожидая новый вопрос. — Хочешь поговорить? Можем встретиться, я сегодня свободен. Не дав времени себе на раздумья, я тут же согласился. Алекс позвал меня на набережную Тель-Авива, что находится ближе к Яффо. Через приложение нашёл два автобуса, которыми быстрее смог добраться, и уже через полтора часа мы шли вдоль моря, любуясь заходящим за водную гладь солнцем. — Давай по шаурме? — предложил мой старший товарищ, и я, чувствуя сильнейший голод, молча киваю. — Живу, можно сказать, у самого синего моря, а бываю здесь крайне редко, — констатирую факт, вгрызаясь в свежую булку, смазанную хумусом и тхиной, сдобренную несколькими салатами и порцией прожаренного мяса. — А я часто гуляю вдоль берега, особенно когда хочу успокоиться. Но по утрам я люблю здесь бегать. Ты делаешь пробежки? Ты вообще занимаешься спортом? Как я погляжу, ты скоро скукожишься и будешь похож на сухарь — серый и бесцветный. Тебя что, дома не кормят? Или после французских харчей отвык есть средиземноморскую кухню? А может, после встречи с папиным кулаком, — кивает на гематому на моём лице, — ты объявил бойкот и голодовку? — Да нет, — рука взмывает к щеке, — ничего я не объявлял, просто аппетита нет. А что, так заметно? Сейчас Алекс выглядел расслабленным. Прищурившись, он мазнул по мне взглядом сверху вниз и уставился на горизонт. Ярко-оранжевый овал на глазах пропадал за линией, где ещё десять минут назад вода соединялась с небом едва различимой нитью. Теперь же розовый обод небосвода огромным, раскинувшимся на полнеба шатром обозначал, где заканчивается водная гладь. Прошу подержать недоеденную шаурму и быстро достаю гаджет, чтобы успеть запечатлеть тот самый момент, когда светило прощается с нами до наступления нового дня. Красивый, яркий, насыщенный кадр. Алекс, устроив на камне нашу еду, берёт из моих рук телефон и, отойдя на несколько метров, ловит за моей спиной последние лучи. — Ну что, пошли? Я рад, что он вытянул меня из дома на эти несколько часов. Просто пройтись, молча смотреть на движение и жизнь вокруг, вдыхать морскую свежесть, находиться рядом с человеком, который тебя понимает. Я очень рад и благодарен ему. Отослав лучшие фотографии в Париж, сразу получаю ответ и через мгновение — входящий. Неловкость тут же проходит, когда парень улыбнулся и отошёл в сторону, открыв свой телефон. — Привет, — шепчу в экран, где улыбается мой заяц. — Ты дома? О, вот сейчас вижу, — Жан входит во двор и быстрым шагом преодолевает расстояние до входной двери. — А где Элен? — спрашиваю, не заметив её в любимой беседке. — Она ушла в гости к подруге. У них очередные девчачьи посиделки. А ты сам к морю выбрался или с кем-то? — взмывает по лестнице и уже падает на кровать в «моей» комнате. — Алекс пригласил. Это в Тель-Авиве. Красиво, правда? Когда приедешь, будем гулять по набережной Хайфы. — Почему Хайфы? — Потому что мы будем там отдыхать — ты от Парижа, я от родителей. — Что, всё так плохо? Дань, может, мне не приезжать? Подождём, а там глядишь и... — Ещё чего! Я тут страдаю, а он «подождём»? Таль всё устроила. Они приедут за нами в аэропорт. Неделя отдыха без забот и головной боли. Я не хочу, чтобы ты видел лица моих родителей до того, как они сами не захотят тебя увидеть и принять. Жан щурится, строит мне рожицы, губки уточкой и бантиком, глазки-бровки. Ему по кайфу, что я тут распинаюсь и мучаюсь. Лежит, балдеет. — Ну скажи ещё что-нибудь, — просит, когда я обиженно замолкаю и пялюсь в экран. — Сам скажи. Ты что, совсем не скучаешь? — Хатуль! — надо же, запомнил (котик). — Я очень-очень скучаю. Я теперь сплю в этой комнате, где мы провели последнюю ночь, и я стараюсь вдохнуть остатки твоего запаха. Мне всё время кажется, что ты спустишься по лестнице и станешь рядом, помогая готовить завтрак. Или мы начнём турнир, кто кого перетанцует. Вечером я сажусь рядом с Элен, и мы вспоминаем, как ты пел, как впервые я услышал твой голос и запомнил его навсегда. А ты знаешь, что у меня на телефоне есть запись нашего разговора? Эй, ты чего? Плачешь? Ну всё! Я так не играю. Отвожу в сторону руку с телефоном и быстро смахиваю со щек свою слабость, никчёмный я человек. — Всё нормально, здесь просто ветер. — А... Ну да, ты же у моря. Покажи. Начинаю кружиться и, заметив за спиной Алекса, задерживаюсь, чтоб и он попал в экран. — Шалом, Жан. Каман сава? — заметив, что я делаю, подошёл наш бывший охранник-воспитатель. — Сава маль! — отвечает нам француз. — С вами было лучше, особенно вон с тем плаксой. Скажи ему, что от слёз появляются морщины. И вообще, я через несколько дней прилечу и накажу. Плохой мальчик, расстраивает меня. Ты тоже будешь с нами тусить? Алекс вопросительно смотрит на меня, и