Инсендио

Через несколько часов тревога отступила.

Порез Джорджа уже начал затягиваться, благодаря искусному зелью мадам Помфри. Марселла осталась в Больничном крыле, не желая отходить от него ни на шаг. Ее душу терзало гнетущее чувство вины — разъедающее, будто яд, медленно растекающийся по венам. Он был ее единственным другом, единственной опорой в этом зыбком мире, а она наговорила ему столько жестоких, глупых слов.

Все, что она наговорила — не имело смысла. Просто бред. Больной, бессвязный бред.

Свежая, пульсирующая темная метка иногда застилала ее разум густым туманом, подавляя волю и путая мысли. Марселла не была уверена, что может контролировать себя до конца, и это пугало ее куда сильнее, чем сам Воландеморт.

Джордж лежал на жесткой больничной кушетке, терпеливо дожидаясь, когда неприятное жжение в ране наконец утихнет. Его взгляд беспокойно метался по комнате, выискивая что угодно, кроме ее лица. Гордость и досада сплетались в его душе, создавая комок, сдавливающий горло.

Как теперь смотреть ей в глаза после всего, что они наговорили друг другу?

Но Марселла и не думала отступать.
Она сидела рядом, слишком близко, чтобы игнорировать ее стало невозможным. Ее светлые, почти прозрачные глаза неотрывно следили за тем, как медленно затягивается порез на его щеке, оставляя лишь тонкий красный след.

Девушка неуверенно, будто преодолевая невидимый барьер, подняла руку с колена и осторожно накрыла его ладонь своей. От неожиданности Джордж резко повернул голову и наткнулся на ее взгляд — настойчивый, полный тревоги.

— Прости... — ее голос прозвучал так тихо, что почти растворился в воздухе.

Джордж отвел взгляд, сжав губы.

— Это всего лишь порез, — отозвался он хриплым, спокойным голосом.

— Не только за это... — она на секунду закусила губу, будто не решаясь продолжать. — За все, что я тебе наговорила... — Марселла покраснела.

Джордж чуть приподнял бровь, а затем, криво ухмыльнувшись, негромко пробормотал:

— Это что, перемирие до следующего моего стояка? — попытался разбавить напряженную атмосферу Джордж. Его голос был легким, насмешливым, но в глубине глаз сквозило нечто другое — сомнение и напряжение, которые он пытался спрятать за юмором.

Марселла, сменив выражение лица со смущенного на возмущенное, резко вскочила со стула, гневно сверкая глазами.

— Все-все! Я пошутил, — парень, приподняв руки, торопливо остудил ее пыл.

Она уже собиралась сесть обратно, но в этот момент Джордж перехватил ее тонкое запястье, и пальцы мягко сжали ее кожу. Он чуть потянул ее на себя, и она неуверенно опустилась на край его кушетки.

В комнате повисло молчание. Марселла замерла.

Щеки снова вспыхнули — но теперь не от злости. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Как будто пытались запомнить каждую деталь: тонкие черты лица, изгибы губ, цвет глаз.

— Почему ты так реагируешь? — вдруг спросил он, голос прозвучал приглушенно, словно он не был уверен, хочет ли слышать ответ. — Я тебе неприятен?

Марселла распахнула глаза и медленно качнула головой.
— Нет... Джордж, ты... ты — мой единственный друг.

‎

Прошло три дня, но шрам на щеке Джорджа никуда не исчез. Тонкая багровая линия упрямо осталась на его лице, напоминая о случившемся. Она слегка поблескивала на свету, выдавая свежесть недавней раны, и, казалось, намеренно не желала затягиваться до конца, как будто хотела оставить свой след не только на коже, но и в памяти.

Когда Фред, прищурившись, с приподнятой бровью поинтересовался, откуда взялся этот новый «боевой трофей», Джордж даже не дрогнул. Он с непроницаемым выражением лица выдал ровным голосом, как будто заранее заготовил ответ:

— Первокурсники заехали мне заколдованной сосулькой по лицу.

Фред несколько секунд внимательно изучал его, явно раздумывая, стоит ли копать глубже, но затем просто расхохотался, хлопнув брата по плечу. История оказалась настолько нелепой и одновременно правдоподобной, что он даже не попытался задать лишних вопросов. Смех брата разлетелся по комнате, а Джордж лишь улыбнулся краем губ, зная, что тема теперь закрыта.

‎

Последний вечер до Святочного бала.

