Глава 6. Причины
Всего несколько типов хозяев могли вывести Осаму из себя: меркантильные заводчики вроде частенько захаживающего к ним в клинику гайдзина Фицджеральда с капризной сукой тибетского мастифа и безответственные идиоты, изъявляющие желание усыпить здоровое животное.
Первые вели себя по-хамски и громко возмущались, если их деньгозагребательному конвейеру по производству потомства, к примеру, ставили вакцину-дженерик местного производства вместо европейского оригинала. Единственное, что смягчало отношение Дазая к таким людям, — их рвение с точностью сапёров следовать данным ветеринаром рекомендациям, чтобы продлить жизнь питомца. Палка, конечно, о двух концах, но всё же лучше такая продажная забота, нежели то, что вытворяли вторые — заигравшиеся во взрослых дети с комплексом бога...
— Муха залетит, — беззлобно проворчал Мори Огай и едва ощутимо хлопнул задумавшегося ветеринара увесистой папкой с документами по голове. — Бумажки заполнил?
Осаму не вздрогнул: этот человек всегда появлялся в поле зрения внезапно — первое образование сделало его больше похожим на шпиона, чем на доброго доктора Айболита. С ленцой перевёл на принявшегося копаться в шкафу со скоросшивателями дядюшку расфокусированный и флегматичный взгляд и закрыл глаза, подперев подбородок перебинтованной рукой.
Бледный — скорее даже позеленевший — от почти что двух недель безостановочной работы, Дазай не нашёл сил ответить опекуну что-то в привычно-шутовской манере, а потому — промолчал.
Хозяин ветеринарной клиники вернулся из Нагосаки воодушевлённый и настроенный на изменения: заключил на конференции выгодные партнёрства, заказал пробники новых лекарственных препаратов и, конечно же, привёз несколько хитроумных хирургических трюков от коллег-американцев — так, на апробацию.
Дела находили себя сами: будучи трудоголиком с синдромом дефицита внимания, Мори просто физически не мог сидеть на месте, постоянно мельтеша то тут, то там. Эта его особенность, она помогала много где: чего только стоит одно ведение семейного бизнеса в довольно специфичной сфере. Но бытие «многоруким многоногом», определённо, негативно сказывалось на способности Мори отражать настроение людей вокруг него.
С момента выписки успевшего полюбиться сотрудникам ветклиники животного — огромного мейн-куна Тигра, пристрастившегося на пару с Осаму выпивать стаканчик-другой рафа со взбитыми сливками и сахарной посыпкой, — прошло недели две, если задуматься. И с каждым прошедшим с той даты днём Осаму будто терял все свои краски: не огрызался, не дерзил, не капал на нервы внезапными выходками. Он даже начал заканчивать рабочий день вовремя и приезжать ночевать домой вместе с Чуей, хотя всё лето предпочитал родным пенатам душевые в хостелах и ветхий диван в комнате отдыха клиники.
Племянник Огая снова закурил и пристрастился к сладостям, от которых у него всё лицо пошло неприятными бугорками прыщей. При этом он продолжал глушить литры кофе, игнорировал выписанные ему лекарства и, в общем-то, стал мрачнее тучи.
Бинты и антисептик из их домашней аптечки снова принялись испаряться с космической скоростью. Чуя жаловался на участившиеся приступы, начавшие пугать пациентов клиники.
Всё бы, наверное, и продолжалось в том же духе, если бы в один день ему не позвонил сначала старый знакомый, а за ним — обеспокоенный Чуя, попросивший отчима обкашлять возможность пристроить «шпалу» в клинику неврозов.
— Чего у тебя случилось, племянничек? — От безразличного взгляда карих глаз по спине нормального человека прошла бы дрожь, но Мори стоически выдержал его, лишь легонько наклоняя голову к плечу и прижимая к груди увесистую папку с документами и всевозможными чеками.
Ох, как же владелец ветеринарной клиники ненавидел бумажки! На учёбе ещё терпел, но вот после погружения в процесс усыновления просто не переносил их — буквально, до чесотки и сыпи на предплечьях.