я подаю знак, что да. — Может быть, выберусь на шабат. Давай, мы ждём. Особенно блондинистый плакса. Прощаюсь, обещая снова набрать, когда буду дома. — Саш, ты правда, приезжай, когда сможешь. Соберёмся нашей маленькой компанией, познакомимся с Орли, это ж та мелкая, что встречала в аэропорту? И, кстати, у тебя девушка есть? Ээм... Вернее, парень? — Когда понял? — захват моей шеи сильной рукой произошёл внезапно, крепко, но не больно. — Да уж понял, шифровщик. Это ты про себя рассказывал историю в автобусе? Ну, про двух парней, что познакомились в поездке, а потом расстались? — Шерлок, у вас чутьё или дедукция? — И то, и другое, Ватсон. Ну так что? — Когда-нибудь расскажу. Давай я такси вызову, темно уже. С родителями не спорь. Им нужно время, — Алекс делает несколько манипуляций в приложении телефона, и заказ отправлен. — Если что, звони. Я всегда на связи. Ты ж понимаешь, у вас всё как-то быстро и спонтанно вышло, так не бывает. Если и бывает, то редко. Если вы друг друга нашли, значит, нужно ждать, терпеть и быть готовыми ко всем возможным неприятностям в мире. Ты готов? Машу головой в ответ, хотя сам себе мало верю. Такси подъезжает, и мы снова пожимаем друг другу руки. Алекс открывает мне заднюю дверь и подталкивает внутрь. — Ты же помнишь? Всё будет хорошо. Бай. Терапия закончилась. Море. Закат. Прогулка с человеком, от которого исходят флюиды спокойствия и умиротворения. Домой возвращаться не хочется. От слова совсем. — Скажи своему сыну, если уедет на блядки, домой пусть не возвращается. Вы что из меня дурака делаете? Я что, не понимаю, что он там будет встречаться-кувыркаться со своим французом? Отец кричал, стоя посреди гостиной, мама спокойно слушала, сидя на диване с ноутбуком на коленях, я тихо сидел в своей комнате рядом с собранным рюкзаком. — Ты долго будешь меня игнорировать, а ему потакать? Я не с мебелью разговариваю. Оторвись от ноута, или я его разобью к чёртовой матери. В приоткрытую дверь вижу, как спокойно мама закрывает крышку своей лучшей за последние годы игрушки и откладывает ноутбук в сторону. Складывает руки на коленях и смотрит на разъярившегося мужа. — Займись уже воспитанием, что ли. Или дай мне это наконец-то сделать. Сколько можно. Господи! Зачем я разрешил ему ехать в этот вертеп разврата? Кто мог подумать, что собственноручно отправлю единственного сына в этот Бедлам. Что ты смотришь? Иди! Вручи ему радужное знамя. Выражение лица у мамы было а-ля «Совсем крыша поехала?» Или «Не всех дураков война убила!» — Ты долго ещё собираешься веселить соседей? Может, уже прикрутишь своё радио и включишь мозги? Через приоткрытую дверь мы встретились с ней взглядом, что не укрылось и от отца. Хлопнув дверью, он решил, что от этого я или соседи меньше услышат. — Как тебе ещё объяснить, что при детях не выясняют подобные отношения и не устраивают сцены? Если, как ты выразился, это мой сын, то и не лезь его воспитывать своими древними методами. Ещё раз повторю: тронешь его пальцем — сядешь, а выйдешь в свободную от нашего присутствия жизнь. — Лариса. Давай поговорим спокойно, — голос меняется на более спокойный, диван скрипит под тяжестью отцовского веса. — Если только ты будешь говорить на полтона ниже и поймёшь, что наш сын вырос, и заниматься воспитанием поздно. Мы можем только подсказать. — Что тут подсказывать? Как предохраняться? Или какую смазку лучше использовать? — Марк. Оставь иронию. Мы не можем ему запретить, — мама понизила голос до шёпота, и мне пришлось стать у двери, прислонив к ней ухо. — Знаешь, может случиться так, что он разочаруется и поймёт, что это не его. Всем любопытно попробовать в этой жизни всё. Тебе не хотелось? — Ещё чего! — взорвался батя. — Мы с друзьями даже не знали об этих извращенцах. — Ну, теперь наш сын один из них, и мы должны набраться терпения, чтоб его не потерять. Дорогой, давай подождём. — Сколько, Лариса? Сколько? А если, как ты говоришь, он не разочаруется? — Тогда у нас будет два сына. Успокойся, давай искать положительные моменты из происходящего. — Два сына? Два пидора в моём доме? А как же внуки? — Ещё раз услышу подобные слова в адрес сына — заклею рот, ты меня знаешь. Многие без детей живут, без внуков прожить легче. Обойдёмся. Мне сын важнее. И хватит. Я дождусь когда-нибудь эту чёртову полочку в ванную? Или ты только языком умеешь работать? Эй? Эй-эй? Я не это имела в виду. Так. Прекрати! Дальше подслушивать стало неинтересно, да и неприлично. Мама начала смеяться, а отец, как всегда, потянул её в спальню. Подумав, что ещё мне нужно из вещей на неделю, решил, что самое необходимое уже в сумке, забрасываю её на плечи и уверенной походкой направляюсь навстречу своей любви.