Когда Марселла вернулась в свою спальню после мучительно-долгого учебного дня, на кровати ее уже ждала длинная коробка с письмом от матери.

Она нетерпеливо сдернула крышку. Перед ней раскинулась роскошь бархатной ткани, темнее самых глубоких оттенков изумрудов. Прямой крой, овальное декольте, длинные рукава, прикрывающие руки до самого запястья. Открытые плечи. Дугообразный вырез на спине.

Девушка хорошо запомнила, с какой прической и украшениями она сочетает это платье. Нарцисса, ее мать, еще перед отъездом настояла, чтобы волосы были собраны в «французский пучок». Ключицы — должны оставаться открытыми. Из украшений — только серьги с крупными зелеными камнями изумруда.

‎

Джорджу достался старый, повидавший многое, костюм его старшего брата Билла — вещь, которая год за годом передавалась из рук в руки, теряя свежесть, но сохраняя свое предназначение. Темно-коричневый пиджак, когда-то, возможно, выглядевший элегантно, теперь казался чуть потертым на локтях и немного великоват в плечах. Белая рубашка, хоть и чистая, была изрядно заношена. Брюки, выполненные из той же ткани, что и пиджак. К этому набору прилагалась пара кожаных туфель — удобных, но явно повидавших немало школьных лет.

Фреду же перепал костюм Чарли, их другого брата. Он был в приглушенных красных тонах, словно когда-то ткань сияла яркостью, но теперь ее пылкость угасла, уступая место выцветшим оттенкам бордо. Воротник рубашки хранил слабый, едва уловимый аромат старого древесного одеколона, которым пользовался Чарли.

— Так с кем ты все-таки идешь на бал?

Джордж на секунду замер, словно собираясь с мыслями, затем, будто нехотя, ответил:

— Ни с кем.

Он даже не поднял головы, продолжая аккуратно складывать свой костюм обратно в почтовую коробку, в которой он прибыл, словно хотел как можно скорее избавиться от этой мысли.

— Молодец! Будешь как Рон, — усмехнулся брат.

Джордж тяжело вздохнул и, закатив глаза, недовольно бросил:

— Рон идет с Парвати.

Фред, который уже было отвернулся, тут же снова повернулся к нему с таким выражением лица, будто только что услышал величайшую новость.

— Рон? С Парвати? — переспросил он, его брови удивленно поползли вверх. — Ну, тогда ты будешь как Невилл, — добавил Фред.

— Невилл идет с Джинни, — буркнул Джордж, с еще большей досадой в голосе, словно эта беседа уже начала его утомлять.

Фред резко выпрямился, его глаза на мгновение расширились от шока, но всего через секунду губы искривились в ухмылке. Он хлопнул себя ладонями по коленям, затем громко расхохотался, запрокидывая голову назад.

Громкий, искренний смех Фреда наполнил комнату.

— Невилл — лев! — рычаще провозгласил он, вложив в голос всю театральность, на которую был способен, и снова рассмеялся, откинувшись на подушку.

Джордж, словно заразившись весельем брата, невольно улыбнулся и поддержал звонкий смех.

‎

Ночь медленно поглощала Хогвартс, окутывая замок темными, вязкими тенями. Вокруг царила глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь редкими потрескиваниями дров в каминах далеких гостиных.

Время было позднее, и Джордж повалился на кровать. Старый матрас под ним прогнулся вниз, и деревяшки кровати заскрипели по очереди. Именно эти звуки моментально усыпляли его после тяжелого учебного дня. Но в эту ночь он не мог заснуть.

Он повернулся на спину, заложил руки за голову и уставился в балдахин над кроватью. Долгожданный бал был уже завтра. Долгожданный? Он сам себе не мог признаться в том, что в глубине души действительно ждал этого события. Ведь он не был из тех, кто придает значение таким мероприятиям.

Но на этот раз все было иначе.

Он даже не мог понять, почему. У него не было пары, и, если быть честным, он даже не пытался ее найти. В отличие от многих, кто судорожно метался по школе в поисках спутника или спутницы, он просто ждал.

Ждал ее.

Хотя и знал, что это глупо.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Все внутри него сжималось от одной только мысли о том, как Марселла появится на балу. Как она будет выглядеть? В каком платье придет? Может, белое? Или темно-фиолетовое? Да, скорее всего, фиолетовое — он знал, что это ее любимый цвет. Он плохо разбирался в крое и фасонах платьев, но в воображении рисовалась картинка чего-то пышного, роскошного, возможно, с корсетом, подчеркивающим ее тонкую талию.