Пятилетний Осаму оказался на попечении Огая, когда тому едва стукнуло двадцать шесть. Тогда ещё помощник прокурора прилетел в больницу по первому звонку дежурного хирурга. Как сейчас помнится, на дворе промозглый февраль, а он в три часа ночи в одних кроксах на босу ногу несётся на попутке в центральную больницу, чтобы узнать, что его сестра с мужем превратились в фарш от лобового столкновения с грузовиком, а их сын чудом остался жив.
В первые дни после операции Мори покрывался испариной, стоило ему только взглянуть на тощее, бледное тельце, закованное в гипс и обвитое множеством трубок, с этой несуразной кислородной маской на крошечном осунувшемся личике.
Потом, кажется, привык — да и племянник с каждым днём выглядел всё лучше. Но вот сказать то же самое о его психическом состоянии... язык не поворачивался.
Осаму, насколько Огай помнил, не был шумным, а уж тем более взбалмошным ребёнком. Если дети на игровой площадке резвились в кучке друг с другом, похожие на радостных щенков из одного помёта, то Дазай наблюдал за ними со стороны (внимательно, вдумчиво — одним словом так, будто что-то понимал в свои три года), лишь иногда присоединяясь к их забавам. После выхода из искусственной комы он, казалось, ещё глубже погрузился в себя, вовсе отказываясь говорить.
Ребёнок понимал всё без слов — слишком уж сообразительным был для своего возраста.
Огай долго искал подход к подопечному: был ещё совсем мальчишкой, точно так же, как и сам Дазай, оставшимся один на один с миром слишком рано. Ни родителей, ни старшей сестры, ни даже взрослого друга, на плечо которого можно было бы опереться в такой дикой ситуации, — спросить совета не у кого, можно надеяться только на себя, защищая от всех напастей не свою задницу, а хрупкую детскую жизнь, в один день расколовшуюся на «до» и «после».
— Ацуши не выходит на связь, — пробормотал ветеринар и спрятал лицо в ладонях. Улёгся прямиком на документы, сминая тонкие листы.
Мори поджал и без того тонкие губы и вздохнул так, будто ему снова позвонили старые знакомые, умоляя забрать нашкодившего малолетку из отделения полиции. Тот часто испытывал приёмного родителя на прочность: и воровал, и пропадал на неделю, а то и на две, оказываясь по итогу на другом конце страны. Дазай с детства отличался умом, сообразительностью и хитростью — однажды так заболтал сотрудника аэропорта, что он едва не пропустил ребёнка на международный рейс без документов.
Однако понимать чувства людей (да и свои собственные), судя по всему, этот великовозрастный ребёнок так никогда и не научится.
— Ты писал ему? Может что случилось.
Когда Осаму было восемь, Мори познакомился с Озаки Коё: совершенно случайно, стоит сказать. Отправился, значит, в отдел к кинологам, чтобы высказать всё, что думает о подготовке служебных собак, но встретил там не знакомого уже с десяток лет Хироцу, а молодую женщину с россыпью веснушек на лице и яркими огненно-красными волосами.
Огай опешил, очарованный необычной внешностью, а Коё очень мило покраснела, испугавшись несущегося на неё человека в форме. Диалог между ними завязался сам собой, когда сотрудник госведомства, прочитав сообщение от Осаму, выругался, совершенно не стесняясь в выражениях, а ветеринар уточнила причину столь сильного негодования, безмятежно протирая мясистое бедро огромного в сравнении с ней пса спиртовой салфеткой и готовя шприц с вакциной от бешенства.
Слово за слово, и Огай не заметил, как очаровался непосредственностью открытой Коё и влюбился. Они встречались семь лет; за это время и дети вроде как сдружились, и ощущение лёгкость от совместного времяпровождения появилась, и холостяцкая берлога Огая (благодаря женской руке) стала больше похожа на цивильный дом.
Мори почувствовал долгожданную свободу и расслабился, забыв о том, что племянник пережил в детстве.
Осаму, казалось, только этого и ждал.
— Не отвечает... И на сменах его нет. — Дазай принялся сгибать уголок одного из множества студенческих отчётов, которые ему следовало бы уже прочитать и подписать. — Хочу курить.
— Таблетки выпей, — фыркнул Огай и потрепал племянника по макушке. Успокаивающий жест родом из детства — мальчишка не давался обниматься кому-то, кроме матери, но, будучи грустным, подставлял голову под тёплую руку взрослого, как кот. — Чуя мне всё рассказал.
Двадцать четвёртого февраля, в десятую годовщину смерти родителей, Осаму вскрылся.
Дождался, пока все уйдут спать, залез в уже остывшую ванну, и прошёлся бритвенным лезвием вдоль тощих предплечий и жилистых бёдер. Если бы не сын Коё, то ли забывший в ванной телефон, то ли просто решивший побесить сводного брата внезапным появлением, Дазая бы уже не спасла никакая медицинская помощь.
Мори помнит, какими глазами задыхающийся от истерики Чуя смотрел на бледного Осаму, когда медики перекладывали того на каталки, чтобы отвезти в палату и сделать переливание крови. Впервые, наверное, Огай больше волновался за Накахару, чем за племянника: верил, наверное, что тот выкарабкается — не в первый раз уже, — а вот Чуя не привык к таким эмоциональным потрясениям.
Накахара не проронил ни слова, пока Дазай не очнулся: сидел в палате денно и нощно, прогуливая школу и отказываясь возвращаться домой. Он дрожал от голода и холода, но отказывался и от еды, и от жёстких шерстяных покрывал, целиком пропитываясь атмосферой больничной палаты: безнадёжностью, запахом антисептика и редкими визитами родственников.
Коё много плакала, волнуясь за детей, Огай же... он привык быть в подвешенном состоянии: оставалось только сбросить наваждение счастливой семейной жизни, чтобы вспомнить, какого это — бороться за каждый вздох родного человека.
Чуя спал, уперевшись лбом в больничный матрас и держа брата за руку, когда Осаму проснулся. Кажется, это случилось тринадцатого марта — Мори уже и не помнил того дня, честно говоря, только в память врезалась мысль о том, что племянник больше никогда не останется один на один со своими демонами.
— Что именно? — уточнил устало Дазай и принял почти что вертикальное положение, откинувшись на спинку стула. — Тот порошок — не моих рук дело.
Из приёмной доносились мелодичный голос вернувшейся из отпуска Акутагавы Гин, остервенелый лай нескольких собак (наверняка мелких, которых, скрипя зубами, соглашался принимать брат администратора, Рюноскэ) и фоновый шум — телевизор, клацание наманикюренных пальцев по клавиатуре, топот ног и цокот когтей по полу. Чуя отправился на заслуженный отдых куда-то в Европу: вроде как, собирался пересечься со знакомым из России и посетить несколько католических соборов вместе с ним.
— Что ты чужих котов пристраиваешь, — цыкнул Мори, берясь за спинку кресла и разворачивая его так, чтобы Осаму уставился ему в глаза. Шутки про наркотики были просто шутками — по крайней мере, владелец клиники успокаивал себя таким образом, надеясь на благоразумность племянника. — Это могло бы быть подсудное дело...
— Бла-бла-бла! — Осаму бы с удовольствием вздремнул на диванчике в комнате отдыха, перед этим вымывшись антисептическим мылом так, чтобы кожа противно скрипела и легонько так шелушилась от нарушения липидного барьера. — Пристроил ведь? И ту женщину не тронул, — ветеринар помолчал с несколько секунд и добавил: — хотя, честно говоря, очень хотелось. Такая тварь...
Огай закатил глаза, качая головой, и поставил Дазаю щелбан, на что тот ойкнул. Совсем как в подростковые годы, когда дядюшка начал давать Осаму подзатыльники, ловя того за курением противных смолистых сигарет: от них ещё потом долго и дурно пахло изо рта. Чуя, к слову, именно в тот момент и пристрастился к этой вредной привычке. Племянник же, как Мори мог судить сегодня, пробовал дымить просто из научного интереса.
Все дети хотят попробовать мир на вкус, потому и тянут в рот всякую дрянь, так ведь?