Джордж представил, как ее волосы мягкими волнами ложатся на плечи. Как она слегка прикусывает губу, сосредоточенно разглядывая свое отражение перед тем, как войти в Большой зал.

Она была как Дюймовочка. Не из-за роста, ее рост был вполне обычным — а из-за легкости, с которой она двигалась. Казалось, ее ноги едва касались земли, она скользила по полу, словно невесомая. Ее движения были плавными, точными, даже в Квиддиче. Даже укрощая неугомонный бладжер, она делала это с какой-то странной грацией. Джордж замечал это и раньше, но только сейчас, лежа в темноте, он осознал, насколько это завораживало его.

Он лежал в кровати и, повернувшись на бок, глядел на одинокую полную луну в темном небе над Хогвартсом. Белый свет разливался по стенам, по полу, очерчивая мягкие тени предметов в комнате.

Она напомнила ему Марселлу.

Что-то в ее свете, холодном и притягательном, отражало ту же загадку, которую он видел в ее глазах.

Каждый раз, когда он видел, как на ее лице появляется эта отстраненная, застывшая маска, он чувствовал, как в груди поднимается что-то тяжелое, неясное, но болезненно знакомое. Желание стереть эту маску, разрушить холодную стену, за которой она пряталась, было почти нестерпимым. Он не мог сказать, что именно тянуло его к ней — сострадание или нечто большее, но всякий раз, когда ее светлые, пустые глаза встречались с его взглядом, он ловил себя на мысли, что готов был сделать что угодно, лишь бы не видеть в них этого ледяного отчаяния.

Когда он понимал, что ей тяжело, ему хотелось прижать ее к себе и укутать в свои теплые объятия, спрятав от всех бед. Еще ни разу в жизни парень не испытывал таких смешанных чувств к кому-либо. Один только взгляд Марселлы будоражил его кровь и туманил разум. Ее светлые, серые глаза были одновременно пустыми и такими чувственными. Даже когда она молчала о своих тяготах, по ее глазам можно было прочесть все. Джордж с первого разговора чувствовал, что она скрывает мучащее ее сердце воспоминание. Он подозревал, что где-то под одеждой, на правой или левой руке, кроется метка Воландеморта, но всякий раз подумав об этом, отталкивал эту догадку. Парень, как и любой волшебник, боялся и отрицал возвращение Того-Кого-Нельзя-Называть.

В тот момент, Когда Джордж увидел темную метку на руке Марселлы, его сердце сжалось. Его сознание нахлынуло мыслями о том, через какие муки ей пришлось пройти, чтобы получить это проклятие. Он представлял, что она пережила, стоя перед Волдемортом, и как его взгляд, полон зла и мощи, пронизывал ее, когда он выбирал своих последователей. Эта метка — клеймо, которое несут те, кто связал свою судьбу с Темным Лордом, означала не только верность, но и безвозвратное разрушение человеческой души.

Марселла ненавидела жалость. Это была ее слабость, это было то, чего она не могла позволить себе, и уж тем более не могла позволить, чтобы кто-то другой испытывал это к ней. Ее взгляд становился твердым и отстраненным, когда Джордж по привычке проявлял к ней сочувствие. «Жалость для слабых, а значит, не для меня», — говорила она, и эти слова звучали в его голове, как громкое эхо.

Джордж так и не нашел для себя ответа на вопрос, могла ли Марселла убить человека. В его голове постоянно звучала одна и та же отговорка: «Она не способна на такое».

Джордж не мог просто стоять в стороне и смотреть, как эта тьма поглощает ее, не пытаясь остановить ее. Он чувствовал, как его сердце сжимается от страха, что если он оставит ее одну, она может стать чем-то, чего он не захочет даже представлять. Джордж знал, что если Марселла пойдет дальше этим путем, то остановить ее будет невозможно.

Каждый раз, когда он замечал, как Драко и его сестра шепчутся между собой в коридорах, его беспокойство усиливалось. Мысли о том, что мог поручить им Воландеморт, не покидали его ни днем, ни ночью. Спросить об этом Марселлу он не мог, а уж тем более рассказать Гарри о ее темной метке. Он не мог вонзить нож в ее сердце, после того, как с трудом вытащил его и залечил ее раны. Но своим молчанием Джордж подвергал всех большой опасности, ведь наличие клеймо на руке Марселлы означало только одно — возвращение Того-Кого-Нельзя-Называть либо уже произошло, либо готовится его приспешниками.