Дазай, по крайней мере, думал именно так, поэтому очень удивился записи на приём, числящейся, если он не ошибается, позавчерашним числом. С ёмкой такой припиской в журнале, сделанной витиеватым почерком Гин: «усыпить». Без описания проблемы, которая привела к обращению, истории болезни или хотя бы жалоб...
Женщина с растрёпанными локонами и наверняка острыми наманикюренными когтями, одетая в костюм с иголочки, опоздала на приём на пятнадцать минут. Осаму хотел было порадоваться тому, что кто-то подумал головой, но, хоть и с задержкой, на смотровом столе оказалась миниатюрная каркасная переноска с брелочком-сердечком на бегунке замка.
Ветеринар, чуя подвох, тщательно намыливал руки, долго натягивал виниловые перчатки и остервенело протирал металлическую поверхность стола ваткой, смоченной спиртом.
Клиентка поторопила его, и Дазай нехотя расстегнул замок переноски, из которой нерешительно показалась кругленькая пушистая голова котёнка с двумя уныло повисшими ушками. Кот — то был скорее подросток, чем малыш, но не больше полугода-восьми месяцев отроду — оказался активным и любопытным, пусть и немного зашуганным.
— Причина усыпления? — Осаму осмотрел кота, измерил температуру и вес, не забыв пропальпировать животик. — Визуально животное в норме. Есть небольшой недовес, но это решается дополнительной кормёжкой. Могу порекомендовать вам хороший гастро-корм...
Женщина, до этого что-то печатавшаяся в телефоне, не удосужилась от него отвлечься и пробормотала, что тот мешает ей спать и постоянно ест цветы, которые ей дарят ухажёры.
— Он дефектный, даже есть нормально не может, раз вы говорите, что его придётся докармливать, — произнесла она и бегло посмотрела на потерянного котёнка, мурчащего в тёплых руках ветеринара. — Давайте побыстрее усыпим, я тороплюсь.
— Вы уверены? — Осаму натянул самую сахарную из доступных ему на тот момент улыбок, внутренне закипая от негодования.
Как же он ненавидел людей...
— Да. — Ветеринар кивнул и, несколько раз проведя по спинке кота рукой, вернул его в переноску.
Дазай отошёл в подсобку за медицинским лотком, куда сгрузил расходники и два шприца, предварительно наполнив их физраствором вместо снотворного и комплекса для усыпления, и вернулся в смотровую, когда женщина противным тоненьким голоском попросила его поторопиться. Содрав с той визгливой суки деньги, Осаму не испытал ничего, кроме облегчения, прижимая к себе испуганного котёнка. Чуя, опубликовавший его фото в чате кошатников, в тот же день увёз малыша в новый дом; только вот сколько желчных реплик в сторону той клиентки он выслушал от злющего Осаму, вы бы знали...
— Имей в виду, если животное приносят на эвтаназию, его можно усыпить только по медицинским показаниям. Мы подотчётны, не забывай об этом.
— Забудешь тут! Всё равно компоненты не вскрывал, какая отчётность для физраствора-то? — шикнул ветеринар и развернулся обратно к столу, сгребая студенческие характеристики в одну кучку. — Весь сон прогнал разговорами о смерти, фу!
Перьевая ручка с чёрными чернилами, с которой Осаму так и не научился справляться так виртуозно, как это делал его опекун, и штампик с подписью нашлись в удобном органайзере. Пора покончить с бумажками, разнести их по указанным в бланках адресам и забыть уже про студентов-практикантов, как про самый страшный кошмар.
— Вот ты всё бурчишь, — Огай направился к выходу из кабинета: впереди ждал долгий и очень «увлекательный» вечер в компании бухгалтера, — а про Накаджиму своего так ничего и не спрашиваешь. У меня, — как бы между делом заметил владелец ветклиники, — новости есть. Но ты развлекайся, потом обсудим! — произнёс он весело и вышел из своего кабинета, хлопнув дверью.
Осаму закатил глаза, пробурчав под нос что-то нецензурное, и принялся за работу, то и дело отвлекаясь на телефон: может, Ацуши ответит на сообщение или хотя бы прочитает его?
Одна, вторая, третья... Счёт он потерял, кажется, характеристике на восьмой: дядюшка строго-настрого наказал написать что-нибудь нормальное, поэтому тексты получались однотипными и, на взгляд ветеринара, скучными — совсем, как он сам, если задуматься.
Откинувшись на спинку кресла, Дазай проморгался и уставился в потолок: серый и зернистый, ровно такой же, каким был три года назад, когда они наконец-то доделали ремонт в клинике и начали вести приём. Тогда...
Тогда всё казалось таким непривычным — каждый день полнился впечатлениями и историями. Казалось, некогда не то что сесть — даже покурить: клиентопоток в сравнении с нынешним, конечно, был таким себе, но Осаму только набивал руку, исследуя горизонты открывшихся ему возможностей, а потому щепетильно относился к каждому пуку пушистых пациентов.
Всё больше погружаясь в работу, ветеринар отдалялся от одногруппников да и с тем же Накахарой хорошо если разговаривал хотя бы за завтраком. Читал много, лекций слушал столько, сколько в ветеринарной академии не посетил за время учёбы на магистратуре, писал научные статьи бессонными ночами, чтобы набить себе цену... Совсем потерял счёт времени, одним словом, и не заметил, как пролетело два года: опомнился только на кладбище, стоя перед могильными плитами родителей с букетом незабудок в руках.
Кажется, тогда темнело: зимой в их портовом городе большую часть дня царила тьма. Влажный ледяной воздух не давал сделать даже осторожный вдох, ноги увязли в липком, смешанном с грязью снегу, а мысли — в жалости к себе. Осаму, сметя снег с надгробий родителей и поговорив с ними, долго шатался по кладбищу, рассматривая безликие надгробия и вчитываясь в имена почивших людей. Он находил в таком времяпровождении что-то успокаивающее, медитативное даже: когда-нибудь все окажутся в сырой земле, забытые и покинутые, но совершенно безразличные к одиночеству.
Одиночество шло за Дазаем по пятам уже второй десяток лет: ровно с того момента, как он проснулся в палате с незнакомым мужчиной, дремлющим на стуле у окна, весь перештопанный и закованный в гипс. У него что тогда за душой не было ни-че-го, что сейчас; кроме набившей оскомину работы, натянутых отношений с семьёй, таблетницы этой несуразной, с кактусом, и нескольких десятков попыток самоубийства на ум ничего не приходило.
Кому он вообще нужен с таким ворохом проблем? Может быть, пора перестать пытаться начать жизнь заново, и наконец-то покончить со всем? Из памяти будто сами собой стёрлись времена, когда он чувствовал себя счастливым: они, как песок, смешались с рекой сожалений, потеряв свои настоящие очертания.
Вернувшись домой за полночь, Дазай Осаму, к собственному удивлению, был встречен сводным братом, который так зарядил ему в челюсть, что та до сих пор, нет-нет, а ныла в непогоду. Они с Накахарой, как кошка с собакой, постоянно огрызались друг на друга, подлянки устаивали (особенно в подростковые годы), но до рукоприкладства никогда дела не доходило.
В этот же раз сонный Чуя, весь растрёпанный, одетый по-домашнему нелепо — в забавный серый свитер с оленем, который ему сам же Осаму и подарил на Рождество, — долго орал на него, не стесняясь в выражениях и периодически поколачивая. Дазай оторопело молчал, глядя в глаза брата, покрасневшие и влажные, будто у Накахары был конъюнктивит запущенный, который тот отказался лечить, ссылаясь на очередной науч-поп ютуб-канал.
— Ты — пидорас эгоцентричный! — Накахара тяжело вздохнул, поморщившись, а после — закашлявшись. Он не затягивать разговоры, а потому постарался вложить в простенькие на первый взгляд слова всё, что было у него на душе. — Почему ты всегда скрываешься от людей, которым на тебя не похуй?!