Джордж был готов на все, чтобы спрятать Марселлу от Пожирателей Смерти, но в этой борьбе он был поставлен в безвыходное положение, ведь даже семья Марселлы была частью этого темного мира.

Он закрыл глаза, стараясь сбежать от мрачных мыслей и размышлений.

Сначала Марселла привлекла его внимание в первый день этого учебного года, на поле для игры в Квиддич. Поразительным для него было то, как она выглядела в ярком свете солнца. Ее волосы, осветленные солнечными лучами, и ее лицо, слегка припорошенное осенним воздухом — все это казалось необычайно нежным и безумно красивым.

Затем, она приковала его взгляд на уроке зельеварения, где все, что происходило вокруг, казалось таким второстепенным. Ее глаза, пьянящие Джорджа сильнее, чем самый крепкий алкоголь. Эти глаза, спрятанные между густыми ресницами, обвившими их сверху как дуга, манили его, заставляя забыть обо всем остальном.

Он не мог избавиться от образа Марселлы, который продолжал жить в его памяти, даже когда она не была рядом. С каждым днем, узнавая ее все ближе, Джордж все больше ощущал, что не может позволить себе забыть все, что было связано с ней. Каждая деталь, напоминавшая ему о ней, была словно частью его мира — фиолетовый цвет, белые волосы, изумруды, вишневые губы, и белая роза...

Белая роза. С того самого дня, на уроке травологии, Джордж знал, что этот цветок вырос именно из-за его магии, пропитавшей почву через заклинание. Тогда он окончательно понял, что в его сердце живет что-то большее, чем просто симпатия к Марселле. Теперь он чувствовал, что на самом деле любит ее. И как бы это не казалось ему абсурдным — это уже стало частью его реальности.

‎

Марселла, устроившись поудобнее в мягких простынях кровати, наблюдала за танцующим пламенем в камине. Ярко-оранжевые волны огня напомнили ей о любимом Уизли. Почему-то ей казалось, что где-то в башне Гриффиндорцев сейчас сидит Джордж, в том же неистовом, беспокойном состоянии, что и она. Он, наверное, тоже не может уснуть, возможно, думая о ней. И эта мысль не отпускала ее.

В ее голове вновь всплыли воспоминания о том, что произошло между ними с начала учебного года. Одним из самых ярких образов был тот, когда Джордж остановил ее взглядом на уроке зельеварения. Это было больше, чем просто интерес — это было нечто, что перерезало ее душу, как горячий кинжал, оставив после себя болезненное, но неизбежное ощущение, что что-то в ее сердце поменялось. Марселла зажмурилась, чтобы вспомнить его карие глаза, светящиеся под мягкими лучами теплого солнца.

В голове всплыл еще один момент — тот день в Больничном крыле, когда они оказались в соседних палатах. Вспомнилось чудовищное удовлетворение, которое она испытала, когда Джордж сжег записку от Люциана.

Стоило ей вспомнить тот момент, когда Джордж спас ее во время игры в Квиддич, как по ее бледной коже мгновенно пробежались мурашки, заставляя сердце биться быстрее. Щеки ощутили жгучее тепло, словно ладони парня вновь дотронулись до них, как в тот день. По телу Марселлы пробежалась дрожь, ведь каждая его клетка вспомнила то, как ощущалось тело Джорджа под ней.

Она вновь открыла глаза.

Марселла, задумавшись, медленно провела большим пальцем по нижней губе. Ей все еще не был понятен поцелуй Джорджа, но ей так хотелось еще раз ощутить его губы на своих. Теперь, после того, что случилось между ними сегодня, она хотела ощущать его тепло везде — вокруг и внутри себя.

Джордж привлекал ее не только внешними данными, но и моральными качествами. Он был первым человеком, который относился к ней не как к предмету для достижения корыстной цели. Он действительно интересовался ее мыслями, ее внутренним миром. Для Марселлы это было невероятно ценным.

Теперь, внимание Джорджа Уизли уже не казалось ей тяжким бременем, как в первые годы обучения в Хогвартсе. Оно стало тем источником света, который помогал ей не только сохранять здравый разум, но и не потерять свою человечность.