В какой-то момент Чуя, видимо, слишком громко произнёс очередной пассаж ругательств, и в коридоре, ведущем к спальням, заморгала лампочка. Осаму, отвлёкшись на это, не сразу понял, что крепко вцепившийся в его плечи дрожащими руками брат беззвучно заплакал, всё-таки не сумев подавить захлестнувшие его эмоции: смутную печаль, холодящую внутренности, и долгожданное облегчение, заставляющее подкашиваться вмиг ослабшие ноги. Дазай, смутно понимающий происходящее, боязливо и совсем невесомо погладил Накахару по голове одной рукой, другой осторожно прижимая его поближе к себе.
— Спасибо... — Ветеринар тогда не узнал собственный голос: заднюю стенку горла драло так, будто он болел гнойной ангиной, а в носу свербило, как во время цветения очередной травы, на которую у него с детства аллергия.
Все мысли о самоубийстве снова оказались заперты в глубинах сознания — вместе безустанно твердящими то, что в ту ночь, двадцать четвёртого, Дазай должен был умереть, а вовсе не его родители.
Огай и Коё, вышедшие в прихожую, когда братья, обнимаясь, дружно наматывали сопли на кулак, потом долго дразнили их за излишнюю сентиментальность. Только вот Осаму помнит, и как у дяди тряслись скрюченные пальцы, и как мачеха пила успокоительное на кухне, жалуясь на внезапную тахикардию.
Дазай вздрогнул помотал головой, возвращаясь мыслями в кабинет Мори: столько времени прошло, а потолок как был серым и шершавым, так и остался. Должно же в этом мире быть хоть что-то стабильное?
Сделав несколько коротких вдохов и длинных выдохов, ветеринар вернулся к заполнению документов. Рука немного подрагивала, из-за чего он оставил несколько клякс в отзыве на работу некоего Тачихары — всё-таки, ему действительно следовало выпить таблетки...
— О! — многозначительно протянул ветеринар.
Характеристика Йосано Акико оказалась последней: Осаму, игнорируя зудящие шрамы и ощущение грязи на руках, нетерпеливо перелистнул первые четыре листа, которые ему предстояло украсить своими каракулями. Адрес проживания, вписанный в квадрат торопливо, а от того коряво, был ему незнаком — судя по всему, находился в прибрежной части города, куда он старался не соваться из соображений собственной безопасности.
Мало ли, в какой момент захочется сигануть в море?
Забив название улицы в навигатор и кликнув на раздел с фотографиями, Дазай присвистнул: кажется, Накаджима не врал, говоря, что работает просто из нежелания сидеть на шее родителя.
— Дазай-сан?
В кабинет заглянула уже переодевшаяся в повседневную одежду Гин: худенькая и высокая, она была очень похожа на старшего брата. Белое платье полчёрктвало изящную, совсем ещё детскую хрупкость девушки — Акутагава пополнила ряды работников ветклиники, когда ей едва исполнилось восемнадцать, чтобы контролировать, как её братец принимает лекарства от какой-то хронической болячки (Осаму, честно говоря, не особо интересовался здоровьем коллеги).
Телефон Дазая мявкнул, заставив того быстро проморгаться, чтобы ни в коем случае не разреветься от переизбытка чувств перед младшей коллегой. Сердце в груди сбилось с привычного ритма: на экране высветилось уведомление от контакта «Ацуши».
— Привет! — ветеринар, сделав осторожный вдох, наконец-то смог улыбнуться. Он нетерпеливо махнул рукой, подзывая Гин к себе. — Заходи, не стой на пороге! Чего хотела?
— Мори-сан попросил характеристики разнести, — Акутагава, прикрыв за собой дверь, кивнула на лежащие на краю стола бумаги. — Вы закончили?
— Да-да-да, — ликуя, Осаму кивнул, — забирай! — едва ли не пропел он, всовывая в руки подошедшей к столу девушки пачку бумажек. — Адреса на этом листе, номера адресантов — тут. Спасибо тебе огромное! — Администратор, уложив бумаги в сумку-почтальонку, украшенную значками, косо посмотрела на обычно флегматичного ветеринара и торопливо юркнула в приёмную: видимо, торопилась домой.
Стоило двери захлопнуться, как ветеринар вскинул руки над головой в победоносном жесте и несколько раз крутанулся на стуле, улыбаясь так, будто он только что сорвал джекпот, выиграв в казино несколько миллионов йен.
Хотя, чего греха таить, его приз куда лучше каких-то там денег.
***
Затерявшийся среди множества жилых домов бар не мог похвастаться большим помещением со свежим ремонтом, мягкими диванчиками или изысканной кухней — вовсе нет, и отзывы от туристов и молодёжи подтверждали это. Там пахло сигаретным дымом, книжной пылью, горелым маслом. Вопреки всему перечисленному выше это местечко притягивало завсегдатаев, как яркий огонь костра — ночных бабочек: согревало душу хорошими беседами, теплило надежды на лучшее будущее, залечивало душевные раны мелодичными джазовыми стандартами...
Небольшое количество посадочных мест не становилось преградой для шумных компаний: часто люди спускались в сюда и без раздумий располагались на любых горизонтальных поверхностях — как были, в дорогих ли костюмах, шёлковых ли платьях или в потёртых джинсах. Ощущение защищённости от посторонних глаз и атмосфера вседозволенности располагали к безумным действиям, а безумие, как известно, — у каждого своё.
— Совсем как в старые-добрые времена, — выдохнул Мори, добродушно улыбнувшись одними уголками губ. Приглушённый свет от бликующей лампы создавал ощущение нахождения в допросной камере, от чего по спине мужчины то и дело пробегали редкие мурашки.
Расслабленный, Огай облокотился на спинку стула и поболтал бокал с виски: по полупостому помещению прокатился отзвук бьющегося о стенки тонкого стекла льда, звонкий и свежий. Сидящий напротив него Фукудзава Юкичи, в извечной своей юкате, ограничился зелёным чаем — держал чашку со всплывшей чаинкой двумя руками, грея замёрзшие ладони.
Мужчины смотрели друг на друга внимательно, изучающе: не виделись, наверное, лет сто, а от того молчали долго, вспоминая, каким может быть общество друг друга. Когда-то и они, как те два методично напивающихся за барной стойкой студента, проводили время вместе: праздновали выпуск из университета, после — обсуждали, наплевав на соглашение о неразглашении, ход очередного дела, а затем... потерялись в потоках жизни: Фукудзава подался в телохранители, а Мори поддержал желание супруги открыть ветеринарную клинику, вовсе исчезнув с радаров бывших коллег.
— Как был трезвенником, так и остался, — беззлобно поддел старого знакомого Огай, отсалютовав ему бокалом.
— Рад, что ты в добром здравии, — кивнул Юкичи. — Как дети?
Бармен, изредка отвлекаясь на гостей, натирал стаканы до блеска, то и дело глядя на приглушённый свет светильников через стекло: проверял, остались ли на нём отпечатки пальцев или следы от воды. Джазовый дуэт, стоящий на импровизированной сцене недалеко от барной стойки, наполнял помещение ненавязчивыми мелодиями: виртуозный гитарный аккомпанемент подчёркивал чувственность чуть хрипящего голоса молодой вокалистки.
Мори тяжело вздохнул и сделал глоток напитка, вяжущего язык — горького донельзя. Всё-то знает, чёрт из табакерки.
— Живы — и на том спасибо, как говорится, — покачал головой и поставил стакан на стол. Не лыком шит: — Твои? Шестеро — это нужно постараться.
— Пятеро, — поправил собеседник, наконец-то делая глоток чая. — Уже выросли. Одна у вас практику вот проходила, ждёт документы. Другие — кто работает, кто учится. Разносторонние.
— Неудивительно. — Мори сцепил руки в замок, мысленно вычеркнув информатора из списка надёжных. — Я хотел поговорить...
— Про Ацуши, — закончил Фукудзава. — Он много рассказывал про вас в последнее время.
Парни, сидящие за барной стойкой, заржали, один из них и вовсе смахнул стакан на пол — тот разбился, тонко звякнув. Бармен недовольно посмотрел на гостей, цокнув, и принялся за уборку.
— Интересно будет послушать, — Мори прикрыл глаза и помассировал виски. Всё-таки он стареет, пора бы прекратить уповать на былую работоспособность и ставить по два важных дела на день. — Куда он, к слову, пропал?
— Ногу сломал недели две назад, кажется, — Фукудзава бегло оглядел помещение, снова обхватывая ладонями глиняный стакан с чаем, и распрямился. — Запнулся то ли о собственную ногу, то ли оступился — не уверен. Один итог: телефон под колёсами машины.
Мужчины синхронно вздохнули, а Огай вовсе понимающе кивнул: если бы не воля случая, ни один из них детей бы не завёл — слишком большая ответственность.
Музыканты завершили программу и попрощались со зрителями, уходя со сцены в гримёрку: перерыв продлится до вечера, затем они вновь встанут на рампу и исполнят композиции, что уже ни раз звучали в стенах этого бара. И так изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год — рутина сжирает творческих людей, делая их рядовыми обычными работниками сферы услуг.
— Давно твой воришка благотворительностью занимается?
Хозяин ветеринарной клиники достал из кармана сложенный пополам стикер и протянул его старому знакомому. Тот вскинул бровь, но взял бумажку в руку, развернул и — Мори готов поклясться! — фыркнул бы, если бы не служебная выправка. Принялся что-то печатать в телефоне, но потом просто сделал фотографию и отправил её, снова сделавшись спокойным. Огай заметил только, что в глазах Юкичи пронеслось что-то неуловимо знакомое, что он видел сам, когда смотрелся в зеркало одним зимним вечером, — то ли неуверенность, то ли тревогу, то ли страх.
Ацуши вырос у Фукудзавы на глазах: спокойным, ласковым и очень добрым. Он вверял себя людям без остатка, делясь с ними всем, что имел сам — будь то эмоции, последние деньги или списанная выпечка, — боялся причинить им вред и ужасно расстраивался, если кто-то грустил. Слишком ведомый, слишком доверчивый, слишком открытый.
Если бы Накаджима случайно оказался книгой, то стал бы сборником сказок для дошкольников, которые только учатся читать — он их, к слову, до сих пор очень любил. Этому ребёнку чужды жестокость и заговоры, хоть он и рос, впутанный в один из них.
Когда Ацуши вернулся домой за полночь, весь перепачканный и поцарапанный — помятый даже, Юкичи насторожился. Списав новые синяки и царапины на неловкость, Накаджима спрятался в своей комнате, а наутро упросил вернуть ему ночные смены в одной из точек кофейни в самом центре города. А затем...
Парнишка расцвёл — иного Фукудзава, каким бы закостенелым циником он ни был, попросту не мог сказать. Рампо и Акико следом за ним заметили неладное и, вместе с приёмным родителем, принялись наблюдать за тем, как Ацуши улыбается, переписываясь с кем-то, подолгу пропадает в центре города и алеет, стоит только кому-то оказаться в опасной близости от его телефона.
Ацуши влюбился. И не в кого-то вроде милой однокурсницы Люси Монтгомери, с которой они ни раз делали совместные учебные проекты, — в племянника Мори Огая.
Дазай Осаму настораживал Фукудзаву: тот был косвенно замешан во множестве мелкой и средней тяжести преступлений и не угодил за решётку только потому, что родственник вовремя дёргал за нужные ниточки — опытный кукловод с множеством должников, ничего не сказать.
— Осаму изменился, — Огай пристально посмотрел на собеседника и, помедлив, всё-таки добавил. — Сам знаешь, за гранью...
— Соболезную. — Юкичи помрачнел: столько раз просыпался на койке в реанимации, что сбился со счёта.
Внезапно ему стало важно возвращаться домой живым: там были дети.
— Дай ему шанс, — Мори допил до дна и встал с нагретого стула. Самостоятельно рассказывать о множественных попытках самоубийства племянника, а после — посещении проверенного, но несертифицированного психиатра... себе дороже. — Рад был увидеться, Юкичи.
— Приходите завтра.
— Созвонимся, — согласился Мори и, прихватив портфель с бумагами, вышел из бара на улицу.
Пусть лето и подходило к своему законному концу, пекло так и не сходило.